После того, как остров меня не принял и я провалялась неделю в больнице под капельницами, я вышла под небо и поняла, что не умерла.

Теперь нужно жить.

Я живу – ем фрукты, смотрю на закат, ласкаю волну рукой. Бали – остров идеальных людей: вокруг только красивые мужчины, как Брэд Питт, как Джаред Лето, как мальчики на футбольном поле в старших классах; красивые женщины – магические змеи, их тела извиваются в экстатическом танце, и перетекают одно в другое. Все яркое, ослепительно-доброжелательное, не нужно тратить силы на подавление негативных эмоций – их нет, но есть что-то другое, беспокойное и ускользающее.

Можно проводить часы за медитацией, можно пытаться вытанцевать боль, стоять на гвоздях, в надежде что что-то изменится. Мне на грудь опускается тяжелая вибрирующая чаша, но внутри ничего не отзывается.

Сложно выстроить рутину и быть продуктивной, когда вся жизнь основана на любовании миром и горькой тоске. Каждый день я отрываюсь от жизни своей мечты, чтобы начать жизнь своего кошмара, который длится до поздней ночи, а под утро присылает усталые голосовые.

Двойственность мира похожа на смену маниакальных и депрессивных состояний, которая происходит каждый день. Даже в самом прекрасном месте можно найти причину чувствовать себя несчастной. Я в этом мастер, я эксперт по умножению боли. В случайной улыбке, в каждом вопросе я вижу тьму, которая подступает всякий раз, когда я отворачиваюсь. Глубина моей любви сегодня равна глубине моих ран завтра, и завтра наступает неизменно.

Самое простое действие, из тех, что я выполняю каждый день – это встать в 5:30, чтобы быть на лайнапе в 6:00 и окончательно проснуться вместе с океаном. Это легче, чем подключиться к зум-звонку, легче чем говорить «нет» кофе и сигаретам.

Я натираю доску воском и вхожу в чуть прохладную воду, каменистое дно исчезает и доска послушно ложится под живот. Океан живой, он дышит, он приглашает к погружению. Большая часть серфинга – это ожидание и гребля, но бездействие и физическая усталость стоят каждой секунды, когда волна несет меня вперед. Самое сложное – это выбрать момент, чтобы рефлекторно вскочить на гладкую поверхность волны. Дальше действует океан – он ведет меня, он дает мне энергию, мне остается только двигаться с ним в танце и не отступать.

На лайнапе нет инстаграма или возможности проверить сообщения – есть только момент когда я по-настоящему присутствую в жизни. Абсолютно понятно почему люди, попробовавшие серфинг, не могут заниматься ничем больше – в этом есть безраздельный контакт с жизнью, ты являешься ее частью, эго не существует. Волна не прощает ошибок, не позволяет невнимательности. Она жестока, она послушна, она ощущается как самая большая любовь, которую я когда либо испытывала.

В каком-то смысле, это похоже на горы: набор напряжения и сброс напряжения, ожидание волны и волна. Но если жизнь горы – это вечное разрушение, но жизнь океана – это вечное дыхание, повторяющее океаническое дно. Отношения с океаном можно представить как отношения с живым существом, разница в том, что с океаном ты не позволяешь себе быть небрежным, уставшим, раздраженным, грубым, фальшивым. Океан достает самое лучшее в тебе – ты чувствуешь себя собой.

В общем и целом, я считаю себя большой неудачницей: не построила успешную карьеру, не заработала всех денег мира, вечно с разбитым сердцем и обветренным лицом, руки в грязи, колени в синяках. Меня это ничуть не расстраивает, я считаю незавершенность и общую разъебанность признаком жизни. Бытность неудачницей – это мое кредо, центр моей идентичности, главный прикол.

Но иногда это переходит все границы.

