Шуметь здесь совершенно не хотелось. Мрачная болотина, зажатая с двух сторон непроходимой чащобой, словно тисками, и не рождающая никаких звуков, кроме разве что комариного писка — даже воробьи не чирикали — вызывала желание скорее затаиться и стать как можно менее заметным, чем заявлять на всю округу о своём присутствии. «Не ори, ты не в лесу», — говорила маленькому Сёме в детстве бабушка, когда он начинал проказничать — но как раз в лесу-то орать его всегда тянуло меньше всего. Это дома можно, там, где спокойно и безопасно, где вокруг нормальные живые люди, родня и соседи, которые пусть отругают за баловство, пусть даже ремня всыплют, но ведь не съедят же. А вот здесь, в дремучей тайге, совсем другие хозяева заправляют — это Семён, проживший всю жизнь в посёлке, пусть и большом, многолюдном, но всё равно окружённом лесом со всех сторон, без всяких разъяснений инстинктивно чувствовал с малолетства. И подозревал, что им, этим хозяевам, глубоко фиолетово на то, что учителя в школе называют их поповскими выдумками и вообще их существование идёт вразрез со всей идеологической линией ЦК КПСС.

— Выап! — послышалось вдруг где-то впереди, за поворотом. Электрик вздрогнул, ощутив, как по спине пробежали мурашки размером со здоровенного жука-усача. Пронзительный звук, высокий и тонкий, будто плач младенца, отразился эхом от деревьев, многократно прокатившись по мшаре дробным перестуком, переходящим от звонкого гуканья к шелестящему вкрадчивому шёпоту. На голос человека это точно было не похоже — по крайней мере, человека, находящегося в здравом рассудке.