Пасхальная открытка с переписанным наследником Цесаревичем Алексеем Николаевичем
стихотворением
«Животворящий блеск весны...».
Адресована родителям – Императору Николаю II и Императрице Александре Фёдоровне.
Животворящий блеск весны
Взглянул на землю с вышины;
Из-под разрыхленных снегов
Зелёный тронулся покров,
Сквозь голубые полыньи
Вздохнули волны и струи,
И день намного стал длинней,
И небо дальнее синей...
И первый виден мотылёк,
И первый для него цветок,
И полон первых песен лес,
И солнце... и Христос воскрес!
Ливадия, 6 апреля 1914 г.
Автор стихотворения
Константин Случевский
стихотворением
«Животворящий блеск весны...».
Адресована родителям – Императору Николаю II и Императрице Александре Фёдоровне.
Животворящий блеск весны
Взглянул на землю с вышины;
Из-под разрыхленных снегов
Зелёный тронулся покров,
Сквозь голубые полыньи
Вздохнули волны и струи,
И день намного стал длинней,
И небо дальнее синей...
И первый виден мотылёк,
И первый для него цветок,
И полон первых песен лес,
И солнце... и Христос воскрес!
Ливадия, 6 апреля 1914 г.
Автор стихотворения
Константин Случевский
Милая, дарованная Богом, — когда целыми днями лежишь в постели, когда всё давно перечитано, являются толпы воспоминаний и уставляются на тебя.
Я думаю, нас подарили друг другу, и в самое подходящее время. Мы до боли заждались друг друга. У нас было слишком много прошлого и совершенно никакого будущего. Да мы и не хотели его. Надеялись на него, наверное, иногда, может быть — ночами, когда жизнь истаивает росой и уносит тебя по ту сторону реальности, к непознанным морям забытых сновидений.
Эрих Мария Ремарк
Из письма Марлен Дитрих
23 декабря, 1937 г.
Я думаю, нас подарили друг другу, и в самое подходящее время. Мы до боли заждались друг друга. У нас было слишком много прошлого и совершенно никакого будущего. Да мы и не хотели его. Надеялись на него, наверное, иногда, может быть — ночами, когда жизнь истаивает росой и уносит тебя по ту сторону реальности, к непознанным морям забытых сновидений.
Эрих Мария Ремарк
Из письма Марлен Дитрих
23 декабря, 1937 г.
Под конец жизни дело идет, таким образом, как в конце маскарада, когда снимаются маски. Мы видим тогда, кто, собственно, был тем, с кем мы приходили в соприкосновение на протяжении своей житейской карьеры. Ибо характеры выяснились, дела принесли свои плоды, труды наши получили себе правильную оценку, и все призраки рассеялись. Ведь для всего этого нужно было время. Всего страннее, однако, то, что и самих себя, свою собственную цель и намерения мы тоже, собственно, узнаем и начинаем понимать только к концу жизни, особенно что касается нашего отношения к миру, к другим.
Артур Шопенгауэр
Артур Шопенгауэр
Вся эта "немецкая революция", по глубочайшему моему убеждению, действительно противоестественна и гнусна.
У неё нет ни одного из тех свойств, которыми настоящие революции, даже самые кровавые, завоёвывали симпатию мира.
Она по своей сути не есть "возмущение", что бы ни говорили и ни кричали её носители, а есть ненависть, подлая страсть к убийству и мещанское убожество души. Ничего хорошего из этого не выйдет, я убеждён бесповоротно, ни для Германии, ни для мира, и то, что мы всячески предостерегали от сил, принесших моральное и духовное бедствие.
Томас Манн
Из письма Альберту Эйнштейну
15 октября, 1933 г.
У неё нет ни одного из тех свойств, которыми настоящие революции, даже самые кровавые, завоёвывали симпатию мира.
