Представьте: вы встречаетесь с очередной любовью всей своей жизни. Ваши травмы соприкасаются и высекают искры, каждый шаг, взгляд, конфликт – скрежет и сноп искр! Вы гонитесь за искрами и думаете, что это сияние и есть любовь. Каким-то удивительным, неисповедимым образом любовь и травма всегда связаны: когда вы любите, ваша душа уязвима, она болит, она меняется. Ваш первый опыт любви и раны, которые остались на этом месте, всегда активируются при настоящей близости. Будь вы сто раз проработанными, прошедшими кпд, гештальт, психоанализ, Лакана и дбт;
будь вы скалой, ультрамарафонцем, СЕО всего, шпагоглатателем и заклинателем змей – любовь делает вас уязвимым, любовь обращает вас к себе – к той версии, в которой вы впервые ее ощутили, возможно, еще до вашего рождения. И как ответ на близость следует регресс – спадают оковы, взрослая личность отступает в тень, вы деградируете до состояния, в котором пускаете сопли и слезы, вам постоянно хочется сожрать объект своей любви; вы ненавидите каждую секунду, которую проводите вместе, потому что снова – снова! – себе не принадлежите. Вы принадлежите травме, которая гноилась и росла, которая была в темноте и сырости, пока ваша взрослая здоровая часть блистала на свету, начинала новые проекты, поднималась на Эверест. И травма вас уже не отпустит – она чувствует, что это ее шанс захватить наконец-то вашу жизнь, развернуться, подышать, выжечь нейронные пути огнем подавленной ярости. И крайне важно, чтобы ваш партнер мог выдержать ваш регресс – быть рядом и лечь с вами на пол, держать вас рыдающего и контейнировать вашу печаль, как никогда не делали ваши родители, как никогда не делали ваши предыдущие партнеры. За этим может последовать близость, а может – разочарование и разрыв. На самом деле, не так важно, что следует за опытом вашего соединения с травмой, гораздо важнее сам этот опыт – он показывает возможность контактирования с травмой и-не-раз-рушения. И вы берете этот опыт и переносите его в свою обычную жизнь – даете травме присутствие: начинаете заниматься искусством или пишете роман, и никогда не возвращаетесь к прежнему.

About Love

Я не знаю, почему я люблю и почему люди любят. Иногда мне кажется, что проще не любить. Но мы не выбираем любить нам или нет, мы не выбираем, кого нам любить. Мы просто любим.

Дима считает, что любовь – это действие или процесс. Я считаю, что любовь это чувство. Любовь – это чувство или эмоция, которая переживается как цельность с миром в моменте наивысшей уязвимости.

Это во многом похоже на наркотики или зависимость, ты теряешь себя и одновременно обретаешь, и думаешь «вот я пропал". Я не знаю, как переживают любовь другие люди, но для меня это ужас от чувствования того, как хорош луч света на шее Димы утром;
как Дима уязвим и нежен, когда у него переплетаются слова и он говорит из самого сердца своей детской души;
когда я надеваю его футболку и чувствую запах герани и черного перца, но ярче всего – запах диминого большого горячего тела и его теплоту;
когда я чувствую тонкость его пальцев, когда он мимоходом поправляет очки и его руки порхают, перелистывая страницы;
когда мы сидим ночью на кухне при свечах и говорим про самое важное и он берет меня на колени;
когда я вижу его распахнутые ресницы и его травоядные глаза ускользают и я перестаю это замечать, потому что так часто смотрю в них и вижу только тепло и радость;
когда он читает мне вслух «Нашедшему подкову» и я понимаю, что это самое прекрасное что было написано о чувствовании мира и времени;
когда он за рулем и я кладу руку на его шею, чтобы дать ему понять, что все в порядке, и он расслабляется;
когда он жестоко ебет меня, не сдерживаясь, и смотрит мне прямо в глаза, и я чувствую его всем телом и мы становимся одим неистовым отвратительным животным, с растрепанными волосами и красными лицами, стирается все человеческое и я вижу его настоящего, самое его бессловесное ядро;
когда его нежная детская щека прикасается ко мне во сне и я чувствую ее розовую теплоту;
когда он танцует, двигая бедрами, и прислоняет меня к колонке и басы проходят сквозь меня и переходят в поцелуй;
когда он едет на работу и поет дурацкие подростковые песни, подкрепляя басы подачей газа;
когда он подмигивает мне из зала в середине моего выступления;
когда он подбадривающе кивает и мир собирается из хаоса в структуру;
когда у его собаки начинается чихание и он встает перед ней на колени и помогает справиться со страхом;
когда он гладит моего кота и разговаривает с ним как с человеком и кот отвечает ему;
когда в палатку просовывается его рука с подтеками и разрезает тент по молнии, чтобы внустить небо внутрь;
когда он обнимает своего сына и рассказывает ему сказку про доброго паука, и я лежу с ними в постели. замирая от нежности.