Иногда я не могу оторвать себя от подушки по несколько дней,
я заказываю еду в доставке и коробки валяются повсюду,
я забываю убрать за кошкой и в коридоре пахнет ее говном,

я часто пишу ночью и у меня сбивается режим,
я курю на рейвах, чтобы завязать разговор,
мне бесконечно нравится химсекс и я не могу перестать об этом думать,

я не ухаживаю за руками и лицом и они становятся похожи на залежалую картошку,
я редко чувствую боль и часто травмируюсь в походах или при спорте,
я слишком много на себя беру,

я часто разочаровываюсь и влюбляюсь до безумия,

мне сложно концентрироваться на важном – стратегия продукта и новая серия Рика и Морти в моей голове имеют один приоритет,
я ссу в душе,
я перебиваю людей и не могу долго кого-то слушать, потому что мой сверхбыстрый мозг придумал все реплики заранее,
в метро я крою матом мужиков, которые слишком широко расставляют ноги; один раз я подралась с каким-то дедом на остановке за то, что он назвал меня шлюхой,

я сплю с женатыми мужчинами, а потом дружу с их женами,
я люблю всех своих бывших и очень скучаю по ним,

я часто думаю о смерти и у меня есть заметка со списком креативных способов убить себя,

я хотела бы заниматься искусством, но большую часть времени проебываю свою жизнь в айти-корпорациях,
я часто посылаю на хуй свою мать,

я бесконечно хочу иметь свой дом и нормальную близость, семью и детей, но чаще всего мне за это стыдно и я чувствую в этом большую слабость,

я читаю в темноте и у меня садится зрение даже после коррекции,
я боюсь, что мое тело разрушится и я не смогу заниматься серфингом и сноубордом,
у меня постоянно болит голова и утро начинается с обезболивающего,

мне нравится сосать, мне нравится когда меня называют сукой, мне нравится жесткий секс,
мне стыдно за миллион вещей, поэтому я об этом не думаю,
я часто использовала секс как способ не чувствовать боль,

я ненавижу заполнять дбт-дневник и делаю это в последний момент,
я провожу в инстаграме по несколько часов,

когда я хожу в бассейн, я смотрю на девушек как на мясо,

я часто вру про мелкие детали своей жизни, чтобы чувствовать себя лучше,
я врала своему психологу,

я могу надеть одну футболку два дня подряд,
мне никогда не бывает скучно,
я не знаю меру в алкоголе,

у меня начинаются панические атаки, когда я общаюсь с родителями,
я презираю большинство мужчин,
у меня есть шрам на пояснице,
часто перед сном меня накрывает сонный паралич.

Я хочу и не могу для себя нормализовать тот факт, что я не очень. Самые блистательные люди проваливаются на дно марианского желоба в моменты своего регресса. Регресс – это нормально, из песни слов не выкинешь. Иногда я норм, иногда не очень.

Ну не очень и не очень,
и хуй с ним

Я планирую прожить жизнь, которая до тла разрушит мое тело.

Я провела ноябрь на острове – серфила каждое утро под пробужденным солнцем, и вернулась домой с глубокими морщинами вокруг глаз. А в мае я поднималась на Аннапурну и камень пробил мне бедро – теперь на нем непроходящий синяк, как вечный поцелуй скалы. У меня садится зрение от ночного чтения и письма, и руки в порезах от дерматита, шрамы от ударов костяшками. Мое тело носит следы жизни и разрушения, и этого не изменить.

Сегодня заходил мой бывший любовник, которому для пениса не помешала бы третья штанина в брюках; мы не виделись три года и обсуждали старение, разглядывая наши голые тела. И в целом все как всегда сводилось к экзотизации и рассуждению на тему того, как стареют татарки, и что «маленькая собачка – всегда щенок». И я вроде такая – «да-да, хи-хи-хи».

Но если откинуть кокетство, господи, мне так насрать. Лишь бы были деньги, лишь бы я была жива, могла серфить, ходить в хайк и заниматься сноубордом, писать, читать, говорить, видеть лица людей, улыбаться, петь, становиться музыкой и движением, трахаться как тварь, лазать по деревьям.

