Душа, как талая вода,
застыла у конца карниза,
нас подпирает что-то снизу
и сталкивает навсегда
в свободный план, в невольный морок, —
отчаяние, смерть, беда, —
и мелких капель лёгкий ворох,
разбрызгиваясь на опорах,
теряется на пышных кронах,
а если отодвинуть шторы —
ни мутной лужи, ни следа…
Когда из жизни непрерывной
покинуть кто-то хочет круг,
он сталкивается с обрывом,
наскакивает на испуг
и всё-таки в своем усталом
эпилептическом саду,
как ножницами по лианам, —
Храпешко, — с дорогим и малым
он порывает на ходу.
XIX.I.MMXXV💊2❤1
ДВОЙНИК
I
Значит, мы для себя горевали.
Что поделаешь, муза нема.
То ли дело машины, трамваи,
люди, люди с утра дотемна.
Это я попросил в переулке
сигарету и фиг получил.
Это я из волшебной шкатулки
в детстве дьявола освободил.
И теперь, неуклюжий и ломкий,
первый снег — на устах, наяву
разрыхляется, тает колонкой,
обращается в пепел, в золу…
II
От автострады до Москвы
и, стало быть, в чужое небо
на самокате — через рвы,
прогалины — возьми, потребуй
себе космический билет
фантасмагории вселенной,
и далее — да или нет —
гори и падай постепенно.
Ты выучил язык, ты взял
за щиколотку, мальчик грубый,
ваяющийся матерьял,
определил черты и губы
и так раскрасил бытиё
ещё не виданной палитрой,
что хочется возжечь селитрой
все буквы в имени твоём.
III
Только им предстоит переправа,
остальным на распутье идти.
Есть у смерти особое право
ускорять, замедляя, пути.
Что расскажешь об этом ребёнку,
да и надобно ли говорить
«чем полней набиваешь котомку,
тем ловчее расходится нить»?
А они набивают потуже
и судьбу свою, и слова.
Дай им, милостивый ты Боже,
хоть успеть засучить рукава.
Не поверю, раз сам не увижу,
как воткнут одному под ребро
усик бабочки — вкрутят до грыжи,
и тогда Полосатый и Рыжий
проиграют своё зиро.
XXVII.II.MMXXV💊2❤1
БОЛЬНИЦА
«Как хорошо, что некого терять
и можно плакать.»
А.А. Ахматова
«Развинчиваются мозги.»
Ж.Б. Мольер
I
…Меня засасывает время
в какую-то свою игру.
II
Почему человек умирает,
задыхаясь в больничном саду,
а за улицей ходят трамваи,
пешеходы спешат и не лают
даже псы на ночную звезду
(будто вовсе не чуют беду)?
И никто уж ему не ответит,
почему за решёткой окна
мельтешит пожилой диабетик,
ждет привета, ответа, звонка…
Человек подчиняется воле,
даже самый смертельнобольной,
и не жалко ни сил и ни боли,
бог бы с этим, и чёрное горе
забываешь, раз машут рукой,
с тихой мощью зовут за собой.
А когда проверяют палаты,
циферблаты стучат, как лопаты,
но сиделкам нужна оплата,
что им старый, глухой, слепой?
Отсидеть бы, уйти домой,
отдохнуть от больничного смрада.
И за каждой больницей ограда
между любящими и толпой.
Боже мой, человеку надо
хоть посплетничать с медсестрой…
III
Всё кому-нибудь мешаешь,
все куда-нибудь спешат;
а когда ты умираешь —
как рыбёшку потрошат,
разрезают, зашивают,
галстук вяжут, чтоб не зяб.
В катафалке с дикой помпой, —
в чёрном платьице вдова, —
перевозят втихомолку
человечие дрова.
Что прикажешь, что закажешь,
то потом и будут петь
со свидетельством бумажным,
что ты принял свою смерть.
А на кладбище, как в парке,
сосны рослые шумят.
Только выиграешь в прятки —
а они уже едят.
Отпируют неумело
поминальный этот цирк,
никому и нету дела,
что тебя зашили в цинк.
IV
Снотворного пятнадцать грамм —
и снова чувствуешь весну.
Да здравствует больничный храм,
я, может быть, сейчас усну.
Сейчас январь или февраль
и сколько дней до темноты?
В катетерах течет печаль,
вливается до немоты.
А новых дел… вершина дня —
подняться без врачебных рук.
