В любом обществе люди делятся на две большие категории: простых граждан, образующих основу, и элит, которые держат в руках ключевые рычаги. Эта идея лежит в основе модели, где социальные ресурсы распределяются между Народом и элитами, контролирующими Власть, Капитал и Менталитет. Такое деление помогает понять, почему общества развиваются именно так, а не иначе.

Народ — это масса населения, источник труда, энергии и демографического роста. Без него ничего не работает: фабрики стоят, армии не набираются, идеи не распространяются. Но Народ действует как единое целое, склонное к объединению в моменты кризиса или подъёма. Это как частицы в физике — бозоны, которые собираются в толпу и усиливают друг друга. Однако в спокойные времена Народ не держит контроль над другими ресурсами. Он генерирует силу, но не направляет её самостоятельно.

Элиты, напротив, — это небольшие группы, захватившие три основных ресурса. Элита Власти управляет законами, армией, бюрократией — это административный кулак. Элита Капитала распоряжается деньгами, фабриками, инвестициями. Элита Менталитета формирует идеи, ценности, культуру — через СМИ, образование, религию. Эти группы похожи на фермионы: они строят иерархии, конкурируют, не терпят равных рядом. Каждая элита уникальна и стремится к доминированию.

В стабильных системах элиты всегда владеют хотя бы одним из этих ресурсов и используют его, чтобы направлять энергию Народа. Например, элита Власти организует народ на большие проекты, элита Капитала — на производство, элита Менталитета — на поддержку идей. Народ редко берёт эти ресурсы напрямую: он может восстать, но быстро уступает место новым элитам.

При этом все зависят друг от друга. Элиты нуждаются в Народе как в источнике силы и оправдания своего существования — без легитимности от массы они слабы. Народ, в свою очередь, полагается на элиты для организации жизни, распределения благ и создания смыслов. Эта взаимосвязь рождает коалиции: элиты договариваются между собой или с Народом, чтобы переделить влияние. Но она же провоцирует конфликты, когда баланс нарушается.

Психология здесь играет ключевую роль. Элита Власти — холерики: импульсивные, целеустремлённые, любят командовать. Элита Капитала — сангвиники: гибкие, ориентированные на возможности, быстро адаптируются. Элита Менталитета — флегматики: спокойные, думают о долгосрочном, фокусируются на идеях. Народ в целом меланхоличен: эмоционален, склонен к коллективным переживаниям, но пассивен без толчка.

Изменения в обществе происходят через эти взаимодействия. Реформы или революции — результат коалиций элит или их союза с Народом. Народ усиливает импульсы: если элиты решают менять систему, масса добавляет веса. Но инициатива редко исходит от Народа — он реагирует, а не планирует.

В кризисах всё меняется. Народ может временно захватить ресурсы — как в революциях, когда толпа свергает элиту. Однако стабильность быстро возвращается: новые элиты формируются, перестраивая систему под себя. Старые психотипы эволюционируют, но структура остаётся.

Эта модель проста, но мощна. Нет нужды в десятках категорий — достаточно Народа и трёх типов элит, чтобы объяснить войны, экономику, культурные сдвиги. Она показывает, где корни проблем: в не равновесии между базовым ресурсом и теми, кто его направляет.

В итоге, вся социальная динамика строится на отношениях Народа и элит. Понимание этого помогает предвидеть кризисы: если элиты игнорируют Народ, жди взрыва. Или если одна элита монополизирует всё — система рухнет. Реформы должны балансировать интересы, усиливая связи, а не разрывая их. Так общества выживают и развиваются.

В социальных системах поведение групп определяется не только контролируемыми ресурсами, но и их текущим состоянием. Это состояние складывается из двух основных характеристик: насколько чётко группа формулирует свои цели и насколько активно она действует по отношению к другим группам.

Важно понимать, что эти характеристики всегда относительны. Группа может казаться высокоактивной на фоне инертных конкурентов и пассивной рядом с более энергичными игроками. То же с целями: ясность определяется в сравнении — если у соперников цели размыты, даже средняя определённость выглядит сильной.

На основе этих двух осей выделяются четыре базовых состояния.

Сангвиник — это группа с высокой целевой определённостью и высокой активностью. Она точно знает, чего хочет, и энергично движется к цели, используя возможности, адаптируясь, заключая сделки. Типичный пример — группы, связанные с капиталом в периоды экономического роста.

