Увидеть счастье, умереть,
не породнившись в этом мире, —
не поклонившись и на треть,
во три погибели, в четыре
пропасти, — с судьбой,
с молитвой, с верой, с богом, проще — с
пять раз проклятой чередой
всего, что над собой возносишь.
Как будто крепость осадил
Гец Берлихинген и, в осаду
не встав, скомандовал: найди
хоть в волосах, хоть на груди,
хоть в заднице, хоть назади
гнетущую, как прыщ, досаду.
X.V.MMXXIII💊2❤1
А если бы в мире уже никого не осталось,
то я бы заметил, как многое я ещё помню,
и что не отлична от детства блестящая старость:
такие же страхи... А далее — сон в хлороформе,
как будто бы насмерть я душу свою не затискал.
Запеть бы мне Лазаря, взбираясь повыше на гору,
и там не найти ничего, кроме гейзера виски,
какого-то золота, какого-то давнего спора…
Твоими стопами, святая ирландская бедность, —
и чем отдалённей, тем ближе чудесные боги, —
я в мире иду и ставлю прохожих в известность:
там дальше печали и нету обратной дороги!
XXV.II.MMXXV💊2❤1
ОПЫТ РЕКОНСТРУКЦИИ
О, как душа нетерпелива,
охотлива до быстрых грёз,
а ты лишь начал с перерыва
и кончил излияньем слёз.
Чего-то хочется иначе
в стихах сложить, перевернуть,
как карту, детскую задачу —
найти к стихотворенью путь.
Мы разделяем путь на время,
из спешки вычитаем бег,
а главное не ценим в реме
о том, что сложен человек.
Послушай этих самодельцев,
они расскажут, что само
себе подсказывает сердце
чем именно оно больно.
И как мгновенно к ним приходит
давно забытая строка,
когда окликнут в переходе,
обматерят, как дурака.
Чем именно живут поэты,
когда и впрямь они живут,
а не сливаются в терцеты,
как с классиком обэриут?
Достаточно бывает стона,
разбуженного ночника, —
и расцветает эустома
в бумажном лепете клочка.
Да разве могут быть секреты
в стихе, написанном с конца,
когда выходят экскременты,
как у живых, из мертвеца?
Но творчество непостоянно
и неизведанны пути,
которыми к самим пеанам
дозволено нам подойти…
Подумаешь, накормят ложью,
сольют помои из окна
и все усилия приложат
для восходящего пинка.
Они уж даты прикололи,
придали лоска именам,
а ты всё радуешься что ли
случайно найденным словам?
Не позволяй им усомниться,
что между вами есть разрыв,
но трепещи, стенай, как птица,
ты, совершающий прорыв.
XXIII.II.MMXXV💊2❤1
В тот день, когда часы остановились
и жизнь почти закончила бороться
с сомнением, ничуть не сознавая,
что девушка, постигшая загадку,
уже потеряна, ещё не спасена,
тогда я понял…
XXVI.II.MMXXV💊2
В нежном возрасте
всегда говори, что ты уже взрослый,
что тебе под двадцать
и ты только закончил строить
путь к величию, стал хорошо жить
и разорвал свои муры-амуры
с какой-нибудь хорошей девочкой,
которая тебе только мешала;
и вот стоишь, Марко Поло,
перед неизведанной Индией, —
как бы: здравствуй,
котурн, Москва,
ночлежки, забегаловки,
дурные обеды,
словом,
всё,
что ничего не значит
и только усложняет
существование.
Тогда собой можно гордиться,
и вполне по праву.
XIII.XI.MMXXII💊2
Ах, столько труда ради нескольких стружек!
Расчётов, часов бесполезной работы,
и длинная цель расписных безделушек
встречает меня похвалой идиота.
Я верю в провал, потому что достоин
хотя бы ничтожного: спеха, радения,
а значит мне благо, что стих мой нестроен,
и сломанный ритм лишь тому подтверждение.
А если мне быть не рабочим отчаянным,
а видным художником, ваятелем деятельным,
что мне от красок, бурдою сгущаемых?
Точить бы мне лясы да плевы отсеивать.
XXVII.X.MMXXIII💊2
ОДИССЕЯ
Это снова как в детстве, это снова как в младости нашей —
перелеском дорог да оврагом до школы идти;
камышовая тропь, обгорелые балки да сажа,
из соседских окон мелодично играет Сати.
Обманувший себя уж никак не собьется с пути,
а ты вспомни теперь, сколь немного на счастье ты нажил,
как душа жеребцом изнывала под телом ладьи…
Но по прошлому, друг, не сумеет плыть коммивояжер.
Небеса! Небеса! Они так же невинно-пусты,
только жжёт синева всё сильнее и хочется веко
опустить, как пускают козла по голгофе пустынь.
Опусти же глаза, позабудь, что ты был человеком.
Так кончается труд, так сжигаются жизни мосты, —
так доволен ли ты совершенно удачным побегом?