Шурши, мышиная возня,
грызи, как просо, мой недуг.
Не станет сил, сойду с ума,
пойду без шапки на метель,
и, может, энного числа
в снегу отроют мой портфель,
найдут часы, найдут тетрадь,
всё выяснит криминалист:
зачем мне было умирать,
я шизофреник иль артист,
затем составят протокол,
запишут сколько полных лет,
где хоронить решат потом,
проставят час, закроют стол
и выключат в дежурке свет.
Кремируют — сгорит душа,
повторно осыпаясь в снег,
и, как я воздухом дышал,
теперь дышать мной будет век.
Смерть пунктуальна. В нужный день,
хотя часы мои спешат,
она отрежет мою тень,
вернёт на место конфискат,
а через месяц отпоют
меня грачи по фонарям,
гостинцы с лавок заберут
и улетят к госпиталям.
Там новый спит уже больной,
милует сыпь свою Арган,
и тяжко дышит за стеной
чёрнорешётчатый туман.
И нет ни вести, ничего,
способного пробиться к мозгу.
Комета гаснет, телескоп
показывает лишь полоску.
Ладонь, коснувшаяся лба,
уйдет к другим, решив задачу.
А ты один. Белым бела,
тебя преследует судьба —
сокровищница неудачи.
Как чистый запах простыней
чужой июль, чужое лето;
ты провалялся до обеда
с разлюбленной мечтой своей.
Вставай, иди, сбривай щетину,
щипай ворсинки на носу,
и чтобы ни слезы в глазу;
будь хоть похожим на мужчину.
Откроешь газ и чайник скоро
вскипит. И тошно неспроста.
Но ни вины, ни приговора,
ни гаденького разговора, —
прокуренная пустота.
Оставь всё: вётлы со двора,
сухих людей, чужие ветки,
в них нет ни веры, ни добра,
ни огонька, ни сигаретки.
Уйдёшь от них и что с того?
А время, как поток, недвижно.
Но нет ни капли твоего
в прочитанных тобою книжках —
плотинах, дамбах и задвижках.
Пускай всё будет как всегда:
и ты один, и одинока
та женщина в конце бинокля,
танцующая как звезда.
Запеленают, заживут,
а зуб сгниёт — поставят пломбу.
А кровь похожа на мазут.
У мальчиков бывает зуд
в паху посереди апломба.
Но чем бы ни была болезнь,
а жизнь крепка и стойка к горю.
Итак, лети, мой стон, как песнь,
ревущая по плоскогорью.
XXIII.I.MMXXV💊2
Dulces Camenae
I
Чтобы дело было безупречно,
он и жизнь, и песнь свою разрушил,
и сказал в бреду противоречий:
золотое сердце, ты не нужно;
мудрые уста, вы иждивенцы
голоса заемного, чужого.
Для чего простому земледельцу
речь и гений, музыка и слово?
Мне бы только побродяжить в Андах,
по родным и греческим селеньям;
пусть меня укроют корибанты
от Октавиановых стремлений.
Или я... неужто не посмею?
Всё сожгу! И память, и страницы!..
...Мальчик мой, ведь победивший змея
будет славен волей и десницей...
II
В дворце темно и каждый шорох страшен.
Ещё чуть-чуть и сердце разобьётся.
Свет факелов почти дошел до башен,
проник в окно и показался солнцем.
Лазутчиков задерживает стража.
Толпа не докричавшись разойдётся.
Октавиан, чего ещё прикажешь?
Октавиан, ты заслоняешь солнце!
А, может быть, поэзия важнее
не более, чем слава государства.
Октавиан, ты не бежал сражений;
с фальшивым первенством и театральным братством
твой труд ценней моих стихосложений.
Октавиан, в последний раз мой, здравствуй!
XXIX.IV.MMXXIV💊2
Мы только ждём весомого стола,
чтобы свести лицо своё до точки.
Но глубже строк и зрения — источник,
тут оптика бы нам не помогла.
И, если я с замятого угла
смотрю на мир, не ведая ни строчки,
как мог первопроходец-полуночник,
писавший жизнь, не сжечь её до тла?
И, если не было известной связи
в его поступке, кто оставил книгу,
кто дал письмо, кто вывел нас из грязи,
кто пристрастил нас завистью великой
к чужим стихам и их многообразью?
Коверкая, пишу я, поелику.