Холерик — высокая активность при низкой целевой определённости. Энергия бьёт через край, действия импульсивны, часто агрессивны, но цели меняются или противоречат друг другу. Такое состояние характерно для властных групп в моменты угрозы или кризиса, когда нужно быстро реагировать, не задумываясь о долгосрочных последствиях.

Флегматик — высокая целевая определённость при низкой активности. Группа имеет ясную, часто долгосрочную цель, но действует медленно, выжидает подходящего момента, избегает лишних движений. Это типично для групп, формирующих менталитет: они сеют идеи, которые зреют годами.

Меланхолик — низкая определённость целей и низкая активность. Группа пассивна, эмоциональна, склонна к жалобам и ностальгии, но без чёткого направления. В таком состоянии часто оказывается Народ в стабильные периоды — масса реагирует на внешние импульсы, но сама инициативу не проявляет.

Состояния не жёстко привязаны к группам навсегда. Они меняются под влиянием обстоятельств: захват нового ресурса может перевести группу из меланхолического в холерическое или даже сангвиническое состояние. Кризис активизирует холериков, стабильность благоприятствует сангвиникам, длительное ожидание — флегматикам.

Взаимодействие этих состояний создаёт динамику общества. Сангвиники чаще выигрывают в периоды роста, эффективно захватывая возможности. Холерики доминируют в острых конфликтах, но быстро выгорают без чёткой стратегии. Флегматики побеждают на дистанции, пережидая суету конкурентов. Меланхолики служат резервуаром потенциальной энергии — их можно мобилизовать, направив в нужное русло.

Примеры из истории подтверждают эту картину. Революционные массы часто начинают в холерическом состоянии — бурная активность без ясной программы, — а потом, при успехе, переходят в сангвиническое под руководством новых элит. Долгосрочные культурные сдвиги обычно готовят флегматичные группы интеллектуалов, которые десятилетиями продвигают свои идеи.

Эта классификация даёт практический инструмент. Анализируя текущие состояния ключевых групп, можно предсказать, кто возьмёт верх в ближайшем конфликте, кто растратит силы впустую, а кто тихо подготовит победу через годы. Относительность оценок заставляет всегда смотреть на всю систему сразу, а не на отдельную группу в вакууме.

В итоге, состояние группы — это её позиция на поле «цели — активность» в сравнении с другими игроками. Понимание четырёх типов состояний позволяет не просто описывать, что происходит, но и прогнозировать, куда система повернёт дальше.

Если посмотреть на то, как устроены сегодняшние общества, сразу бросается в глаза одна вещь: настоящие рычаги почти всегда в руках сангвиников. Это люди, которые точно понимают, чего хотят достичь, и при этом не сидят на месте — постоянно ищут варианты, пробуют новое, быстро перестраиваются под обстоятельства. Они не ждут подходящего момента, а сами его создают.

Больше всего таких черт проявляется у тех, кто работает с капиталом. Бизнесмены, которые строят компании, инвесторы, которые вкладывают в перспективные проекты, менеджеры, которые выводят корпорации на новые рынки — все они в основном именно сангвиники. Почему? Деньги и активы в наше время дают огромную свободу. Можно за день перевести миллиарды, купить долю в стартапе, открыть производство в другой стране или закрыть убыточное направление. Власть действует медленнее — нужно проходить через бюрократию, законы, согласования. Идеи тоже требуют времени, чтобы укорениться в головах людей. А капитал — он живой, подвижный, и сангвиники это отлично чувствуют.

При этом интересно, что сангвиники почти никогда не сбиваются в большие, сплочённые коллективы с жёсткой субординацией. Им ближе работать одному или с парой-тройкой партнёров, которым доверяют. Когда у человека есть ясная цель и он видит путь к ней, ему не хочется тратить время на бесконечные собрания и общие планы. Большая организация часто тормозит: кто-то предлагает одно, кто-то другое, решения принимаются медленно. Сангвинику это как путы. Поэтому они предпочитают временные союзы — на одну сделку, на один проект, а потом каждый идёт своей дорогой.

Из-за этого между ними всегда идёт борьба. Не открытая война с уничтожением противника, а именно конкуренция: кто первым займёт нишу, кто предложит лучший продукт, кто привлечёт больше клиентов или талантливых сотрудников. Формы разные — снижение цен, чтобы отобрать долю рынка, мощная реклама, судебные процессы по патентам, попытки купить конкурента. Но в целом это здоровая борьба, которая заставляет всех становиться лучше.