Я хочу чтобы мое старение носило следы жизни и свободы, а не сомнения и ненависти к себе.

Меня пугает как постарела мать – огромное дряблое тело, сползающие веки, закостенелость и попытки выхватить молодость в «Золотом яблоке» по акции.

Как постарела моя сестра – пигментные пятна по всему большому телу, ботекс и татуаж.

Как стареют мои подруги – блефаропластика, контуринг, обесцвечивание, вдовий горб.

Я тоже старею – пока это меня не пугает, но вызывает азарт. Я бы хотела продолжать стареть и носить в своем теле истории странствий и приключений, следы теплых рук, бдсм-пощечины и синяки, шрамы от пережитых травм как штампы в подтверждение – снова обманула смерть.

Но в этот раз мне чуть меньше повезло – на острове я чуть не умерла и даже не поняла этого. Нет никакого осознания смерти, (хотя я всегда вижу ее по кромке сознания), – просто становится невыносимо плохо, тело болит, кожа вскипает, голова, шея и язык наполняются свинцом, дыхание останавливается и в горло вставляют жесткую трубку, вены разбухают от катетеров и капельниц, мир размывает пелена.
В этот момент я меньше всего думала о смерти, только о возлюбленных и близких, и о том, какая я лохушка, что попалась. Как сказали врачи, меня накрывал синдром Лайелла, но гораздо более правдоподобная версия диагноза – заговор на смерть от ревнивых бывших.

Смерть нельзя осознать, потому что в моменте ее наступления сознание исчезает. Этот факт несет облегчение – живым смерть ни к чему, но мне она зачем-то оказалась нужна, хоть и в бессознательным ее проживании. Я столько раз планировала самоубийство и относилась к смерти как к шутке, а когда она подобралась вплотную, ничего не поняла. И теперь мне как-то жаль тупо умирать – я больше этого себе не позволю, я хочу выгрызть жизнь до корки, разъебать мир до предела, написать сотни историй, выиграть в сражении, влюбиться в таинственных женщин, и драться за жизнь изо всех своих блядских сил.

Я обманываю смерть с 1994 года и каждый раз надеюсь, что мне повезет. Этого везения достаточно, морщины – ничтожная плата.

в защиту земли

земля не сквиртует нефтью, нет
нефть – это гной из раны

земля не сквиртует
даже если ее ебут тяжелым буром
хмурые мужики из газпрома
даже если ее расстреливают бтры
тяжелыми ядрами по нежным
влажным впадинам и пещерам

земля – это не метафора женского тела.
это и есть женщина, распятая,
намотанная на кулак, раскроученная, живая
как покалеченные женщины израиля,
залитые кровью в промежности

в ходе каждой войны мужчины
насилуют женщин
на захваченных территориях:
в домах, у колыбелей или кухнях.
по несколько человек, ломая тазобедренные

это их способ сказать другим побежденным мужчинам,
что тела их женщин
как и земля
им больше не принадлежат

как ты видишь у женщины и земли много общего.
как минимум, то как поступают с ними мужчины

Земля блядь – но не одна блядь
не хочет быть изнасилованной.
жесткий секс – это передача власти,
акт доверия, высшая форма любви

я тебе позволяю
бей, лей, беги, еби
задери обе моих ноги
тебе нравилось, я же я знаю
на дерматит не смотри

темные экологии эстетизируют
насилие мужчины над природой
нефть – выдавленный гнойник —
ты сравниваешь со сквиртом,
выплеснутым в серии ударов

неужели ты не видишь различий
между пиздой и гнойной раной?
инвализируемая земля не давала консента,
но ее и не спрашивали

разве ты не знаешь, как выглядит сквирт?
я многократно давала
тебе почувствовать,
но сейчас скажу словами