III.XI.MMXXII💊2❤1
ЧАС
«Люблю часы ночного погруженья
я в самого себя…»
Райнер Мария Рильке
I
Ты жизни моей не знал,
но призывал к ответу
нежного; тот, кто спал,
не замечал рассвета.
Снова удар, удар,
и в мировом кошмаре
не замечаемый дар —
блик на хрустальном шаре.
Где я когда-то был,
ты уже всё изведал.
Не существует судьбы,
только победа.
Имя моё возьми
и растопчи как мусор,
нету родной земли
у Робинзона Крузо.
II
Кто-то осуществил
каждое из желаний.
Я не любил,
ждал страданий.
Радуюсь той беде,
в которой зижду.
Вдали от людей,
сплю и вижу
девушку, мягкий холм,
раненого солдата,
сгоревший дом,
шмат винограда.
Только освободи
от клятвы руки, —
или дальше веди
к последней муке.
III
Ночью тогда не спят,
когда некуда деться,
от головы до пят
спешат раздеться,
заживо на пол лечь,
жалеть, канючить,
выдергивать с плеч
терн колючий.
Ночью тогда не спят,
когда есть дело,
о котором шумят
всем членом тела.
Я не усну,
о чём-то больно
ковыряю десну
во рту невольном.
IV
Мальчик заговорил
году на третьем,
юноша закурил
в совершеннолетье.
Кто бы тебя узнал
в године ранней,
когда зиял
самопознаньем?
Чешется в ухе мысль,
что ты неведом.
Остановись.
Не иди следом.
Полную чашу пусть
пьют зюзи сразу, —
страстен и долог путь
дикобразий.
V
Веранда, ветка,
глаза — глаза,
всё было, детка,
как я сказал:
развеселились,
пошли кутить,
плоды упали
и стали гнить.
Птичка слетела,
а в клюве тот,
чьё ныне тело
в земле гниёт.
Не издеваюсь,
шучу, шучу.
И я сознаюсь,
что жить хочу.
VIII
Иных животных
прекрасна спесь,
из первородных —
годная смесь.
…Как полюбила,
дала приплод,
не истребила,
наоборот:
соски сияют,
на животе
щенята лают,
грызут везде.
А тот отбился,
от всех отстал,
не пригодился.
Я и отдал.
IX
Что от меня останется,
кроме того,
что мне не нравится?
И-го-го.
В последнем ржании
у лошадей
есть подражание
словам людей.
Не повторяючись,
как прокричу,
что я отчаиваюсь,
когда молчу?
А замечательно
в еловый гроб
положат тщательно
натёртый лоб…
VI.VI.MMXXV💊2❤1
Беззащитная осень и иссиня-бледная смерь,
золотых куполов отраженные в озере тени...
Как смешно убегать, как наивно и глупо смотреть,
как дряхлеет мечта, уподобившись царству растений.
И опять холода, и опять из души запустений
никуда не уйти и не вырваться к воздуху впредь,
задыхаясь в аду замурованных страхом владений
навсегда, навсегда... навсегда, навсегда умереть?
О гранитная ложь, облаченная облаком пыли,
неужели и сон только вымысел страхов людских?
Чьи-то руки дрожат, чьи-то губы почти что остыли...
Я не вижу себя, я не вижу себя и других.
Помогите же мне, помогите из этой пустыни
оторваться, уйти, утонуть в поцелуях простых.
XXVI.IX.MMXXII💊2❤1
Гули-гули мои, гули-гули,
вас, наверное, дети спугнули
или выстрелили из рогатки,
повредили румяные лапки.
А в Флоренции дети другие
и голубки у них не такие.
Здесь не хаживал мученик Данте,
да и не было вовсе на картах
этих голубей, этих погостов,
этих роз в безупречных коростах…
XVII.X.MMXXIII💊2❤1
Чем от ручья отличается —
знаю и руки кладу —
в чистое небо отчаяния,
в крёстную брагу, в беду.
Если вернёт сумасшедшая
в образ таимый меня,
быть мне и правда нашептанным
в эти немые края.
Если, беспутная, вспенится,
так, что в глазах зарябит,
значит, уже не изменится
мною оставленный след.
Если же, взором полонена,
выручит чудом глотка,
будет под корень восполнена
жажда нарцисса, цветка.
II.II.MMXXIV💊2🔥1
Оставь иглу, работница портная,
успеет саван скрыть мои глаза,
но прекратить смотреть на мир нельзя,
хотя и жжёт лицо слеза густая.
Красавица, девица молодая,
увидит ли через плечо, из-за
спины, как тянется к азам,
в последний раз себя переступая,
ещё один несчастный нежилец?
Увидит ли? и, слабого жалея,
стыдящихся не отведёт очей,
не спросит у прохожих: а зачем
он жил? и умер... ведь совсем юнец...
Альдонсою останься, Дульсинея.
XIX.X.MMXXII💊2🔥1
Христосика с собой не позову,
в какой бы не скрывался я кручине.
Но тяжело быть, други, одному
хотя бы в счастье, что уж тут — в кручине.
Но сколько зёрн росло в первопричине?
