В последние несколько недель мы с Таней волонтёрим в католическом доме престарелых в Бомонти — разбираем горы бижутерии, накопившиеся за несколько лет пожертвований и 3 июня будем продавать их на летней благотворительной ярмарке, также известной как Bomonti Kermes. Там до нас уже порылась ушлая женщина Айше, поэтому из десятка коробок и мешочков на нас не выпало ни единой золотой брошки. Но эта история совсем про другое — про личную память, про то, как и кого в этот город только не заносило; как быстро устаревают ценности и моды; как тяжелые бусы, шляпки, украшенные цветными камнями и перьями, гигантские клипсы превращаются из объектов всеобщего желания в нелепые приметы навсегда ушедшего времени, а потом снова становятся желанны.

Был такой легендарный стамбульский магазин в Чукурджуме — the Works. Objects of Desire, — который придумал и держал несколько десятилетий писатель и исследователь города А. Караджа Борар. Он потомственный стамбулец из Кузгунджука, их в городе так мало осталось, что это уже почти профессия. Борар собирал вещи, которые когда-то были ценны, и выставлял их в наиболее причудливую коллекцию странностей. Cтрашно было даже дотронуться до чего-то: недовольный хозяин ходил за тобой коршуном и наотрез запрещал фотографировать или трогать предметы.

Как он с таким подходом что-то еще и зарабатывал, оставалось для меня загадкой. Ему подсобил Орхан Памук, доверив создание Музея Невинности — весь этот музей собран из коллекции the Works (и я честно подозреваю, что в целом вдохновлен его идеей). Когда где-то году в 2018 хозяин разрешил мне фотографировать внутри, я сразу заподозрила неладное и была права: через несколько месяцев магазин закрылся. Что-то там он до сих пор продаёт в соцсетях (причем, в разных — разное), и меня радует сама разрозненность этих вещей: игрушечный биллиард, фетровые шляпы, коробка из-под мыла, плакат с Гагариным и бесконечное количество разнообразных соблазнительных теток турецкого народного творчества, как вот эта крылатая Фрида ниже.

За годы жизни в Стамбуле я научилась любить старое. В детстве я была окружена старыми вещами и идеями, и они меня раздражали. В бабушкином доме дореволюционной была чуть ли не половина мебели, кузнецовский фарфор, с которого не разрешалось есть, секретер с сотней ящичков, которые нельзя было трогать, набор игрушечных индейцев от еврейской тети из Мексики, в которые нельзя было играть. Может, и хорошо, что я все это не любила, потому что когда отец всё это, наконец, унаследовал, он разбазарил их с какой-то отчаянной ненавистью и мне было почти не больно. Для маленькой меня груз семейной памяти казался невыносимо тяжелым.

Поэтому и в Стамбул я уезжала с одним чемоданом, до сих пор скучаю разве что по некоторым книгам. Но при этом я обожаю шастать в Бомонти и рыться в их сокровищах. Я могла бы скупить там все, но до кермеса это не поощряется, поэтому я подцепляю поштучно: шелковый халат из Бейрута 70-х, китайская помада в расписной коробочке, американская брошка в форме летящего гуся из отполированного до гладкости дерева. Мне нравится думать, что себя можно составить как пазл из выбранных лично кусочков, а не таскать за собой как груз. Мне в целом кажется, что сам Стамбул тоже про это, про то, что идентичность можно выбрать, а себя самого — придумать, если только найти, из чего.