***
Это был обычный день. Может, чуть лучше остальных, потому что сошлись сентябрь, солнце и понедельник. Амурская кошка Ксения как всегда проснулась счастливой, потом стыдилась своего беспричинного счастья, потом отыгрывалась на Вселенной, строя планы по ее спасению. Сначала кошачий ум будто с клубком шерсти играл со словом «пространство». Пространство культуры, пространство взаимопонимания, непонимания, разобщенности, отчуждения. Потом Ксения взялась за слово «экология». Экология души, чувств, отношений, экология всего на свете. Под конец за 5 минут заученным, но все еще горячим монологом разоблачила потребительскую культуру. Потом снова завязла в словах, как домашняя кошка в пакете из супермаркета: потребление, у-потребление, зло-у-потребление. Потом снова была счастливой.

Спустя две минуты и четыре секунды, когда по лесу пробежала тень облака, крылья черной бабочки застыли в верхнем положении, а когти бесшумного старого филина коснулись воды, лесная кошка Ксения поняла, что никогда не сможет стать сытой и довольной. В том смысле, что полностью. И что идеальная комбинация из сентябрьского солнца, первых желтых листьев, вкусного обеда, уюта замкнутого пространства лишь усиливают острое чувство нехватки. И как же все просто, когда просто хочется есть или спать. Но непонятно, что делать с беззащитностью, с распахнутым навстречу каждому пикселю сердцем, с застрявшим в горле комом из случайных букв, готовых вытечь слезами.

- Можно подумать, что живой – это когда мало. И голова в траве, а не в словах, - перевела Ксения на кошачий, как умела.

Ближе к обеду самые длинные лапы в мире некрупных кошек принесли Ксению к любимому месту на планете. Это был небольшой уступок почти на вершине небольшого скальника. Тайное место, как положено тайному, было скрыто соснами, которые не иначе как с помощью магии умудрялись расти из камня. Лесная кошка Ксения, не знавшая ничего о шкафах и коробках, любила наблюдать за всеми, оставаясь невидимой. Она следила за большой черной бабочкой, веселившаяся в окружении маленьких белых, хотя и соблюдая заметную дистанцию. Взмах ее крыльев не совпадал с общим ритмом, в верхней и нижней точке время замирало, а в движении компенсировало отставание. Далеко же она забралась. Было странно и жарко. Все радовались обману, потому что солнце передумало остывать.

​​Мы с Марией Силиной подготовили некоторое время назад беседу для блога ЦЭМ о том, как постепенно источник активности в искусстве смещается с уровня художника на уровень институции, на уровень работника музея без эстетических амбиций. Получилось продуктивно пройтись по новым американским активистским инициативам вроде музейных профсоюзов, рассмотреть противоречия ГТГ и отечественной ситуации и, конечно, вспомнить марксистские экспозиции. Мария готовит сейчас монографию по авангардным экспериментам в художественных институциях СССР, которую выпускает ЦЭМ совместно с Бард Колледж и Университетом Чакаго. Есть несколько находок, проясняющих статус опытов Федорова-Давыдова. В общем, всем, кто интересуется вариантами преодоления тесного мирка современного искусства, рекомендуем.

"Я бы сказала, что музейные профсоюзы, такие как в музее современного искусства в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе , встроены в глобальную и разнообразную сеть агентов, дестабилизирующих надклассовый статус музея. Теперь местные активисты и академические работники наряду с музейщиками и художниками показывают нам, что сами музеи — лишь часть большой социальной системы, которая развивается в сторону все большей регламентированности. В этом, собственно, как мне кажется, наиболее проблемное свойство тенденции — зарегламентированность как стремление к большей гибкости и адаптивности системы.

Я слежу за движением в области тарификации и авторского права: движением, которое сейчас снова обращается к опыту 1970-х гг., когда впервые в юридических терминах был поставлен вопрос о материальной ценности нематериального труда художника. Первым контрактом, где она материальная ценность фигурировала, был Договор передачи художественных прав (the Artist's Reserved Rights Transfer and Sale Agreement), опубликованный в каталоге «Документы 5» в 1972 г. Идея заключалась в том, что художник получает процент с перепродажи (дилером, галереей, музеем) своих работ. Сейчас появляется все больше и больше независимых инициатив такого рода, исходящих в том числе от художников, вроде организованного в 2008 г. в Нью-Йорке объединения «Работающие художники и большая экономика» (the Working Artists and the Greater Economy, или W.A.G.E.).

Еще один агент в музейной инфраструктуре, который сейчас в центре внимания, — спонсоры, особенно те, кто заработал деньги этически неприемлемым путем. Тут музейные работники прямо связаны политикой лояльности , и активизм исходит от художников и от общественных групп. Это, например, акции движения «Деколонизация здесь» (Decolonize this place) с требованием удалить бизнесменов, которые спонсируют Музей современного искусства (MoMA) на деньги от продажи оружия, от работы тюрем для иммигрантов и т.д. Атакуется якобы аполитичная и надклассовая инфраструктура художественного воспроизводства. Я слежу за акциями общественных объединений против так называемого отмывания искусством (art washing) типа группы района Бойл Хайтс (Boyle Heights) в Лос-Ан джелесе, протестующих против рутинного умножения выставочных площадей. Они выступают не против искусства и музеев как таковых, а против асоциальной их роли, которая подается как антисоциальная.

В Европе , опять же, не музейщики, а академические ученые выявили структурную проблему музея в его сращенности с агрессивной государственной политикой — колониализмом. Этому способствовала самая что ни на есть классическая деятельность ученых — Provenienzforschung, изучение провенанса. Ученые показали, что музеи получают прямую выгоду от колониальных благ и должны отрефлексировать это наследие. Поэтому позитивная активистская программа академиков заключается в том, чтобы легально отрегулировать взаимоотношения с бывшими колониями, это логика активизма в правовой области. Так, классические каналы экспертизы (архивы, музеи) учеными используются не для укрепления этих институтов, а для их дестабилизации и для их более активной общественной роли".

Президент Украины Владимир Зеленский расширил санкции против российских компаний и госучреждений, включив в него несколько российских музеев, научных учреждений и общественных организаций. Указ опубликовали 15 мая на сайте президента.

Под ограничительные меры попали музей «Эрмитаж» и Пушкинский музей, МГУ, «Русское географическое общество», Институт востоковедения РАН, Академия наук Республики Татарстан, Институт археологии РАН и Институт истории материальной культуры РАН.
Кроме того, власти Украины ввели санкции против научных, культурных и образовательных организаций в Крыму, например,Таврическое археологическое сообщество, Крымский федеральный университет им. В. И. Вернадского, институт археологии Крыма РАН.

Санкции предполагают блокирование активов этих организаций, приостановление выполнения финансовых и экономических обязательств, аннулирование или приостановление лицензий и других разрешений на работу в Украине. Также Киев приостановит научное сотрудничество с этими организациями и прекратит культурные обмены. Санкции вводятся на три года.