Одно, одно лишь выросло. К чему
мне столько страсти? Столько жён мужчине?
Но тяжело быть, други, одному.
И я молюсь: оставь меня в беде,
оставь меня, где зёрн не оставляют,
оставь, где ты. Я щёчками прильну
к тому, что солью только разбавляют;
ты только боль былую пробуди,
а если раны нет — я сам найду.
II.X.MMXXII💊2🔥1
Дует ветер,
скрипят деревья,
падают листья.
Ступает время.
Грядущей зимой
от меня останется
только сон.
XIV.IX.MMXXV💊2❤1
Здесь могло быть ваше стихотворение.*
+A(BBB)CCC-CC-CC
Третий проспект Неба, направо
*не является публичной офертой или предложением
+A(BBB)CCC-CC-CC
Третий проспект Неба, направо
*не является публичной офертой или предложением
💊2❤1
В благодарность за Дориана Грея
стихотворение, которое могло быть достойней
Несколько сонетов-впечатлений,
стихотворения о Regno d'Italia,
эстетизм и исповедальные опыты, —
вот и всё, чем мне запомнился Оскар Уайльд,
кроме сказок,
которые я обещал прочитать тебе,
но так и не выполнил обещание.
стихотворение, которое могло быть достойней
Несколько сонетов-впечатлений,
стихотворения о Regno d'Italia,
эстетизм и исповедальные опыты, —
вот и всё, чем мне запомнился Оскар Уайльд,
кроме сказок,
которые я обещал прочитать тебе,
но так и не выполнил обещание.
💊2❤1
FUSION
или же
Кривая стрела, летящая из охотничьего укрытия в крыло перелётной утки на поволжской границе, той, где сейчас зима
Воскресное песнопение,
в Америке выпал снег.
Стучи же, сердцебиение,
выстукивай этот век.
А ты-то чего? Пожалуйста,
как хочешь теперь живи,
но только уже не жалуйся
на горькие дни свои.
(молния)
или же
Кривая стрела, летящая из охотничьего укрытия в крыло перелётной утки на поволжской границе, той, где сейчас зима
I
Свидание — почти в пургу,
а нам не нужно.
Я стою на северном берегу,
ты — на южном.
Когда затвердеет река,
коньки надену.
Живопись Брейгеля: два дурака
бегут на льдину.
Нравится эта большая печаль,
зимний холод,
голос, который будет звучать
в сонный город.
Если споткнусь, не ищи рукава,
ждать не надо.
Только возлюбленная права, —
так и надо.
II
в Америке выпал снег.
Стучи же, сердцебиение,
выстукивай этот век.
А ты-то чего? Пожалуйста,
как хочешь теперь живи,
но только уже не жалуйся
на горькие дни свои.
Есть несколько непростительных
и страшных душевных черт;
мы слишком предусмотрительны,
чтобы стыдиться жертв.
Бывает, дойдёшь до талого
и крайне хрупкого льда,
душа отзовёт усталого,
а голос шепнёт: туда.
И, если не долго думая,
зажмурив глаза шагнуть,
судьба сумасшедших
не преградит ли путь?
III
До того настопиздела эта пустая затея,
что и холку мне жжёт омерзительным воплем галдея,
как её разберу, на минуту уставившись в ванне
на маслёнки в жиру, забродившие в памяти давней?
Это имя моё, называется, вывели в слово.
Натюрмортом умру в подозрительно грязной столовой.
Назови же его, не стесняясь уродства и жести;
если мало любви, значит много упорства и лести.
Это словно грибок, покрывающий медленно кафель.
Голубей, голубок, изучая обёртки от вафель,
всё равно ничего никогда никому не поможет,
помечтай, помечтай, а поэт эти мысли изложит.
Безобразная рвань, овдовевшая муза поэта
собирает стихи, из которых он сделал газету,
чтобы всем доказать, — как прекрасны аллеи и вздорны,
на которых открыл он мышления новыя формы.
Это он потерялся, замёрз, разменял свой полтинник
на чужие берёзы и безымянный могильник, —
точно, это стезя, чтобы гения вывела память
за границу страны, где набил он не руку, а палец.
Покрути у виска, если я клевещу и дурею,
сделай ссылку на то, что я Шилкиных не разумею,
если только неправ тот, кто это безумие помнит,
если только в рукав не закомкал себя уголовник.
Значит, я — и есть речь? Значит, незачем было учиться
волхованию лжи для того, что не может случиться?
Значит, я проиграл, где участвовать вовсе не должен,
значит, только сейчас я способен покинуть Поволжье.
Это — чудо и снег, разумеется, выбрали время,
чтобы старые пни до весны обнажили коренья,
чтобы чья-то душа, наконец, проявилась на плёнке
в форме шума, лица раздвоившегося, — шевелёнки, —
что же надо сказать, чтобы вляпаться в гиблое дело? —
а они, воплотясь, превратились в моё антитело;
на себя поделён, я стою за чертою недоброй,
ergo, голос и речь не всегда в знаменателе дробном.
XXII.II.MMXXVI💊2❤1