Любовь – это чувство, я соеденяюсь с миром через Диму и чувствую себя как никогда до этого.

Отношения, брак, совместное сожительство, забота, проживание совместно психологических травм, использование, свобода, путешествия, поддержка, конфликты – это действия и процессы, но ничто из этого не любовь.

Помимо этого еще разные чувства: страх одиночества, созависимость, потребность снять ответственность за свою жизнь, желание слиться с другим – это тоже чувства, и ни одно из них не любовь.

Иногда любовь и жизненные процессы соединяются в одном человеке, иногда любовь чередуется со всеми остальными чувствами. И любовь чаще проходит раньше чем жизнь и нам приходится расставаться с ней, так или иначе.

И еще я когда-то прочитала, что любовь – это чувство, когда разница между представлением о будущем с этим человеком и без него ощущается на чувственном уровне огромной.

Любовь на химическом уровне меняет нас и оставляет след в нашем теле – как татуировка. Она может стереться, выпасть, ее можно выжечь лазером, но она никогда не исчезнет навсегда.

Где-то на одной из струн многомерной реальности мы всегда сидим на мосту и встречаем рассвет, говорим о поэзии и розовое солнце слушает нас.

Почему я пишу

Письмо для меня – это способ соединиться с людьми. Так вышло, что я боюсь близости и вся моя жизнь – это пыпытка испытать близость и одновременно избежать ее. Моя психика выбрала письмо в качестве защитного механизма, который спасает меня от ужасов жизни. Практика публичного письма или публикации может оказаться крайне личной. Например, раньше я вела канал, чтобы говорить со своими бывшими партнерами и потерянными друзьями, а когда у меня не осталось для них слов, я переставала писать. Или, например, в свои три золотых года одиночества и аутоагрессии, я избавлялась от тоски, разделяя переживания с воображаемым читателем.

Внешний взгляд важен – ты как художник рождаешь чувственный опыт в других, ваши зеркальные нейроны активируются; ты не одинок, читатель не одинок. Но при этом есть еще часть опыта, которая обычно выпадает из дискурса об искусстве или письме, – акт творчества.

Я долго думала о своем письме как об абсолютно аналитическом процессе, как об умственной загадке, в которой я следую набору правил и как в конечном автомате ищу следующее слово. Правила довольно простые: нельзя использовать наречия и прилагательные, глагол – всегда более сильное слово; писать как Паланик, писать как Стивен Кинг, как Эдгар Аллан По, думать о персонаже, работать на уровне абзаца; глаголы, глаголы! Я пишу свой текст и работаю в понятных простых шаблонах: экспозиция, сцена, рефлексивное письмо. Благодаря этой ширме из мета-конструкций, я никогда не сталкиваюсь с тем, ради чего пишу, – со своим бессознательным. Таким образом, я избегаю творчества.

Бессознательное меня пугает. Оно подавленное и отвергнутое, в нем прячется боль, отсутствие фокуса, гиперактивность, подростковый резкий тон, дефицит внимания, критика и ежесекундная смерть. Мне кажется, давая ему присутсиве в письме, я лишаюсь контроля над своей жизнью или даже его иллюзии. Но письмо, как любое искусство, требует готовности соединяться со своими чувствами, даже разрушительными.

Я остаюсь одна и подключаюсь к чувственному переживанию: рассматриваю свои эмоции, даю им время, прозволяю им произойти, наполнить меня. Потом фокусируюсь на своем ощущении и пытаюсь его поймать, овеществить, дать ему материальную форму, правдивую метафору. Оно постоянно ускользает, меняет размер, меняет фактуру, переходит во фракталы более сложных мыслей и переживаний, так что его невозможно ухватить. Но даже в процессе безрезультатного следования за ним, я приобретаю целостность. Следовательно, этот процесс уже обладает ценностью сам по себе.

Многие чувства и эмоции я впервые по-настоящему проживаю, встречаясь с ними в тексте. Но все же письмо – это не психотерапевтический процесс и не исцеление; это мысленная рвота и непреходящая головная боль, но иначе мне невозможно. Поэтому я пишу.