гейзеры – это оргазм под действием
внутреннего движения

извержение вулкана
китовые фонтаны
раздраженные железы скина

я сама выбираю когда кончить
подстели полотенце

ну
кем хочешь быть
выбирай
Мариной или Улаем

Альфией и Димой
Ксенией и Димой
или Димой

или никем из них

я двигаюсь по краю
и не могу уйти

мысль изреченная есть ложь
и каждый выскрежатынный звук
вращает в моем теле ножь
и наполняет кровосток

бесстрашие кропит узор
смирение растит вину
наш славный роскомнадзор
подводит медленно к окну

и говорит: ты посмотри
какая гладь какая тишь
идут послушные ряды
из кожи тела не скроишь

заканчивай тупую дрочь
теперь мы сами как-то тут
и файервол не превозмочь
и выборы не подведут

выскальзывающий черный взгляд
в меня уперся и пророс
и я хочу назад назад
вразъеб
внахлест
взасос

я прожила последний год
нащупывая кнопку стоп
плутая между трип-троп
вращая калейдоскоп

а это брат любовь твоя?
и ты мой брат как я поэт?
разрушен
разрешен
раздет
снявший броньжилет

хочу сказать прощай – молчу
ты долго выбирал меня

теперь к ноге, на цепь, к плечу
и к сонному параличу

храни господь тебя

Я крайне извиняюсь, дорогие подписчики, за то, что будет здесь происходить, но как говорится – sorry not sorry. Начинается такой этап – добро пожаловать

поэзии

я ношу в себе стихи как яйцеклетки
и не знаю я, что я – поэт
или поэтесса.
встав на табуретку
делаю поэзии минет

или кунилингус, не суть важно –
пол в искусстве вечный потолок.
каждый раз за текстом станет влажной
дырка жадная про-между ног

из какого сора собираю
стих, вам лучше бы не знать.
я сгорю сгорю, но раю
ханжество его прощаю
да простит меня отец и мать

у народа, у языкотворца
есть претензия ко мне – пизда.
но моя пизда светлее солнца
и выносливее марафонца,
сталь, пещера и слюда

пизда-ум-ни-ца
пизда-у-стри-ца

разлучительница
разрушительница

ты не пей с лица
не носи кольца

ай лю-ли да ай лю-ли
плохо дело без любви

два притопа от сохи
не пиши мне стихи

Бедный наш дедушка Лев Толстой стал автором и отказал себе в прямом присутствии, говорил только через божий глас и речь персонажей.

Есть другая полярность авторской позиции – женское письмо. Я не так много знаю о письме, но я вижу, как большинство женщин выбирает минимальную дистанцию между собой-человеком и собой-автором, принося в текст всю вывернутую себя.

В моем случае, это происходит потому что мне досталось так мало присутствия в жизни, что я компенсирую это, создавая себе место в тексте. Может быть, у других писательниц также.

Когда мне было 5 лет, в детском садике дали задание нарисовать свою семью. Так администрация проверяла эмоциональный фон семьи каждого ребенка. Некоторые дети рисовали чудищ и это указывало на конфликты в семье, большинство рисовало домики, солнышки и маму-папу-я и это считалось образцово-показательным ответом. Я же нарисовала всех членов семьи, включая кота и исключая себя. Тогда меня спросили: а где же ты? И я не знала, что ответить, потому что моя семья – это мама-папа-кот, а я нахожусь во вне и смотрю на них. Поэтому ответила, что я еще не родилась на этой картинке.

Здесь можно сделать шаг назад и покривляться, вращая идею что тогда я еще не родилась как автор. Но если отбросить словесный мусор, выступает неприглядная жызнь.

На чувственном уровне мне не было места в моей семье и я выбирала метафорически не-существовать. Моя мать тогда встревожилась, и я почувствовала вину за то, что расстроила ее. Так и повелось.

