Почему-то с этим ассоциация:


О чем поешь ты, птичка в клетке?
О том ли, как попалась в сетку?
Как гнездышко ты вила?
Как тебя с подружкой клетка разлучила?
Или о счастии твоем
В милом гнездышке своем?
Или как мушек ты ловила
И их деткам носила?
О свободе ли, лесах,
О высоких ли холмах,
О лугах ли зеленых,
О полях ли просторных?
Скучно бедняжке на жердочке сидеть
И из оконца на солце глядеть.
В солнечные дни ты купаешься,
Песней чудной заливаешься,
Старое вспоминаешь,
Свое горе забываешь,
Семечки клюешь,
Жадно водичку пьешь.


Хлебников. 1897 год.

Синичка-кроха, мал-мала,
Была чудовищно мила.

Современный анонимный поэт.

День рождения Пушкина.

Кто знает, что такое слава!
Какой ценой купил он право,
Возможность или благодать
Над всем так мудро и лукаво
Шутить, таинственно молчать
И ногу ножкой называть?..

Ахматова. 1943 год

В день рождения Пушкина я могу сказать и говорю себе только одно: любить, знать, ценить, понимать поэта — это и есть быть русским всегда: и в дни славы, и в дни смятения, что бы ни случилось.

Верно и обратное: не знать, не читать и не понимать и не ценить его, особенно сегодня, — не быть русским, а значит, жить по инерции, жить своими фантазиями, не понимая, что происходит вокруг.

Вот так. Ни больше и ни меньше. Кому надо, тот поймет.

Пушкин — свеча во мраке. Его жизнелюбие, мудрость, юность, свежесть, юмор, красота, простота души — и то, как все эти его свойства отражаются в его произведениях, преимущественно, конечно, поздних, написанных после ссылки в Михайловское, — это пример и вдохновение современному русскому человеку.

Рядом с вечно юным, мудрым и смелым Пушкиным и сам становишься бодрее и смелее, даже с оттенком весёлости. И именно поэтому его так ненавидят враги России, поэтому с ним, давно почившим, воюют, как с живым.

Поэт! не дорожи любовию народной.
Восторженных похвал пройдет минутный шум;
Услышишь суд глупца и смех толпы холодной,
Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.

Ты царь: живи один. Дорогою свободной
Иди, куда влечет тебя свободный ум,
Усовершенствуя плоды любимых дум,
Не требуя наград за подвиг благородный.

Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд;
Всех строже оценить умеешь ты свой труд.
Ты им доволен ли, взыскательный художник?

Доволен? Так пускай толпа его бранит
И плюет на алтарь, где твой огонь горит,
И в детской резвости колеблет твой треножник.

1830.

И, в заключение:

Исполнилось твое пророческое слово;
Наш старый стыд взглянул на бронзовый твой лик,
И легче дышится, и мы дерзаем снова
Всемирно возгласить: ты гений! ты велик!


Но, зритель ангелов, глас чистого, святого,
Свободы и любви живительный родник,
Заслыша нашу речь, наш вавилонский крик,
Что в них нашел бы ты заветного, родного?


На этом торжище, где гам и теснота,
Где здравый русский смысл примолк, как сирота, —
Всех громогласней тать, убийца и безбожник,


Кому печной горшок всех помыслов предел,
Кто плюет на алтарь, где твой огонь горел,
Толкать дерзая твой незыблемый треножник!


Фет. К памятнику Пушкина. 1880.

Метет от редута свинцовой метелью,
Редеет бригада под русской шрапнелью.

Теперь уж и фланги огнём полыхают.
Чугунные чудища не отдыхают —
Из каждого хлещет жерла.
Никто не замешкался, не обернулся,
Никто из атаки живым не вернулся:
Смерть челюсти сыто свела.


Альфред, лорд Теннисон, поэт-лауреат. "Атака лёгкой бригады" (пер. Ю. Колкера).

Стихотворение хрестоматийное, входит в обязательную школьную программу. Как в России -- лермонтовское "Бородино".

The Charge of the Light Brigade

Half a league, half a league,
  Half a league onward,
All in the valley of Death,
  Rode the six hundred.
'Forward, the Light Brigade!
Charge for the guns' he said:
Into the valley of Death
  Rode the six hundred.

'Forward, the Light Brigade!'
Was there a man dismay'd?
Not tho' the soldiers knew
  Some one had blunder'd:
Theirs not to make reply,
Theirs not to reason why,
Theirs but to do and die:
Into the valley of Death
  Rode the six hundred.

Cannon to right of them,
Cannon to left of them,
Cannon in front of them
  Volley'd and thunder'd;
Storm'd at with shot and shell,
Boldly they rode and well,
Into the jaws of Death,
Into the mouth of Hell
  Rode the six hundred.

Flash'd all their sabres bare,
Flash'd as they turned in air
Sabring the gunners there,
Charging an army while
  All the world wonder'd:
Plunged in the battery-smoke
Right thro' the line they broke;
Cossack and Russian
Reel'd from the sabre-stroke
Shatter'd and sunder'd.
Then they rode back, but not
Not the six hundred.

Cannon to right of them,
Cannon to left of them,
Cannon behind them
  Volley'd and thunder'd;
Storm'd at with shot and shell,
While horse and hero fell,
They that had fought so well
Came thro' the jaws of Death,
Back from the mouth of Hell,
All that was left of them,
  Left of six hundred.

When can their glory fade?
O the wild charge they made!
  All the world wonder'd.
Honour the charge they made!
Honour the Light Brigade,
  Noble six hundred!