В старших классах единственной возможностью спастись от родительской гиперопеки было участие в олимпиадах. Я не оказалась успешна ни в одном предмете, но мой тревожный ум был так изворотлив, что я проходила во все региональные этапы. Так я выигрывала время на подготовку к олимпиадам и бесцельно моталась по ледяному городу, заходила в студенческие кафешки – греться и писать.

Однажды я сидела в кафе за ноутбуком и читала статьи про рыцарей. Рыцари были темой телевизионной олимпиады и я безрезультатно пыталась отличить четвертый крестовый поход от пятого. За соседним столом сидел англичанин, который не мог объясниться с официантами. Я помогла ему сделать заказ и он пригласил меня за свой стол поболтать. Мы быстро сблизись с Джо, как это бывает у случайных знакомых. Он преподавал историю и мог поддержать разговор на тему романтизма, что в моем восторженном возрасте было соблазнительно. Джо оказался в Казани по пути к транссибирской магистрали – через полмира в Японию. Мы еще поболтали, обменялись контактами и пошли по своим делам.

Мы сразу вступили в переписку по электронной почте – о путешествии через Сибирь, о начале моей московской замкнутой жизни, о книгах и путешествиях, и это не было ничем, кроме как романтическими письмами двух ничем не связанных людей. Через год переписка сошла на нет. Последнее его сообщение заканчивалось так: I am off to Kyushu – to sit in hot spring baths and see the sea, then travel inland to an old city called Kumamoto near a volcano and on to Nagasaki which I'll be fascinated to see.

После университета я начала жить в Хамовниках с Давидом – и была ослепительно счастлива. Мы вместе росли и узнавали все о мире и себе, и, в частности, принимали гостей из каучсерфига. Однажды в нашей съемной квартире поселилась пара татуированных худощавых англичан, с холодными глазами, идеальными улыбками. Нэйтан и Симона ехали по транссибу до Монголии, чтобы жить там с местными племенами; читали Толстого на русском, готовили веганскую еду, каждый день ходили в скалодром, ни разу не брали такси и говорили только об искусстве и буддизме. Какое-то время я думала об них, как о ролевой модели для нас с Давидом. Они путешествовали по миру и были очевидно влюблены – что еще нужно?

Спустя время я все еще вертела в голове эти знакомства, пытаясь понять, что толкает людей на то, чтобы отставить свою идеальную жизнь и отправиться хуй-знает-куда искать хуй-знает-что. Это рождало во мне предчувствие какого-то иного мира, который больше чем Хамовники и Казань, больше всего, что мне известно.

Вероятно, когда мы переходим от выживания к жизни, мы задаемся вопросом: что дальше? что мне доступно? могу ли я позволить себе просто жить? ехать хуй-знает-куда? тратить время на дорогу? присутствовать в жизни? смотреть за бегущей водой? проводить время за готовкой? читать книги на неизвестных языках? писать письма? восходить на гору? искать древний город у подножья мертвого вулкана?

Еще я думаю про мою любимую Марину Абрамович, у которой в ее партийной семье было столько устойчивости и ресурса, что это сделало ее способной разрешить себе разрушаться в искусстве и принять маргинализированный образ жизни – соединяться с жизнью во всех ее частях. Только будучи уверенным, что твоей жизни ничего не угрожает, ты можешь идти на риск и впускать в свою жизнь хаос и несовершенство. И это то, что я на самом деле хочу – разрушаться и никому не принадлежать. Но вместо этого еду в ебучий офис.

В Шанхайском аэропорту ничего не происходит – это пространство безвременья, место-между-мирами. Вокруг ходят китайские NPC, интернет можно подключить только через wi-fi kiosk и он не работает, как и все мониторы самообслуживания; люди толпятся у автоматов с водой и получают по маленькой порции в треугольный бумажный стаканчик – вода теплая и безвкусная.

Аэропорт протянут в пространстве как стеклопакетные кишки – на километры скуки. Все магазины закрыты, нет Макдональдса, в закоулке прижался Старбакс. Размер помещения скрадывает звуки, даже разнопевные крики китайцев стираются в этом пространстве и становятся шумовым фоном. Люди разбредаются по разным частям пустоты – кто-то спит, кто-то бесцельно шарахается.

