Из воспоминаний художника
Константина Коровина

Я вспомнил 1883 год. Был великий пост. Таяли снега на крышах, и из мастерской прекрасного художника Алексея Кондратьевича Саврасова, нашего профессора, в окна были видны посинелые леса, Сокольники, Большой бор, который далеко лежал на горизонте. В весеннем солнце блестели вдали подмосковные церковки и большие дома казенных зданий — учебных заведений, института, казарм. Весна, ростепель. Вид на Мясницкую улицу, церковь Фрола и Лавра, по улице едут извозчики, одни на санях, а уже есть и на колесах; дворники кирками бьют заледенелые глыбы на мостовых. У меня и у Левитана, учеников Саврасова, — длинные сапоги. Сапоги у нас, чтобы ходить за город, под Москву, в природу, писать этюды с натуры. А в природе под Москвой прямо чудеса весной: Москва-река, ледоход. Разлилась река, прилетели грачи, кричат по садам монастырским. Жаворонки поют в выси весеннего неба. Панин луг, Останкино, Сокольники, Новая деревня, Перерва, Петровско-Разумовское, Кунцево, Кусково

Из воспоминаний Ксении Куприной

Ненавидя все проявления старости, отец перестал бывать на людях.

Но иногда кое-кто врывался к нему. Тогда он делал вид, что не узнаёт их. Так, однажды к нему вошла жена доктора Харитонова, лечившего отца.

Сюсюкая, она спросила, узнаёт ли он её. Он, не глядя, ответил — нет. Тогда она спросила: «А доктора Харитонова вы знаете?». Отец тепло отозвался: «Да, очень хороший человек». Тогда дамочка, желая услышать комплимент, жеманно спросила: «А что вы думаете о его жене?». Он коротко произнёс: «Стерва…».

Сергей Петрович Капица рассказывал:

Дело было в 60-х годах. Группа физиков-ядерщиков из закрытого НИИ поехала на Чёрное море. Все как один — доктора наук. Пришли на бережок, по пути купив несколько бутылок винца с такой пластмассовой крышкой, которую надо срезать ножом. Приходят, приготовились уже — опа ! — а бутылки открывать нечем! Видят недалеко мужичка бомжеватого вида.
— Уважаемый, а у вас не найдётся чего-нибудь, чтоб бутылочку открыть?
— Откроем, как не открыть! Спички есть?
Мужик берёт спички, нагревает пробку и срывает её, размякшую, со словами:
— Физику в школе надо было учить, салаги!

А у вас есть нелюбимые буквы? Вот я терпеть не могу букву „ф“. Мне даже выводить на бумаге это „ф“ трудно, и в моих писаниях вы не найдете ни одного действующего лица, в имени которого попадалась бы эта громоздкая буква. А знаете, меня чуть-чуть не нарекли Филиппом. В последнюю минуту — священник уже стоял у купели — старая нянька сообразила и с воплем прибежала к моей матери: „Что делают… что за имя для барчука!“ Наспех назвали меня Иваном, хоть это тоже не слишком изысканно, но, конечно, с Филиппом несравнимо.

Что все-таки могло произойти — „Филипп Бунин“. Как это звучит гнусно! Вероятно, я бы и печататься не стал.

Филипп Бунин Иван Бунин

Вчера зашел к Мережковским. Все изысканно! На письменном столе: икра, швейцарский сыр, сардины, страсбургский гусиный паштет и прочие аристократические яства, несколько бутылок вина и ни капли плебейской водки.

Фёдор Фидлер
21 января, 1892 г.

Вам случалось находить в книге вашу собственную мысль, но только прежде не додуманную вами, какой-нибудь неясный образ, теперь как бы возвращающийся к вам издалека и удивительно полно выражающий тончайшие ваши ощущения?

Гюстав Флобер
• Госпожа Бовари

Из письма 15-летней Кати Сусаниной с фашисткой каторги:

«Дорогой папенька! Пишу тебе письмо с немецкой каторги. Когда ты, папенька, будешь читать это письмо, меня в живых уже не будет. Моя просьба к тебе, отец, покарай немецких кровопиец. Это завещание твоей умирающей дочери. Несколько слов о матери. Когда вернешься, маму не ищи, ее расстреляли немцы. Когда допытывались о тебе, офицер бил ее плеткой по лицу. Мама не стерпела и гордо сказала, вот ее последние слова: ”Вы не запугаете меня битьем. Я уверена, что муж вернется назад и вышвырнет вас, подлых захватчиков, вон". И офицер выстрелил маме в рот. Дорогой папенька, мне сегодня исполнилось 15 лет. Если бы сейчас встретил меня, то не узнал бы свою дочь. Я стала очень худенькой, мои глаза впали, косички мне остригли наголо, руки высохли, похожи на грабли. Когда я кашляю, изо рта идет кровь. Мне отбили легкие.