Тексты всегда были спасением, местом свободы и абсолютного присутствия, только в текстах я по-настоящему соединяюсь со своими чувствами. Как будто мне нужно выносить себя в отдельное пространство. Меня не могло вместить ни мое тело, ни моя семья, меня было так мучительно много, что только буквы и звуки могли выстоять под моим весом.

И год за годом, я научилась выворачиваться в тексте, так полно, как только могу, и это давало облегчение. Как у Вырыпаева в Спасении: мешок переполнен, пылесос уже ничего может всосать, и ему нужно выпустить мусор. И тогда ты идешь к своему психологу/ учителю/ мужу/ священнику на исповедь, и вываливаешь всю пыль на него, а я вываливаю в текст, и так мы можем жить дальше. Проблема в том, что не получается все это раз и навсегда отпустить. Мы каждый раз выбрасываем мусор, хотя могли бы выбросить пылесос. Но пока нет такой возможности.

Поэтому, дорогие подписчики, здесь иногда вываливаются мои выблеванные кишки. Просто знайте, что когда-нибудь это изменится. Когда я выброшу пылесос

у каждого была мама
и каждого мама ранила в сердце
потому что это первый опыт любви
потому что не бывает иначе
она ничего такого не имела в виду
она нечаянно
невзначай

и каждый взял своё раненное сердце
и понёс
вам не нужно? вы не хотели бы?
посмотрите, в нём есть такая трещина
как больше у никого
редкость, удача
оно стоит всех слёз
оно драгоценность
другого у меня нет

каждый носился по миру
работал в корпорации, гладил бельё
оплачивал интернет
а сердце маленькое, разбитое
лежало на комоде в коридоре
в родительском доме в Чертаново
на расстоянии двадцати тысяч метрических льё
это более двух земных экваторов
это очень далеко
очень

так далеко
каждый задвинул своё бедное раненное сердце
в такую глубину, куда не проходит солнечный свет
каждый говорил:
нам с тобой нужна дистанция
ничего не получается
прости, моё сердце
мне нужно побыть одному
подумать
привести дела в порядок
я наберу

и сердце кивало, соглашалось
и сердце кровило, как остается след
на трусах при начале месячных
и сердце просило: не оставляй
побудь еще со мной, хоть малость
я хочу любить
я ранено, я разбито, во мне натянутая жила
проклятая тетива
по я еще живо, точнее – жива
пожалуйста, пару минуточек
мне ко второй
ой

но у каждого свои дела
каждому это не нужно
это слишком затратно
а кровавая лужа
просохнет до завтра
выгорит до тла

останется только вставить марлевый валик
на место от сердца
стерильная чистота
и никаких истерик
никакого стыда

Я прошла большой путь. Не путь самурая, не какое-то там дао, не путь художника или героя, а просто расстояние от точки А до точки Б, и оно большое. Это можно отследить по постам в канале – он начинался как практические заметки об автостопе в Исландии и сейчас выродился в стихи и громкий авторский голос. Поскольку мне бесконечно нравится создавать контраст между состояниями, я собираюсь ломать иерархии и снова низводить контент до путевых заметок. Сейчас я в начале большого пути, который займет год или больше, и постараюсь все фиксировать в самом прямом виде – без метафор, просто текст «что ела, что видела, кому дала пизды». Ну все, погнали.

Я не знаю как вам, но мне временами невыносимо трудно жить. Я тут провела три дня с семьей и они закончились традиционно панической атакой. Поэтому я посадила свое дурацкое непослушное тело в автобус и уехала в Чиралы. Чиралы – это такой поселок на берегу моря, у которого проходит Ликийская тропа. В автобусе много людей, все болтали и смотрели видео на телефоне со звуком, какой-то юный турецкий принц, заглядывая мне в глаза и касаясь рукой коленей, рассказывал об своем обучении в UCA, жизни в Лондоне и Берлине. Вспоминая Эми Липтрот, хотелось бы тоже пожить в Берлине однажды. Может, в следующем году. Я еще молода и не выгляжу на свой возраст, есть еще пара лет.