Нет контекста, с которым я могла бы повзаимодействовать – никто не говорит по-английски, никто не понимает тайных знаков. Не читается и не пишется, и я проваливаюсь в спасительный сон: мне снятся сны о текстах, которые я напишу, какие слова буду использовать, с кем буду говорить, какой у них будет ритм и дыхание. Они ползут по внутренней поверхности моего черепа, пускают корни в мозг. Я просыпаюсь от того, как самолет со скрежетом проталкивает себя в небо. Скоро я сяду в такой же.

Я улетела из Москвы, потому что было невыносимо в этой темноте, холоде и тоске. Продуктивность падает, с утра не могу оторваться от подушки, спасают только обезболивающие и антидепрессанты. Весь город в сером, каждый день обновляют текстуры. Осень засасывает, лишает подвижности, разъедает сердце.

Надеюсь, завтра меня ждет небо без туч. Надеюсь, я летела в самолете 16 часов и сидела в транзитной зоне не напрасно.

Солнце меняет людей: на лицах улыбки, в глазах безмятежность. Просто все хорошо – или антидепрессанты начали действовать, или витамин D, но это и неважно. Много тепла, много фруктов, холодной воды в водопаде; искрящийся люминисцентный планктон щекочет ноги, ветер раздувает ленты волос, рыбки косяком обнимают тело, морские звезды раскинули свои лучи в ложбинке коралла.

Благодаря разнице во времени до московских 10 утра можно все успеть – написать утренние страницы, позаниматься спортом, поучить английский, поплавать в бассейне, увидеть океан, почитать, съесть манго с дерева. Хочу всегда вести такую жизнь, а мне выдался только месяц. За три дня на Бали я прожила и испытала столько, сколько не случилось со мной и за месяцы в Москве.

Никита говорит, что на Бали нельзя проводить больше трех месяцев – восприятие мира меняется и вот ты уже йога-тренер с раскладами Таро и дыханием маточкой. Хотя в эпоху позднего капитализма вполне объясним эскапизм и магическое восприятие мира – регресс, который спасает от хаоса и бессвязности жизни.

Мир необъясним, разрушителен, страшен; нищета подступает каждое 20 число месяца и только благодаря корпоративной кабале ее удается избежать, внешние обязательства скалят зубы, зум-звонки разрывают монитор. Но сложности мира можно избежать: как в детстве сказать "я в домике" и закрыть лицо руками, хотя бы на месяц.

У меня была маленькая гавайская гитара, а на ней – волна Хокусая, повторяющая изгиб; я ее вырезала из бумаги и приклеила на супер-клей. Это было в квартире у Коломенского парка, я сидела на кухонной табуретке с бумажкой и маникюрными ножницами, все пили чай и я думала, что у меня есть семья.

В прошлом году я продала гитару на Авито.

Я часто думаю, как буду распродавать свои вещи; приглашу малочисленных знакомых и раздам им икеевские лейки со следами удобрений, огромные монстеры сойдут со своих мест и отправятся в чужие гостиные и коридоры, и будут лапами цеплять новые тени на стене.

У меня ничего нет, но у меня есть все. Мне нужны лишь ноутбук и пароль от вайфая. Жизнь коротка и бессмысленна. Нужно двигаться быстрее: садиться на мотоцикл, ловить волну, взбираться на вулкан.

Иногда я встречаю женщин в аэропорту – с растрепанными волосами, замызганными рюкзаками, отсутствующими лицами. Они никого не ждут, просто садятся на свое место в эконом-классе, читают или пишут. И я думаю: так могла бы выглядеть Ольга Токарчук, или я через пару лет.

Жизнь в пути – это способ никому не принадлежать, нигде не задерживаться. Перегонять время с места на место, выигрывая несколько часов с перелетом на восток. Час на чтение и письмо, час на чай, час на прогулку и купание, час на поиск нового пристанища.

Токарчук использует метафору бега, когда говорит о путешествии. Но я не чувствую себя беглянкой – мне не от чего бежать. Меня ничего не держит, но все снова перестало быть значимым. Москва мертва и сожжена изнутри.

Я не бегу, но я везде лишняя – сторонняя наблюдательница, у которой есть только исследовательский интерес к происходящему. Я не вовлекаюсь, ничего не чувствую – просто стою в углу на шумной вечеринке. Взгляд автора всегда немного «со стороны». Оценивая свою жизнь, я часто думаю: зато будет о чем написать.

Я не знаю где окажусь через месяц, и это незнание сладко убаюкивает меня вечером, словно отсутствие дома – мой лучший дом.

После того, как остров меня не принял и я провалялась неделю в больнице под капельницами, я вышла под небо и поняла, что не умерла.

Теперь нужно жить.