XXIV.II.MMXXIV💊2❤1
Кто святая, а кто любовница,
мне расскажут глаза покойницы.
Если лёгкой рукой закрыты,
значит, не было в них обиды,
значит, сердце её способное,
как церковная выпечка, сдобное.
Если видно, что были тяготы, —
собирала она волчьи ягоды
и любовь ее была горькая
с Михаилами, Глебами, Борьками.
Мне такая всех больше нравится,
потому что она красавица.
А бывает, что пальцы дрогнули,
будто чёткие иероглифы
на ресницах покойной зажглись.
Это жизнь
не досеяна, не допашена,
оттого и венком уважена.
IV.IX.MMXXIII💊2❤1
Под козырьком прохладной ночи,
дай бог, не слипнутся глаза.
Кто мог подумать, что короче
мгновения не дни, не ночи,
а лишь упавшая слеза,
отца закрытые глаза.
Покойника долго любили,
ухаживали за ним,
и накрепко гвозди забили,
и в землю сырую зарыли,
пошли по делам своим.
XVII.XII.MMXXII💊2💔1
Всё повторяется опять:
река, уставшая блуждать,
в родное возвратится русло;
и с матерью ты ляжешь спать,
как в детстве, горестно и грустно
завоет ветер… Сна печать.
И снова распахнутся двери,
и в них Николочка войдет, —
ах, этот мальчик и не верил,
что чудо вновь произойдёт,
хоть Рождество… Такое время.
Отец подарки раздаёт.
А там не бабушкина кухня?
Пекутся споро пироги
и дедушка читает Кюхлю,
сбиваясь с тонущей строки.
— За здравие семейства ухнем!
Воспоминанья глубоки.
Попробовать мне дали тесто
и гости ужинать идут.
Сбежала ли моя невеста?
А что она забыла тут?
Я ухожу, меня не ждут, —
но для меня осталось место.
XII.IX.MMXXIV💊2❤1
Солнце встаёт. Собираются вещи. Уходят люди.
Засовом тяжелым запираются двери. Не плачут.
Не машут рукою. Вполоборота
не смотрят назад: уже не вернутся.
Что, время,
потери твои неужели так сладки? Забудут
о них через год. А память, кротовая память,
слепая и в старом берете, она не забудет.
Солнце встаёт. Собираются вещи. Уходят люди.
XXVIII.VII.MMXXIV💊2❤1
Мне и теперь не пригодятся
мои прогнившие полозья;
куда скользить, куда мне гнаться,
в какие сны — за млеком козьим?
Когда кувшины разбивала
и шалаши мои крушила
зима, на что мне одеяла
и гобелены в три аршина?
Я не могу, я не умею
или умею, но смогу ли
сравняться с молодостью, с нею
сходить с ума в вечернем гуле?
XVII.X.MMXXIII💊2❤1
Закрылась калитка,
качнулась ступень.
На сене улитка
и пахнет сирень.
А солнце в зените
стоит высоко.
Приветствуем, зритель,
на нашем кино.
Старик на обходе
бредёт не спеша.
В чужом огороде
не видно ежа.
Замедлилось время,
девчонка поёт.
Деревья, деревня,
клубника цветёт.
XI.II.MMXXV💊2❤1
Чем так любы хвоинки да камушки,
придорожные тропки да степи?
Я бывал здесь, в деревне у бабушки
попадался в такие же сети.
Что я понял и что не заметил?
Баю-баю жужжу, ау-аушки.
Оставайся же здесь, не потерянный,
не избитый и не затёртый,
ветру, небу, векам — поверенный,
ветру, небу, векам — подпёртый,
согибающийся от времени,
в человеческое — развёрстый.
Я уйду да подалее, нравятся
мне покинутые селения
только тем, что они как дарница —
без нужды, что они мгновение
только тянутся, только тянутся
из вагона стихотворения.
XVII.X.MMXXIII💊2❤1
Едва подёрнулась свеча,
последний образ отворяя:
сухую кладку кирпича,
заросший сад, засов сарая,
и птицы в небе пронеслись
с несвойственным,
нескромным писком, —
не высоко, но и не низко, —
от плача щеки затряслись.
О, не покинуть, не спасти!
О, вынести, забыть бы вскоре.
Не забывать. Вперёд идти
и сдерживать зубами горе.