Она по своей сути не есть "возмущение", что бы ни говорили и ни кричали её носители, а есть ненависть, подлая страсть к убийству и мещанское убожество души. Ничего хорошего из этого не выйдет, я убеждён бесповоротно, ни для Германии, ни для мира, и то, что мы всячески предостерегали от сил, принесших моральное и духовное бедствие.
Томас Манн
Из письма Альберту Эйнштейну
15 октября, 1933 г.
Желая вежливо попросить немного денег, простолюдин здесь говорит "на чай", подобно тому как в других странах говорят "на стаканчик вина".
Русские любят страдать.
На улицах Петербурга я крайне редко встречал счастливых людей, все ходят угрюмые, недовольные, мало улыбаются.
Чем больше я узнаю Россию, тем больше понимаю, отчего император запрещает русским путешествовать и затрудняет иностранцам доступ в Россию.
Астольф де Кюстин
• Россия в 1839 году
Русские любят страдать.
На улицах Петербурга я крайне редко встречал счастливых людей, все ходят угрюмые, недовольные, мало улыбаются.
Чем больше я узнаю Россию, тем больше понимаю, отчего император запрещает русским путешествовать и затрудняет иностранцам доступ в Россию.
Астольф де Кюстин
• Россия в 1839 году
Из воспоминаний Ильи Репина о Фёдоре Васильеве
У И. Н. Крамского я познакомился с Федором Александровичем Васильевым.
Это был феноменальный юноша. Крамской его обожал, не мог на него нарадоваться и в его отсутствие беспрестанно говорил только о Васильеве.
Ему было всего девятнадцать лет, и он только что бросил должность почтальона, решивши всецело заняться живописью. Легким мячиком он скакал между Шишкиным и Крамским, и оба эти его учителя полнели от восхищения гениальным мальчиком.
У И. Н. Крамского я познакомился с Федором Александровичем Васильевым.
Это был феноменальный юноша. Крамской его обожал, не мог на него нарадоваться и в его отсутствие беспрестанно говорил только о Васильеве.
Ему было всего девятнадцать лет, и он только что бросил должность почтальона, решивши всецело заняться живописью. Легким мячиком он скакал между Шишкиным и Крамским, и оба эти его учителя полнели от восхищения гениальным мальчиком.
Те, кто врет о войне прошлой, приближают войну будущую.
Ничего грязнее, жестче, кровавее, натуралистичнее прошедшей войны на свете не было. Надо не героическую войну показывать, а пугать, ведь война отвратительна. Надо постоянно напоминать о ней людям, чтобы не забывали. Носом, как котят слепых тыкать в нагаженное место, в кровь, в гной, в слезы, иначе ничего от нашего брата не добьешься.
Сколько потеряли народу в войне-то? Знаете ведь и помните. Страшно называть истинную цифру, правда? Если назвать, то вместо парадного картуза надо надевать схиму, становиться в День Победы на колени посреди России и просить у своего народа прощения за бездарно выигранную войну, в которой врага завалили трупами, утопили в русской крови.
Ничего грязнее, жестче, кровавее, натуралистичнее прошедшей войны на свете не было. Надо не героическую войну показывать, а пугать, ведь война отвратительна. Надо постоянно напоминать о ней людям, чтобы не забывали. Носом, как котят слепых тыкать в нагаженное место, в кровь, в гной, в слезы, иначе ничего от нашего брата не добьешься.
Сколько потеряли народу в войне-то? Знаете ведь и помните. Страшно называть истинную цифру, правда? Если назвать, то вместо парадного картуза надо надевать схиму, становиться в День Победы на колени посреди России и просить у своего народа прощения за бездарно выигранную войну, в которой врага завалили трупами, утопили в русской крови.
Ни одна собака в мире не считает обыкновенную преданность чем‑то необычным. Но люди придумали превозносить это чувство собаки как подвиг только потому, что не все они и не так уж часто обладают преданностью другу и верностью долгу настолько, чтобы это было корнем жизни, естественной основой самого существа, когда благородство души – само собой разумеющееся состояние.