Я живу – ем фрукты, смотрю на закат, ласкаю волну рукой. Бали – остров идеальных людей: вокруг только красивые мужчины, как Брэд Питт, как Джаред Лето, как мальчики на футбольном поле в старших классах; красивые женщины – магические змеи, их тела извиваются в экстатическом танце, и перетекают одно в другое. Все яркое, ослепительно-доброжелательное, не нужно тратить силы на подавление негативных эмоций – их нет, но есть что-то другое, беспокойное и ускользающее.

Можно проводить часы за медитацией, можно пытаться вытанцевать боль, стоять на гвоздях, в надежде что что-то изменится. Мне на грудь опускается тяжелая вибрирующая чаша, но внутри ничего не отзывается.

Сложно выстроить рутину и быть продуктивной, когда вся жизнь основана на любовании миром и горькой тоске. Каждый день я отрываюсь от жизни своей мечты, чтобы начать жизнь своего кошмара, который длится до поздней ночи, а под утро присылает усталые голосовые.

Двойственность мира похожа на смену маниакальных и депрессивных состояний, которая происходит каждый день. Даже в самом прекрасном месте можно найти причину чувствовать себя несчастной. Я в этом мастер, я эксперт по умножению боли. В случайной улыбке, в каждом вопросе я вижу тьму, которая подступает всякий раз, когда я отворачиваюсь. Глубина моей любви сегодня равна глубине моих ран завтра, и завтра наступает неизменно.

Самое простое действие, из тех, что я выполняю каждый день – это встать в 5:30, чтобы быть на лайнапе в 6:00 и окончательно проснуться вместе с океаном. Это легче, чем подключиться к зум-звонку, легче чем говорить «нет» кофе и сигаретам.

Я натираю доску воском и вхожу в чуть прохладную воду, каменистое дно исчезает и доска послушно ложится под живот. Океан живой, он дышит, он приглашает к погружению. Большая часть серфинга – это ожидание и гребля, но бездействие и физическая усталость стоят каждой секунды, когда волна несет меня вперед. Самое сложное – это выбрать момент, чтобы рефлекторно вскочить на гладкую поверхность волны. Дальше действует океан – он ведет меня, он дает мне энергию, мне остается только двигаться с ним в танце и не отступать.

На лайнапе нет инстаграма или возможности проверить сообщения – есть только момент когда я по-настоящему присутствую в жизни. Абсолютно понятно почему люди, попробовавшие серфинг, не могут заниматься ничем больше – в этом есть безраздельный контакт с жизнью, ты являешься ее частью, эго не существует. Волна не прощает ошибок, не позволяет невнимательности. Она жестока, она послушна, она ощущается как самая большая любовь, которую я когда либо испытывала.

В каком-то смысле, это похоже на горы: набор напряжения и сброс напряжения, ожидание волны и волна. Но если жизнь горы – это вечное разрушение, но жизнь океана – это вечное дыхание, повторяющее океаническое дно. Отношения с океаном можно представить как отношения с живым существом, разница в том, что с океаном ты не позволяешь себе быть небрежным, уставшим, раздраженным, грубым, фальшивым. Океан достает самое лучшее в тебе – ты чувствуешь себя собой.

В общем и целом, я считаю себя большой неудачницей: не построила успешную карьеру, не заработала всех денег мира, вечно с разбитым сердцем и обветренным лицом, руки в грязи, колени в синяках. Меня это ничуть не расстраивает, я считаю незавершенность и общую разъебанность признаком жизни. Бытность неудачницей – это мое кредо, центр моей идентичности, главный прикол.

Но иногда это переходит все границы.

Иногда я не могу оторвать себя от подушки по несколько дней,
я заказываю еду в доставке и коробки валяются повсюду,
я забываю убрать за кошкой и в коридоре пахнет ее говном,

я часто пишу ночью и у меня сбивается режим,
я курю на рейвах, чтобы завязать разговор,
мне бесконечно нравится химсекс и я не могу перестать об этом думать,

я не ухаживаю за руками и лицом и они становятся похожи на залежалую картошку,
я редко чувствую боль и часто травмируюсь в походах или при спорте,
я слишком много на себя беру,

я часто разочаровываюсь и влюбляюсь до безумия,

мне сложно концентрироваться на важном – стратегия продукта и новая серия Рика и Морти в моей голове имеют один приоритет,
я ссу в душе,
я перебиваю людей и не могу долго кого-то слушать, потому что мой сверхбыстрый мозг придумал все реплики заранее,
в метро я крою матом мужиков, которые слишком широко расставляют ноги; один раз я подралась с каким-то дедом на остановке за то, что он назвал меня шлюхой,