И никто не может надолго вырваться вперёд один. Как только одна компания или один человек начинает сильно доминировать, остальные сразу реагируют: объединяются в альянсы, копируют удачные идеи, давят через регуляторов или общественное мнение. Система сама не даёт одному захватить всё поле. Это и есть тот механизм, который поддерживает постоянное развитие.


Сангвиники отлично используют остальных. От властных структур они получают защиту — выгодные законы, госзаказы, барьеры для иностранных конкурентов. От тех, кто формирует общественные идеи, — положительный образ: спонсорство искусства, громкие заявления про экологию или социальную ответственность. От обычных людей — рабочую силу и покупателей: создают рабочие места, предлагают товары, которые хочется купить.

В результате общество, где доминируют сангвиники, движется быстро. Новые технологии появляются одна за другой, рынки расширяются, уровень жизни растёт. Но есть и теневая сторона: разрыв между богатыми и остальными увеличивается, работы становятся менее надёжными, а время от времени случаются серьёзные встряски — финансовые пузыри лопаются, компании рушатся, люди теряют сбережения.

Чтобы всё это не вышло из-под контроля, нужны ограничители. Сильная власть, которая устанавливает правила игры. Устойчивые ценности, которые не дают забыть про долгосрочные последствия. Без них конкуренция сангвиников может превратиться в хаос или в попытку одного захватить всё.

В итоге именно такие люди сейчас определяют, как выглядит мир. Их способность видеть цель и активно к ней идти — главный двигатель прогресса. Но прогресс этот всегда нуждается в рамках, чтобы не стать разрушительным. Когда понимаешь эту механику, сразу становится яснее, почему одни страны и компании растут, а другие буксуют, и где скоро ждать следующих перемен.

Когда общество живёт в относительно спокойные времена — без больших войн, революций или экономических катастроф, — обычные люди, то есть Народ как социальный ресурс, обычно пребывают в меланхолическом состоянии. Это значит, что цели у массы размыты, а активность низкая. Люди работают, растят детей, смотрят сериалы, жалуются на цены и начальство, но сами по себе редко берутся за большие изменения.

Меланхолия здесь не в клиническом смысле, а в социальном: коллективная эмоциональность без чёткого направления. Народ вспоминает «как было раньше лучше», обсуждает несправедливость, переживает общие беды, но дальше кухонных разговоров или постов в соцсетях дело обычно не идёт. Пассивность становится нормой — проще приспособиться к тому, что есть, чем пытаться всё перестроить.

Почему так происходит? Потому что в устойчивой системе Народ не контролирует другие ключевые ресурсы. Деньги у одних, власть у других, идеи и смыслы формируют третьи. Масса остаётся источником энергии — труда, налогов, потребления, голосов на выборах, — но направление этой энергии задают элиты. Без внешнего организатора энергия просто рассеивается: люди ходят на работу, стоят в очередях, смотрят телевизор.

Народ, как бозонная группа, легко собирается в большие скопления. Футбольный стадион, концерт, очередь за айфоном — всё заполняется моментально. Но это пассивное объединение: все вместе переживают эмоцию, но никто не ставит стратегических задач. Даже когда проблемы накапливаются — цены растут, работы нет, коррупция достала, — реакция чаще всего остаётся в рамках меланхолического поведения: ворчание, мемчики, опросы «а вы довольны жизнью?».

Только когда давление становится совсем невыносимым, Народ начинает собираться по-настоящему крупно. Протесты, митинги, забастовки — масса выходит на улицы. Но даже тогда активность чаще хаотичная: кричат лозунги, требуют «всё изменить», но конкретной программы обычно нет. Без руководства со стороны какой-нибудь элиты — власти, бизнеса или интеллектуалов — такие движения быстро выдыхаются. Люди расходятся по домам, энергия уходит в никуда, а система возвращается в прежнее состояние.

Это видно по истории. Большинство массовых выступлений либо подавляются, либо перехватываются организованными группами, которые уже имеют цели и план. Стихийный бунт редко приводит к устойчивым переменам именно потому, что меланхолическое состояние не даёт массе самой стать активным игроком надолго.