Гавриил Троепольский
• Белый Бим Черное ухо
Гавриил Троепольский
• Белый Бим Черное ухо
Вера Глаголева и Рэйф Файнс на съëмках фильма «Две женщины», 2014.
Письмо Рэйфа Файнса, написанное на следующий день после смерти Веры Глаголевой:
Дорогая Вера!
Я решил написать тебе это письмо, чтобы сказать, как болит моё сердце, когда я думаю о том, что теперь я не могу тебе позвонить и поговорить с тобой и не могу радоваться твоим весёлым беседам, когда ты говоришь очень быстро, а я при моём скромном знании русского стараюсь понять тебя. Я лелею в своём сердце воспоминания о том времени, когда мы работали вместе. Я ясно слышу твой голос, громкий и отчётливый, и потом взрыв твоего смеха. Я вспоминаю счастливое время с твоей семьёй – с Кириллом, Анной, Машей и Настей. Мы смеялись, мы ели шашлык, и каждый вечер ты выигрывала у меня в шахматы. Твоя отважная, сильная душа всё ещё с нами – она раззадоривает нас, вопрошает, теребит и любит. Я думаю, что ты была бы рада узнать о том, что вчера я начал съёмки фильма.
Письмо Рэйфа Файнса, написанное на следующий день после смерти Веры Глаголевой:
Дорогая Вера!
Я решил написать тебе это письмо, чтобы сказать, как болит моё сердце, когда я думаю о том, что теперь я не могу тебе позвонить и поговорить с тобой и не могу радоваться твоим весёлым беседам, когда ты говоришь очень быстро, а я при моём скромном знании русского стараюсь понять тебя. Я лелею в своём сердце воспоминания о том времени, когда мы работали вместе. Я ясно слышу твой голос, громкий и отчётливый, и потом взрыв твоего смеха. Я вспоминаю счастливое время с твоей семьёй – с Кириллом, Анной, Машей и Настей. Мы смеялись, мы ели шашлык, и каждый вечер ты выигрывала у меня в шахматы. Твоя отважная, сильная душа всё ещё с нами – она раззадоривает нас, вопрошает, теребит и любит. Я думаю, что ты была бы рада узнать о том, что вчера я начал съёмки фильма.
Летом 1943 года 54-летний Чарльз Чаплин женился на 18-летней Уне О’Нил, дочь известного американского писателя Юджина О’Нила, лаурета Нобелевской премии по литературе 1936 года. После брака с Чаплином отец Уны прекратил с ней всякие контакты.
В этом браке Чарльз и Уна прожили почти 35 лет, вырастив восьмерых детей.
“Уна призналась, что ей не хочется быть актрисой ни в кино, ни на сцене, - писал в автобиографии Чаплин. – Это меня очень обрадовало: наконец у меня была жена, а не девушка, которая делала карьеру”.
В этом браке Чарльз и Уна прожили почти 35 лет, вырастив восьмерых детей.
“Уна призналась, что ей не хочется быть актрисой ни в кино, ни на сцене, - писал в автобиографии Чаплин. – Это меня очень обрадовало: наконец у меня была жена, а не девушка, которая делала карьеру”.
Я не упрекаю русских в том, что они таковы, каковы они есть, я осуждаю в них притязания казаться такими же, как мы. Пока они еще необразованны — но это состояние по крайней мере позволяет надеяться на лучшее; хуже другое: они постоянно снедаемы желанием подражать другим нациям, и подражают они точно как обезьяны, оглупляя предмет подражания. Видя все это, я говорю: эти люди разучились жить как дикари, но не научились жить как существа цивилизованные, и вспоминаю страшную фразу Вольтера или Дидро, забытую французами: «Русские сгнили, не успев созреть».
Астольф де Кюстин
• Россия в 1839 году
Астольф де Кюстин
• Россия в 1839 году
Из письма Моисея Мартынова жене
9 мая 1945 года
Милая Томочка!