я сплю с женатыми мужчинами, а потом дружу с их женами,
я люблю всех своих бывших и очень скучаю по ним,

я часто думаю о смерти и у меня есть заметка со списком креативных способов убить себя,

я хотела бы заниматься искусством, но большую часть времени проебываю свою жизнь в айти-корпорациях,
я часто посылаю на хуй свою мать,

я бесконечно хочу иметь свой дом и нормальную близость, семью и детей, но чаще всего мне за это стыдно и я чувствую в этом большую слабость,

я читаю в темноте и у меня садится зрение даже после коррекции,
я боюсь, что мое тело разрушится и я не смогу заниматься серфингом и сноубордом,
у меня постоянно болит голова и утро начинается с обезболивающего,

мне нравится сосать, мне нравится когда меня называют сукой, мне нравится жесткий секс,
мне стыдно за миллион вещей, поэтому я об этом не думаю,
я часто использовала секс как способ не чувствовать боль,

я ненавижу заполнять дбт-дневник и делаю это в последний момент,
я провожу в инстаграме по несколько часов,

когда я хожу в бассейн, я смотрю на девушек как на мясо,

я часто вру про мелкие детали своей жизни, чтобы чувствовать себя лучше,
я врала своему психологу,

я могу надеть одну футболку два дня подряд,
мне никогда не бывает скучно,
я не знаю меру в алкоголе,

у меня начинаются панические атаки, когда я общаюсь с родителями,
я презираю большинство мужчин,
у меня есть шрам на пояснице,
часто перед сном меня накрывает сонный паралич.

Я хочу и не могу для себя нормализовать тот факт, что я не очень. Самые блистательные люди проваливаются на дно марианского желоба в моменты своего регресса. Регресс – это нормально, из песни слов не выкинешь. Иногда я норм, иногда не очень.

Ну не очень и не очень,
и хуй с ним

Я планирую прожить жизнь, которая до тла разрушит мое тело.

Я провела ноябрь на острове – серфила каждое утро под пробужденным солнцем, и вернулась домой с глубокими морщинами вокруг глаз. А в мае я поднималась на Аннапурну и камень пробил мне бедро – теперь на нем непроходящий синяк, как вечный поцелуй скалы. У меня садится зрение от ночного чтения и письма, и руки в порезах от дерматита, шрамы от ударов костяшками. Мое тело носит следы жизни и разрушения, и этого не изменить.

Сегодня заходил мой бывший любовник, которому для пениса не помешала бы третья штанина в брюках; мы не виделись три года и обсуждали старение, разглядывая наши голые тела. И в целом все как всегда сводилось к экзотизации и рассуждению на тему того, как стареют татарки, и что «маленькая собачка – всегда щенок». И я вроде такая – «да-да, хи-хи-хи».

Но если откинуть кокетство, господи, мне так насрать. Лишь бы были деньги, лишь бы я была жива, могла серфить, ходить в хайк и заниматься сноубордом, писать, читать, говорить, видеть лица людей, улыбаться, петь, становиться музыкой и движением, трахаться как тварь, лазать по деревьям.

Я хочу чтобы мое старение носило следы жизни и свободы, а не сомнения и ненависти к себе.

Меня пугает как постарела мать – огромное дряблое тело, сползающие веки, закостенелость и попытки выхватить молодость в «Золотом яблоке» по акции.

Как постарела моя сестра – пигментные пятна по всему большому телу, ботекс и татуаж.

Как стареют мои подруги – блефаропластика, контуринг, обесцвечивание, вдовий горб.

Я тоже старею – пока это меня не пугает, но вызывает азарт. Я бы хотела продолжать стареть и носить в своем теле истории странствий и приключений, следы теплых рук, бдсм-пощечины и синяки, шрамы от пережитых травм как штампы в подтверждение – снова обманула смерть.

Но в этот раз мне чуть меньше повезло – на острове я чуть не умерла и даже не поняла этого. Нет никакого осознания смерти, (хотя я всегда вижу ее по кромке сознания), – просто становится невыносимо плохо, тело болит, кожа вскипает, голова, шея и язык наполняются свинцом, дыхание останавливается и в горло вставляют жесткую трубку, вены разбухают от катетеров и капельниц, мир размывает пелена.
В этот момент я меньше всего думала о смерти, только о возлюбленных и близких, и о том, какая я лохушка, что попалась. Как сказали врачи, меня накрывал синдром Лайелла, но гораздо более правдоподобная версия диагноза – заговор на смерть от ревнивых бывших.