XV.VII.MMXXIV💊2❤1
Так, обступая, ветрами колышет
сухой тростник за веру и за правду
иное время, иной прохладой дышит
и учиняет тростнику преграду.
И мы бредём в стезях недальновидных
такой же тропкою и палец подымаем
чужим ветрам уже, и дышим кривдой,
и слёзно о кончине умоляем.
XXV.XI.MMXXIII💊2❤1
Так просто, так сладко, так грубо, —
всего лишь струна сорвалась,
всего лишь обветрились губы,
в курятник лиса забралась, —
возвыситься в пухе и перьях
над тонкой, наивной чертой,
из страшного праха неверья
вернуться обратно домой
уже навсегда, чтобы что-нибудь,
как терпкое, крепко любить,
лечь набок и нежно бессонницу
вдоль лядвеями обвить...
VII.XI.MMXXII💊2❤1
А мой будущий сын, мой правнук,
мой потомок, каким он будет?
Я не спрашивал у гадалок,
не заглядывал, в ночь, на блюде
в безразличные к людям воды,
не раскладывал карты, что мне
эти домыслы и пересуды?
Я не стреляных птиц безумней,
мне не нужно столь наглой врали
на глазах моих, чтобы душу,
что там душу, часы украли,
пока я предсказания слушал.
Мне хотелось бы знать и только,
не забудут ли моё дело,
а забудут, — хоть кто-то вспомнит,
где покоится моё тело?
MMXXIII💊2❤1
Увидеть счастье, умереть,
не породнившись в этом мире, —
не поклонившись и на треть,
во три погибели, в четыре
пропасти, — с судьбой,
с молитвой, с верой, с богом, проще — с
пять раз проклятой чередой
всего, что над собой возносишь.
Как будто крепость осадил
Гец Берлихинген и, в осаду
не встав, скомандовал: найди
хоть в волосах, хоть на груди,
хоть в заднице, хоть назади
гнетущую, как прыщ, досаду.
X.V.MMXXIII💊2❤1
А если бы в мире уже никого не осталось,
то я бы заметил, как многое я ещё помню,
и что не отлична от детства блестящая старость:
такие же страхи... А далее — сон в хлороформе,
как будто бы насмерть я душу свою не затискал.
Запеть бы мне Лазаря, взбираясь повыше на гору,
и там не найти ничего, кроме гейзера виски,
какого-то золота, какого-то давнего спора…
Твоими стопами, святая ирландская бедность, —
и чем отдалённей, тем ближе чудесные боги, —
я в мире иду и ставлю прохожих в известность:
там дальше печали и нету обратной дороги!
XXV.II.MMXXV💊2❤1
ОПЫТ РЕКОНСТРУКЦИИ
О, как душа нетерпелива,
охотлива до быстрых грёз,
а ты лишь начал с перерыва
и кончил излияньем слёз.
Чего-то хочется иначе
в стихах сложить, перевернуть,
как карту, детскую задачу —
найти к стихотворенью путь.
Мы разделяем путь на время,
из спешки вычитаем бег,
а главное не ценим в реме
о том, что сложен человек.
Послушай этих самодельцев,
они расскажут, что само
себе подсказывает сердце
чем именно оно больно.
И как мгновенно к ним приходит
давно забытая строка,
когда окликнут в переходе,
обматерят, как дурака.
Чем именно живут поэты,
когда и впрямь они живут,
а не сливаются в терцеты,
как с классиком обэриут?
Достаточно бывает стона,
разбуженного ночника, —
и расцветает эустома
в бумажном лепете клочка.
Да разве могут быть секреты
в стихе, написанном с конца,
когда выходят экскременты,
как у живых, из мертвеца?
Но творчество непостоянно
и неизведанны пути,
которыми к самим пеанам
дозволено нам подойти…
Подумаешь, накормят ложью,
сольют помои из окна
и все усилия приложат
для восходящего пинка.
Они уж даты прикололи,
придали лоска именам,
а ты всё радуешься что ли
случайно найденным словам?
Не позволяй им усомниться,
что между вами есть разрыв,
но трепещи, стенай, как птица,
ты, совершающий прорыв.
XXIII.II.MMXXV💊2❤1
В тот день, когда часы остановились
и жизнь почти закончила бороться
с сомнением, ничуть не сознавая,
что девушка, постигшая загадку,
уже потеряна, ещё не спасена,
тогда я понял…
XXVI.II.MMXXV💊2