Пассивность Народа в стабильные периоды на самом деле полезна для системы. Она обеспечивает предсказуемость: элиты могут планировать, бизнес инвестировать, власть управлять, не боясь внезапных взрывов. Но цена — постепенное накопление недовольства. Чем дольше масса остаётся в меланхолии, тем сильнее становится потенциал будущего всплеска.

Для выхода из этого состояния Народу всегда нужен внешний толчок. Кто-то должен дать чёткую цель и организовать действия — будь то революционная элита, харизматичный лидер или даже внешняя угроза вроде войны. Только тогда меланхолик временно превращается в холерика — бурлит, действует, сметает старое.

В итоге в спокойные времена Народ предпочитает пассивность, потому что так проще выживать в системе, где основные рычаги у других. Крупные собрания случаются, но без внешней организации они остаются кратковременными вспышками. Это объясняет, почему настоящие перемены почти никогда не начинаются «снизу» в чистом виде — всегда нужна элита, которая направит энергию массы в нужное русло.

Когда смотришь, как разные типы людей объединяются в обществах, сразу замечаешь закономерность. Сангвиники чаще всего обходятся одиночным действием или парой партнёров, меланхолики без проблем вливаются в огромные толпы. А вот флегматики и холерики почти всегда выбирают небольшие группы — от пяти до пятнадцати человек, где все знакомы лично и собрались вокруг одной общей темы или задачи.

Для флегматиков такой формат просто необходим. У них есть ясная, обычно долгосрочная цель, но они не терпят спешки и лишнего шума. Им важно спокойно развивать мысль, углубляться в детали, не отвлекаясь на посторонних. В большой организации это практически невозможно: постоянно появляются новые люди, меняются приоритеты, начинаются споры о мелочах. А в маленькой группе всё иначе. Участники изначально разделяют основные ценности, никто не давит скоростью, обсуждения идут неторопливо, но глубоко. Именно так работали старые философские кружки, небольшие религиозные общины, закрытые научные коллективы или клубы по интересам. Люди могли годами разбирать одну идею, писать совместные работы, сохраняя при этом спокойствие и стабильность.

Холерики, при всей своей противоположности, приходят к тому же выбору. Они переполнены энергией, любят быстрые решения, стремятся к лидерству. В маленькой группе холерик сразу занимает центральное место: все знают друг друга, доверие высокое, команда реагирует мгновенно. Большая структура для него опасна — слишком много участников, которых сложно держать в узде, всегда есть риск внутренних конфликтов или потери контроля. Энергия уходит на разборки вместо дела. Поэтому холерики создают компактные отряды: военные спецгруппы, революционные ячейки, спортивные команды, небольшие активистские коллективы. Там лидер может лично вдохновить каждого, направить порыв и сохранить порядок.

Ключевой момент — объединение именно по интересам. В такие группы не берут кого попало. Флегматики отбирают тех, кто искренне разделяет их долгосрочную цель. Холерики — тех, кто готов гореть одной страстью или вызовом. Такой фильтр сразу отсекает случайных и обеспечивает сильную внутреннюю связь.

Внутри флегматичных групп обычно царит атмосфера консенсуса: обсуждают долго, пока все не согласятся. Развитие идёт медленно, зато основательно. В холеричных — всё построено на иерархии: лидер решает быстро, остальные выполняют. Но из-за импульсивности возможны резкие ссоры и даже расколы — группа вспыхивает ярко и иногда быстро гаснет.

Сангвиники даже такие небольшие устойчивые группы избегают — им хватает временных партнёрств на конкретную сделку. Меланхолики же комфортно чувствуют себя только в огромных, размытых скоплениях, где личная ответственность минимальна.

Многие серьёзные изменения в истории начинались именно в таких маленьких коллективах флегматиков и холериков. Небольшой кружок интеллектуалов десятилетиями вырабатывал идею, которая потом перевернула общество. Компактная команда решительных людей планировала действия, которые меняли власть. Малый размер позволял сохранить чистоту цели у флегматиков и концентрацию энергии у холериков — то, что неизбежно теряется в больших структурах.

В итоге оба типа тянутся к небольшим группам по интересам, потому что только там их особенности раскрываются полностью. Большие организации для флегматиков слишком хаотичны и быстры, для холериков — слишком инертны и трудноуправляемы. История подтверждает: настоящие перемены часто рождаются не в массах и не в одиночку, а именно в таких закрытых, компактных кругах, где люди полностью доверяют друг другу и сосредоточены на одном деле.