Все время находился в условиях, когда писать тебе не мог. Вчера вернулся. Целую ночь не спал, так как палили из всех видов оружия, и я в том числе из своего пистолета выпустил не одну обойму. Вот она, победа, о которой так много мечтали все мы эти долгие тяжелые годы…
Даже не верится, что снова тебя увижу. Буду целовать твои губки, шейку, держать твою руку в своей. Неужели это когда-нибудь будет?
9 мая 1945 года
Милая Томочка!
Все время находился в условиях, когда писать тебе не мог. Вчера вернулся. Целую ночь не спал, так как палили из всех видов оружия, и я в том числе из своего пистолета выпустил не одну обойму. Вот она, победа, о которой так много мечтали все мы эти долгие тяжелые годы…
Даже не верится, что снова тебя увижу. Буду целовать твои губки, шейку, держать твою руку в своей. Неужели это когда-нибудь будет?
Из воспоминаний
В. И. Немировича-Данченко
Совсем между прочим.
Как-то А. П. Чехов сказал мне, что не читал «Преступление и наказание» Достоевского.
— Берегу это удовольствие к сорока годам.
Я спросил, когда ему уже было за сорок.
— Да, прочел, но большого впечатления не получил.
Чехов очень высоко ценил Мопассана. Пожалуй, выше всех французов.
Длинных объяснений, долгих споров не любил. Это была какая-то особенная черта. Слушал внимательно, часто из любезности, но часто и с интересом. Сам же молчал, молчал до тех пор, пока не находил определения своей мысли, короткого, меткого и исчерпывающего. Скажет, улыбнется своей широкой летучей улыбкой и опять замолчит.
В. И. Немировича-Данченко
Совсем между прочим.
Как-то А. П. Чехов сказал мне, что не читал «Преступление и наказание» Достоевского.
— Берегу это удовольствие к сорока годам.
Я спросил, когда ему уже было за сорок.
— Да, прочел, но большого впечатления не получил.
Чехов очень высоко ценил Мопассана. Пожалуй, выше всех французов.
Длинных объяснений, долгих споров не любил. Это была какая-то особенная черта. Слушал внимательно, часто из любезности, но часто и с интересом. Сам же молчал, молчал до тех пор, пока не находил определения своей мысли, короткого, меткого и исчерпывающего. Скажет, улыбнется своей широкой летучей улыбкой и опять замолчит.
Уважаемый Никита Сергеевич, я обращаюсь к Вам лично, ЦК КПСС и Советскому правительству. Из доклада т.Семичастного мне стало известно о том, что правительство «не чинило бы никаких препятствий моему выезду из СССР».
Для меня это невозможно. Я связан с Россией рождением, жизнью, работой. Я не мыслю своей судьбы отдельно и вне ее. Каковы бы ни были мои ошибки и заблуждения, я не мог себе представить, что окажусь в центре такой политической кампании, которую стали раздувать вокруг моего имени на Западе.
Осознав это, я поставил в известность Шведскую Академию о своем добровольном отказе от Нобелевской премии. Выезд за пределы моей Родины для меня равносилен смерти, и поэтому я прошу не принимать по отношению ко мне этой крайней меры. Положа руку на сердце, я кое-что сделал для советской литературы и могу еще быть ей полезен.
Для меня это невозможно. Я связан с Россией рождением, жизнью, работой. Я не мыслю своей судьбы отдельно и вне ее. Каковы бы ни были мои ошибки и заблуждения, я не мог себе представить, что окажусь в центре такой политической кампании, которую стали раздувать вокруг моего имени на Западе.
Осознав это, я поставил в известность Шведскую Академию о своем добровольном отказе от Нобелевской премии. Выезд за пределы моей Родины для меня равносилен смерти, и поэтому я прошу не принимать по отношению ко мне этой крайней меры. Положа руку на сердце, я кое-что сделал для советской литературы и могу еще быть ей полезен.