Смерть нельзя осознать, потому что в моменте ее наступления сознание исчезает. Этот факт несет облегчение – живым смерть ни к чему, но мне она зачем-то оказалась нужна, хоть и в бессознательным ее проживании. Я столько раз планировала самоубийство и относилась к смерти как к шутке, а когда она подобралась вплотную, ничего не поняла. И теперь мне как-то жаль тупо умирать – я больше этого себе не позволю, я хочу выгрызть жизнь до корки, разъебать мир до предела, написать сотни историй, выиграть в сражении, влюбиться в таинственных женщин, и драться за жизнь изо всех своих блядских сил.

Я обманываю смерть с 1994 года и каждый раз надеюсь, что мне повезет. Этого везения достаточно, морщины – ничтожная плата.

в защиту земли

земля не сквиртует нефтью, нет
нефть – это гной из раны

земля не сквиртует
даже если ее ебут тяжелым буром
хмурые мужики из газпрома
даже если ее расстреливают бтры
тяжелыми ядрами по нежным
влажным впадинам и пещерам

земля – это не метафора женского тела.
это и есть женщина, распятая,
намотанная на кулак, раскроученная, живая
как покалеченные женщины израиля,
залитые кровью в промежности

в ходе каждой войны мужчины
насилуют женщин
на захваченных территориях:
в домах, у колыбелей или кухнях.
по несколько человек, ломая тазобедренные

это их способ сказать другим побежденным мужчинам,
что тела их женщин
как и земля
им больше не принадлежат

как ты видишь у женщины и земли много общего.
как минимум, то как поступают с ними мужчины

Земля блядь – но не одна блядь
не хочет быть изнасилованной.
жесткий секс – это передача власти,
акт доверия, высшая форма любви

я тебе позволяю
бей, лей, беги, еби
задери обе моих ноги
тебе нравилось, я же я знаю
на дерматит не смотри

темные экологии эстетизируют
насилие мужчины над природой
нефть – выдавленный гнойник —
ты сравниваешь со сквиртом,
выплеснутым в серии ударов

неужели ты не видишь различий
между пиздой и гнойной раной?
инвализируемая земля не давала консента,
но ее и не спрашивали

разве ты не знаешь, как выглядит сквирт?
я многократно давала
тебе почувствовать,
но сейчас скажу словами

гейзеры – это оргазм под действием
внутреннего движения

извержение вулкана
китовые фонтаны
раздраженные железы скина

я сама выбираю когда кончить
подстели полотенце

ну
кем хочешь быть
выбирай
Мариной или Улаем

Альфией и Димой
Ксенией и Димой
или Димой

или никем из них

я двигаюсь по краю
и не могу уйти

мысль изреченная есть ложь
и каждый выскрежатынный звук
вращает в моем теле ножь
и наполняет кровосток

бесстрашие кропит узор
смирение растит вину
наш славный роскомнадзор
подводит медленно к окну

и говорит: ты посмотри
какая гладь какая тишь
идут послушные ряды
из кожи тела не скроишь

заканчивай тупую дрочь
теперь мы сами как-то тут
и файервол не превозмочь
и выборы не подведут

выскальзывающий черный взгляд
в меня уперся и пророс
и я хочу назад назад
вразъеб
внахлест
взасос

я прожила последний год
нащупывая кнопку стоп
плутая между трип-троп
вращая калейдоскоп

а это брат любовь твоя?
и ты мой брат как я поэт?
разрушен
разрешен
раздет
снявший броньжилет

хочу сказать прощай – молчу
ты долго выбирал меня

теперь к ноге, на цепь, к плечу
и к сонному параличу

храни господь тебя

Я крайне извиняюсь, дорогие подписчики, за то, что будет здесь происходить, но как говорится – sorry not sorry. Начинается такой этап – добро пожаловать

поэзии

я ношу в себе стихи как яйцеклетки
и не знаю я, что я – поэт
или поэтесса.
встав на табуретку
делаю поэзии минет

или кунилингус, не суть важно –
пол в искусстве вечный потолок.
каждый раз за текстом станет влажной
дырка жадная про-между ног

из какого сора собираю
стих, вам лучше бы не знать.
я сгорю сгорю, но раю
ханжество его прощаю
да простит меня отец и мать

у народа, у языкотворца
есть претензия ко мне – пизда.
но моя пизда светлее солнца
и выносливее марафонца,
сталь, пещера и слюда

пизда-ум-ни-ца
пизда-у-стри-ца

разлучительница
разрушительница

ты не пей с лица
не носи кольца

ай лю-ли да ай лю-ли
плохо дело без любви

два притопа от сохи
не пиши мне стихи

Бедный наш дедушка Лев Толстой стал автором и отказал себе в прямом присутствии, говорил только через божий глас и речь персонажей.