В любом обществе в конкретный исторический период всегда есть одна группа, которая задаёт основные правила игры. Она формулирует цели, запускает ключевые процессы и определяет, в каком направлении всё развивается. Остальные группы либо помогают, либо подстраиваются, либо просто реагируют.

Между четырьмя основными группами — Народом, Капиталом, Властью и Менталитетом — и четырьмя состояниями существует строгая взаимно-однозначная связь. В каждый момент одна группа занимает сангвиническое состояние, вторая — холерическое, третья — флегматическое, четвёртая — меланхолическое. Нет совпадений или пустых мест: всё чётко распределено.

Группа, которая оказалась в сангвиническом состоянии, становится настоящим хозяином системы. У неё есть и ясные цели, и энергия для их реализации. Она гибко использует ресурсы, быстро адаптируется и перераспределяет импульсы на остальные группы. Её приоритеты превращаются в общественные, её методы — в основные механизмы работы общества.

Чаще всего сангвиником становится Капитал. В периоды экономического подъёма, либеральных реформ, технологических прорывов именно предприниматели, инвесторы и корпорации определяют вектор. Главное — рост, прибыль, инновации. Всё общество ориентируется на рынки, эффективность, конкуренцию.

Иногда сангвиником выходит Власть. Это бывает в эпохи больших мобилизаций, реформ сверху, строительства сильного государства. Цели становятся административными: порядок, модернизация, контроль. Люди и ресурсы подстраиваются под государственный план.

Реже, но заметно, сангвиническое состояние захватывает Менталитет. Эпохи Просвещения, религиозных преобразований, культурных ренессансов — тогда интеллектуалы, идеологи и духовные лидеры задают тон. Общество живёт поисками смысла, ценностями, новыми идеями.

Самый редкий вариант — когда сангвиником временно становится Народ. Это случается в моменты настоящих революций или мощного национального подъёма, когда масса вдруг обретает и цель, и активность. Но такое состояние обычно недолговечно: энергия либо иссякает, либо перехватывается одной из элит.

Пока одна группа уверенно находится в состоянии сангвиника, общество идёт по её траектории. Кризисы возникают, когда потенциал исчерпывается: появляются внутренние противоречия, сопротивление других групп, внешние угрозы. Тогда сангвиническое состояние переходит к следующей группе, и весь вектор развития меняется.

Остальные группы в этот период занимают подчинённые роли. Например, когда доминирует Капитал-сангвиник, Власть может быть холерической — пытается регулировать, вводит ограничения, но без собственной долгосрочной стратегии. Народ часто оказывается меланхоличным — поставляет рабочую силу и потребителей. Менталитет — флегматичным, тихо готовя новые ценности на будущее.

История даёт множество примеров. Индустриальная революция XIX века и неолиберальные 1980–2000-е — Капитал-сангвиник. Сталинская индустриализация или современные китайские реформы — Власть-сангвиник. Реформация XVI века или эпоха Просвещения XVIII века — Менталитет-сангвиник.

В итоге общее состояние социума полностью определяется тем, какая именно группа сейчас находится в сангвиническом положении. Она — реальный хозяин, она задаёт цели и траекторию. Когда понимаешь этот механизм взаимно-однозначного соответствия, сразу становится проще предвидеть, почему возникают кризисы, когда ждать смены эпохи и какая группа следующей возьмёт верх.

Социальная психодинамика — это теория, которая разбирает, как меняются состояния ключевых социальных групп: Народа, Капитала, Власти и Менталитета. Она смотрит на переходы от одного доминирующего сангвинического состояния к другому, помогая понять динамику общества в целом.

Зная текущие состояния групп — сангвиник, холерик, флегматик или меланхолик — и их активность, можно рассчитать вероятности разных сценариев будущего. Это позволяет определить, какой вектор развития окажется наиболее вероятным.

Механизм прогноза строится на анализе взаимно-однозначного соответствия между группами и состояниями, учитывая объёмы ресурсов, психотипы и внешние факторы. В итоге получаются численные оценки шансов для альтернативных путей.

Возьмём кризисный рубеж 1980–1990-х в СССР и России. В позднем Советском Союзе группа Власти, то есть партийно-государственная номенклатура, находилась в сангвиническом состоянии. Она доминировала, задавая цели и процессы развития страны. Но перестройка и горбачёвские реформы привели к кризису, поставив Власть перед выбором новой траектории.