Конечно. Какое небесное гражданство может быть у того, кто не познал, что такое земное гражданство? Человеческая душа иерархично устроена: сначало нужно вырасти до человека и лишь потом — если Богу будет угодно — до ангела.

Граждане же Урана вызывают лишь смех.

Родина уранополитов.

Мой друг и соратник https://t.me/winter_journey, специалист по творчеству Б.В. Шергина, прочитав заметки к дню рождения Пушкина, прислала мне небольшой отрывок из шергинского «Пинежского Пушкина»:


"Не бывало от сотворенья, чтобы таки многолюдны книги в такой короткой век кто сложил. Век короткой, да разум быстрой: годы молоды, да ум тысячелетен. Пенье безмолчно – стихам нет конца.

У другого человека ум никуда не ходит, на спокое стоит. У Пушкина как стрела, как птица, ум-от".

"Егово письмо как вешна вода. Его стихам нет конца. Сотворена река, она все течет – как Пушкин. Землю он посетил да напоил. Что на свете есть, у него все поется".

"Сын дню, дитя свету, Пушкин малыми днями велико море перешел. Ему уж не будет перемены".

Хочу поделиться с вами одним наблюдением.

У одной православной фундаменталистки прочитал на канале (она рассуждает о «Слове о полку Игореве») следующее:

«Вещий Боян, Велесов внук…»; «Вот ветры, внуки Стрибога, веют с моря стрелами на храбрые полки Игоревы»; «Тогда при Олеге Гориславиче... погибало достояние Даждьбожьего внука»; «Великому Хорсови волком путь перерыскивал»; «Див кличет верху древа...» и так далее.

Кажется очевидным, что "поганый" на Руси — слово из лексикона христианина; христианин же не станет так запросто вводить в повествование языческую бесовщину. Допустим, автор использовал "стрибогов" и "дажьдбогов" не всерьёз, для образности. Но должен же он был заметить, что как-то не очень это согласуется с такой характеристикой в адрес врага?

Не вижу хорошего разрешения этого странного противоречия". -- пишет она.

Логика фундаменталистов-буквалистов такова: «Христианин же не станет так запросто вводить в повествование языческую бесовщину». Вот поэтому они на полном серьёзе и пишут, что Пушкин не мог, будучи христианином, «молиться музе». Значит, «он - не христианин». Поразительное неумение читать.

И это у них повсеместно.

При этом ответ на такой вопрос, на самом деле, лежит на поверхности.

То, что автор «Слова» был христианином, не вызывает сомнений. Прямые указания на это — поездка Игоря после возвращения к «святой Богородице Пирогощей» и финальное прославление князей, «побарая за христиан на поганые полки» .

Но почему же тогда он насыщает текст образами Велеса, Даждьбога и Стрибога? Бедные наши фундаменталисты — в недоумении.

И в голову им не приходит, что это - поэтический прием и дань эпической традиции, что для анонимного автора XII века обращение к образам «дедовских богов» было способом создать возвышенный, «высокий» стиль, подчеркнуть древность и значимость повествования. Автор мог тогда, может и сейчас использовать античные мифологические сюжеты, оставаясь христианином или атеистом. Так, картины атеиста Шагала или пьесы атеиста Беккета пестрят сложной религиозной символикой.

Возвращаясь же к "Слову", стоит отметить, что, называя русских «Даждьбожьими внуками», автор имеет в виду не их религиозную принадлежность, а их происхождение из земли, которая когда-то поклонялась этому языческому божеству. И то, что эти люди, христиане, не открещивались от своих отцов-язычников. Но у сысоевцев здесь камень преткновения, ведь они и в своих отцов, если те были атеистами, готовы плюнуть.

Есть и такой мотив: язычество в поэме — это сила природного хаоса. Поражение Игоря — это не только военная неудача, но и духовный удар: князь, вступая на чужую землю, окружён не просто вражеским войском, а враждебной, языческой по своей сути природой (это метафора): ветры-Стрибожьи внуки, клики Дива, зловещие знамения. Этот мир противостоит христианскому, устроенному порядку Руси.

«Посещение Пушкиным университета и спор его с Каченовским о «Слове о полку Игореве». Разговор был крупный, и тогдашний студент-очевидец М. Д. Перемышльский передавал мне, что Пушкин показался студентам очень похожим на обезьяну, и что один из них, по поводу спора, тут же экспромтировал:

Мопса старая вступила
С обезьяной в страшный спор:
Утверждала, говорила,
Что песнь Игорева вздор. Обезьяна строит рожи, Просит факты указать; Мопса рвется вон из кожи,
И не может доказать».

Вересаев. «Пушкин в жизни». Из воспоминаний Ап.Н. Майкова (Предисловие к переводу "Слова о полку Игореве").

PS Кстати, «обезьяна» — лицейское прозвище Пушкина.

Точит деревья и тихо течет
В синих рябинах вода.
Ветер бросает нечет и чет,
Тихо стоят невода.
В воздухе мглистом испарина,
Где-то не знают кручины,
Темный и смуглый выросли парень,
Рядом дивчина.
И только шум ночной осоки,
и только дрожь речного злака,
И кто-то бледный и высокий
Стоит, с дубровой одинаков.


Хлебников. 1919 год.

Хорошо сказано: конвейер по выдаче дипломов истощенным людям! Да, такая опасность есть, и она немалая.

Отчасти вижу решение проблемы в практике медленного чтения.

Для приобретения искусства чтения необходимы два условия:

а) нравственность (отказ от вчитывания в текст своих мнений);

б) интеллектуальный навык чтения, который зиждется на практике регулярного чтения.