Не знаю, зачем я пишу, это беседа моей души с самой собой. Мой Левочка умирает... И я поняла, что и моя жизнь не может остаться во мне без него. Сороковой год я живу с ним. Для всех он знаменитость, для меня — он все мое существование, наши жизни шли одна в другой, и, боже мой! сколько накопилось виноватости, раскаяния... Все кончено, не вернешь. Помоги, господи! Сколько любви, нежности я отдала ему, но сколько слабостей моих огорчали его! Прости, господи! Прости, мой милый, милый, дорогой муж! Я не прошу ни сил у бога, ни утешения, я прошу веры, религии, поддержки духовной, божьей, той, с которой жил все последнее время мой муж драгоценный. На днях он где-то прочел: «кряхтит старинушка, кашляет старинушка, пора старинушке под холстинушку». И говоря нам это, он намекал на себя и заплакал. Боже мой! Потом прибавил:
«Я плачу не от того, что мне умирать, а от красоты художественной»...

Софья Толстая
8 февраля, 1902 г.

Даже те, кто утверждает, что чистое, без задней мысли, бескорыстие доставляет наибольшую радость и является высшей наградой, именно радостью и наградой обосновывают это самое бескорыстие.

В мире едва ли нашлось бы место альтруизму, не будь он источником удовольствия. За свое бескорыстие каждый из нас в какой-то мере ожидает того же от окружающих. Абсолютного же бескорыстия не существует. Весь смысл социального альтруизма в том, что человеку нередко выгодно пожертвовать собою ради других людей. Единственный изначально присущий человеку вид самопожертвования связан с производством и взращиванием потомства. Но здесь в игру вступает сильнейший животный инстинкт, и любые помехи его проявлению могут вызвать тяжелое расстройство и даже непритворные страдания. Со стороны родителей глупо обвинять детей в неблагодарности; не следует забывать: все, что они делали для детей, приносило удовольствие им самим.

Сомерсет Моэм
1896 г.

Личный пример — это не главный способ повлиять на других людей. Это просто единственный способ.

Альберт Швейцер

Однажды знаменитый киноактер Адольф Менжу заказал у лучшего нью-йоркского портного брюки. Только через месяц, после нескольких примерок, портной выполнил заказ. Забирая брюки, Менжу с раздражением сказал:

– Богу понадобилось семь дней, чтобы сотворить мир, а вы мне тридцать дней шили брюки.

На это портной ответил:

– Посмотрите на этот мир и посмотрите на эти брюки.

Захватив двадцать семь рублей - единственные за всю жизнь деньги, которые отец дал мне на художественное образование, - я, румяный и кудрявый юнец, отправляюсь в Петербург вместе с приятелем. Решено!

Слёзы и гордость душили меня, когда я подбирал с пола деньги - отец швырнул их под стол. Ползал и подбирал. На отцовские расспросы я, заикаясь, отвечал, что хочу поступить в школу искусств…

Какую мину он скроил и что сказал, не помню точно. Вернее всего, сначала промолчал, потом, по обыкновению, разогрел самовар, налил себе чаю и уж тогда, с набитым ртом, сказал:
- Что ж, поезжай, если хочешь. Но запомни: денег у меня больше нет. Сам знаешь. Это всё, что я могу наскрести. Высылать ничего не буду. Можешь не рассчитывать...

Марк Шагал
• Моя жизнь

Пока не выйдешь замуж, не узнаешь, какой муж тебе не нужен.

Брижит Бардо

Император принял всех нас с тонкой и изысканной любезностью. С первого взгляда было видно, что это человек, вынужденный беречь чужое самолюбие и привыкший к такой необходимости. Все чувствовали, что императору довольно одного слова, одного взгляда, чтобы составить определенное мнение о каждом из гостей, а мнение императора - это мнение всех его подданных. Желая дать мне понять, что ему не было бы неприятно, если бы я познакомился с его империей, император благоволил сказать, что, дабы составить верное представление о России, мне следовало бы доехать по крайней мере до Москвы и до Нижнего Новгорода.

"Петербург – русский город, - прибавил он, но это не Россия".