Есть другая полярность авторской позиции – женское письмо. Я не так много знаю о письме, но я вижу, как большинство женщин выбирает минимальную дистанцию между собой-человеком и собой-автором, принося в текст всю вывернутую себя.

В моем случае, это происходит потому что мне досталось так мало присутствия в жизни, что я компенсирую это, создавая себе место в тексте. Может быть, у других писательниц также.

Когда мне было 5 лет, в детском садике дали задание нарисовать свою семью. Так администрация проверяла эмоциональный фон семьи каждого ребенка. Некоторые дети рисовали чудищ и это указывало на конфликты в семье, большинство рисовало домики, солнышки и маму-папу-я и это считалось образцово-показательным ответом. Я же нарисовала всех членов семьи, включая кота и исключая себя. Тогда меня спросили: а где же ты? И я не знала, что ответить, потому что моя семья – это мама-папа-кот, а я нахожусь во вне и смотрю на них. Поэтому ответила, что я еще не родилась на этой картинке.

Здесь можно сделать шаг назад и покривляться, вращая идею что тогда я еще не родилась как автор. Но если отбросить словесный мусор, выступает неприглядная жызнь.

На чувственном уровне мне не было места в моей семье и я выбирала метафорически не-существовать. Моя мать тогда встревожилась, и я почувствовала вину за то, что расстроила ее. Так и повелось.

Тексты всегда были спасением, местом свободы и абсолютного присутствия, только в текстах я по-настоящему соединяюсь со своими чувствами. Как будто мне нужно выносить себя в отдельное пространство. Меня не могло вместить ни мое тело, ни моя семья, меня было так мучительно много, что только буквы и звуки могли выстоять под моим весом.

И год за годом, я научилась выворачиваться в тексте, так полно, как только могу, и это давало облегчение. Как у Вырыпаева в Спасении: мешок переполнен, пылесос уже ничего может всосать, и ему нужно выпустить мусор. И тогда ты идешь к своему психологу/ учителю/ мужу/ священнику на исповедь, и вываливаешь всю пыль на него, а я вываливаю в текст, и так мы можем жить дальше. Проблема в том, что не получается все это раз и навсегда отпустить. Мы каждый раз выбрасываем мусор, хотя могли бы выбросить пылесос. Но пока нет такой возможности.

Поэтому, дорогие подписчики, здесь иногда вываливаются мои выблеванные кишки. Просто знайте, что когда-нибудь это изменится. Когда я выброшу пылесос

у каждого была мама
и каждого мама ранила в сердце
потому что это первый опыт любви
потому что не бывает иначе
она ничего такого не имела в виду
она нечаянно
невзначай

и каждый взял своё раненное сердце
и понёс
вам не нужно? вы не хотели бы?
посмотрите, в нём есть такая трещина
как больше у никого
редкость, удача
оно стоит всех слёз
оно драгоценность
другого у меня нет

каждый носился по миру
работал в корпорации, гладил бельё
оплачивал интернет
а сердце маленькое, разбитое
лежало на комоде в коридоре
в родительском доме в Чертаново
на расстоянии двадцати тысяч метрических льё
это более двух земных экваторов
это очень далеко
очень

так далеко
каждый задвинул своё бедное раненное сердце
в такую глубину, куда не проходит солнечный свет
каждый говорил:
нам с тобой нужна дистанция
ничего не получается
прости, моё сердце
мне нужно побыть одному
подумать
привести дела в порядок
я наберу

и сердце кивало, соглашалось
и сердце кровило, как остается след
на трусах при начале месячных
и сердце просило: не оставляй
побудь еще со мной, хоть малость
я хочу любить
я ранено, я разбито, во мне натянутая жила
проклятая тетива
по я еще живо, точнее – жива
пожалуйста, пару минуточек
мне ко второй
ой

но у каждого свои дела
каждому это не нужно
это слишком затратно
а кровавая лужа
просохнет до завтра
выгорит до тла

останется только вставить марлевый валик
на место от сердца
стерильная чистота
и никаких истерик
никакого стыда