Меня вытряхнули из автобуса и я пошла по шоссе к морю. Шла-шла-шла-шла три часа, за мной увязались собаки. Что заставляет собак сопровождать путников? Почему они выбрали меня из всех людей? Мы с собаками дошли до моря. На берегу расположились заброшенные на зиму кемпинги и кафе, заходи и живи. Бухта раскинулась на пару километров, берег пуст и просторен. Я искупалась, пока не село солнце, и съела тыкву. Привычка есть нарезанные овощи сохраняется даже после увольнения из айти-корпораций, нужно стараться не забрасывать.

Прошла по Олимпосу, великим руинам Великой Римской империи, поднялась на скалу и долго плутала между камней и корней. Ботинки за 50к прекрасно стабилизируют ногу, но все равно стопа затекает и превращается в бескровное дерево. Может, дело не в ботинках. Может, просто я дерево, мое место в саду. Спустя полчаса карабканий на гору увидела камень, помеченный красно-белым знаком – тропа!

Прошла по тропе еще час, к шести начало смеркаться и я поставила палатку на выступе. В целом, тропа дурацкая – иногда непонятно это тропа или груда камней. Палатка тоже довольно дурацкая – огромная и пахнет всем сексом, который в ней когда-либо происходил, на колышках еще сохранилась карельская земля. Спала в ней и всю ночь снился секс с людьми, которых я бы предпочла похоронить. Встала, сделала зарядку, потанцевала, помедитировала, поняла что забыла спички и чаю мне не попить. Написала текст и иду дальше! Что поделать, такая жизнь

Скала не дает вам возможности диктовать свои условия. Вы вступаете на путь и он не закончится пока скала не позволит, только можно пойти обратно. Это дает смирение, это освобождает. Отдых доступен лишь в низинах и на выступах, можно поставить палатку только на плоском месте, поэтому вы пройдете столько, сколько вам отмеряла скала.

Я сегодня прошла 7 часов без отдыха и чуть не охуела. Всю дорогу шла, плевалась, и вспоминала Крым с его яйлами да плато – один раз влезешь на высоту и херачишь по плоскому полю. А тут – то спуск, то подъем, то камни скользкие, каждые 20 шагов поваленное дерево. Обозначения прячутся на обратной стороне камней и я пару раз сходила с тропы. Когда тело привыкло с движению и весу рюкзака, смотрела по сторонам, и вокруг открывалось небо и горы. Попадались гранатовые деревья: можно взять забродивший фрукт и выжать себе в рот гранатовое вино. В целом есть не хотелось, но и было нечего – только банан-яблоко-огурец, тыква-яблоко-огурец.

Рюкзак весит неподъемно. Мечтаю когда-нибудь научиться ничего с собой не брать. Но вообще понимаю, что взяв такое количество горелок, консерв и ручных пил, я обслуживаю свою тревожность.

Я умоляла себя остановиться, но делала следующий шаг. Тело устало, заболело, в ногах накопилась усталость и они начали ошибаться. Но невозможно было снова остаться в горах и есть огурцы.

Наконец-то лес сменился полями и грядками, разом залаяли собаки, козлиное стадо колокольчиками звенело вдалеке. Я пришла в Адрасан и мир стал шумным и суетливым. Деревня похожая на декорации фильма про апокалипсис – пустая и заброшенная, только собаки лают. Закрыт отель, закрыт кемпинг, в домах погашен свет.

Прибилась собака и пошла-пошла-пошла, а я за ней. И привела меня к себе домой. Тут у нее сидели хозяева и жарили рыбу на огне, и я к ним подсела, рыбу ем, баклажаны с огня, салат, хлеб, катык, водка.

– Откуда? Россия? У меня жена из России
– Как зовут?
– Наташа!
– У нас всех так зовут

Ну тут и спать легла, что же обратно идти. Даже в горячей воде помылась