Пишу тебе из Парижа, дорогой Антон, где мы уже три дня живем. Не поехали прямо в Италию, оттого что к Берлине мы узнали, что в Венеции, куда мы главным образом и хотели ехать, страшнейший холод, и мы поехали на Париж. Впечатлений чертова куча! Чудесного масса в искусстве здесь, но также и масса крайне психопатического, что несомненно должно было появиться от этой крайней пресыщенности, что чувствуется во всем. Отсюда и происходит, что французы восхищаются тем, что для здорового человека с здоровой головой и ясным мышлением представляется безумием. Например, здесь есть художник Пювис де Шовань, которому поклоняются и которого боготворят, а это такая мерзость, что трудно даже себе представить. Старые мастера трогательны до слез. Вот где величие духа! Сам Париж крайне красивый, но черт его знает,-- к нему надо привыкнуть, а то как-то дико все.

Женщины здесь сплошное недоумение - недоделанные или слишком переделанные, но что-то не категорическое.

Завтрак и пьянство.

Пётр Чайковский
8 августа, 1886 г.

Борис Пастернак: огромные глаза, пухлые губы, взгляд горделивый и мечтательный, высокий рост, гармоничная походка, красивый и звучный голос.

На улицах, не зная, кто он, прохожие, в особенности  женщины, инстинктивно оглядывались на него. Никогда не забуду, как однажды Пастернак тоже оглянулся на засмотревшуюся на него девушку и показал ей язык.
В порыве испуга девушка бегом скрылась за угол.  

– Пожалуй, это уж слишком,  укоризненно сказал я.   
– Я очень застенчив, и подобное любопытство меня смущает, - извиняющимся тоном ответил Пастернак.

Юрий Анненков
• Дневник моих встреч

Умерла Ахматова! Повторяю эти слова постоянно и не могу принять их сердцем. Умом принимаю, а сердцем — нет. Не могу думать о ней, как о мертвой. Объясняю себе — да, это так, поэты не умирают, потому что живут в своих стихах, но не в этом дело. Дело, Фирочка, в том, что я просто поверить в это не могу. «Не верю!» — как кричал Станиславский. Видела ее, ненаглядную мою, в гробу в морге Института Склифосовского, а все равно не могу поверить. Неужели? Как же так? Я навещала ее в больнице и радовалась, когда ее отправили в санаторий. Она очень долго пролежала в больнице, жаль ее было невероятно. А санаторий — это загород, прогулки на свежем воздухе. Ну и если отправляют в санаторий, то, значит, дело пошло на лад. А дело вон чем закончилось.

Сейчас я часто чувствую, что родители жаждут успеха своих детей исключительно ради собственного престижа.

Агата Кристи
• Автобиография

Меня учили плавать. Один дядя (дядя Саша) брал меня в лодку, отъезжал от берега, снимал с меня белье и, как щенка, бросал в воду. Я неумело и испуганно плескал руками, и, пока не захлебывался, он все кричал: «Эх, стерва! Ну куда ты годишься?» «Стерва» у него было слово ласкательное. После, лет восьми, другому дяде я часто заменял охотничью собаку, плавая по озерам за подстреленными утками. Очень хорошо я был выучен лазить по деревьям. Из мальчишек со мной никто не мог тягаться. Многим, кому грачи в полдень после пахоты мешали спать, я снимал гнезда с берез, по гривеннику за штуку. Один раз сорвался, но очень удачно, оцарапав только лицо и живот да разбив кувшин молока, который нес на косьбу деду.

Средь мальчишек я всегда был коноводом и большим драчуном и ходил всегда в царапинах. За озорство меня ругала только одна бабка, а дедушка иногда сам подзадоривал на кулачную и часто говорил бабке: «Ты у меня, дура, его не трожь! Он так будет крепче».

Нет более сильного врага для меня, чем я сам, точнее тот «я», который своей трусостью, ленью, глупостью, неуверенностью в себе идет на дно. Лишь этот «я» достоин ненависти и презрения. Слабость создана быть презренной, она убивает.

Мне многому стоит научиться, чтобы быть готовым к войне с самим собой. Быть готовым к преградам, стоящим огромными каменными стенами, пропастями сомнений и отговорок, болотами комфорта и уязвимости, чередой ошибок и провалов.

Посреди мрака, сквозь тернии мчаться в сторону блеска яркой утренней зари, готовой наградить меня большим, чем мне пришлось потерять. Оглядываясь назад, я буду благодарен всему, через что мне пришлось пройти.

Ведь препятствия на моем пути своей горечью лишь подсластят мою главную победу — победу над собой.

Фридрих Ницше