Для Власти-сангвиника открывались два основных сценария. Первый — конверсия политической власти в личный капитал: массовая приватизация государственной собственности, формирование олигархических структур из номенклатуры и интеграция в западную рыночную модель. Второй — создание новой идеологии национального развития с трансформацией социализма в обновлённую систему ценностей, целей и мобилизации, например, в виде «социализма с человеческим лицом» или национально-ориентированной модели.

По расчётам в социальной психодинамике А. Ю. Силантьева, первый сценарий имел вероятность около 36 %, второй — около 30 %. Разница возникла из-за большей совместимости первого пути с внешними факторами и внутренними интересами элиты.

В реальности реализовался первый сценарий — более вероятный. В 1990-е произошла массовая приватизация, ваучеры, залоговые аукционы, возникновение олигархического капитала из бывшей номенклатуры. Власть-сангвиник уступила своё состояние новому Капиталу, страна интегрировалась в глобальный рынок.

Причины предпочтения первого пути — в меньшем сопротивлении от других групп, быстром личном обогащении элиты, сильном внешнем давлении Запада и отсутствии готовой альтернативной идеологии. Это сделало сценарий проще и привлекательнее для ключевых игроков.

Последствия оказались двойственными. Конверсия власти в капитал привела к быстрому росту неравенства, частичной потере промышленного потенциала и социальной стабильности. Но также открыла двери для интеграции в мировую экономику, новых инвестиций и рыночных механизмов. Альтернативный путь мог сохранить больше социальных гарантий и суверенитета, но потребовал бы большей мобилизации и рисковал внутренними конфликтами.

Социальная психодинамика подтверждает свою прогностическую силу на этом примере: анализ состояний групп по модели А. Ю. Силантьева позволил заранее оценить вероятности (36 % против 30 %). Реализовался наиболее вероятный путь конверсии власти в капитал, что показывает, как теория может количественно прогнозировать трансформации. Она даёт инструмент для разбора текущих кризисов и оценки будущих альтернатив развития.

Общество всегда строится вокруг того, какой ресурс в данный момент считается самым ценным. От этого зависит, какие отношения между людьми становятся главными, как распределяется власть, как организуется труд и жизнь в целом. Классические социальные формации — это просто периоды, когда один тип ресурса и связанный с ним способ контроля над людьми выходит на первый план.

В рабовладельческом строе самым ценным ресурсом был сам человек. Право собственности распространялось напрямую на людей. Раб принадлежал хозяину полностью — как вещь, как инструмент производства. Управление осуществлялось через прямое принуждение: кнут, цепи, страх. Всё общество крутилось вокруг эксплуатации человеческой энергии через личное владение.

В феодализме акцент сместился. Теперь ключевым ресурсом стала земля. Феодал владел землёй, а крестьянин был привязан к ней. Право собственности на землю давало право управлять людьми, которые на ней жили и работали. Отношения стали иерархическими: вассал моего вассала — не мой вассал, но крестьянин обязан барщине и оброку. Принуждение уже не такое прямое, как в рабстве, но всё равно жёсткое — через зависимость от земли.

Капитализм сделал главным ресурсом капитал — средства производства, машины, фабрики, деньги. Собственность на капитал позволяет управлять людьми через экономическое давление. Формально человек свободен: никто не владеет им лично, никто не привязывает к земле. Но чтобы выжить, он вынужден продавать свою рабочую силу. Наёмный труд, рынок, конкуренция — вот механизмы контроля. Кто владеет капиталом, тот определяет условия труда, зарплаты, производство.

Сегодня мы видим признаки новой формации, которую можно назвать менталиумом. Здесь доминирующим ресурсом становится условная информация — идеи, алгоритмы, данные, культурные коды, которые определяют правила поведения. Владелец ключевой информации решает, что считается нормой, что ценностью, что допустимо, а что нет. Управление людьми идёт через формирование смыслов: социальные сети, алгоритмы рекомендаций, СМИ, образовательные стандарты, нейросети, которые подстраивают реальность под человека.

В менталиуме принуждение становится мягким, почти незаметным. Человек думает, что выбирает сам, но выбор уже сформирован информационными потоками. Собственность на информацию даёт контроль над вниманием, желаниями, решениями миллионов. Платформы, корпорации данных, идеологические центры — новые феодалы.

Каждая новая формация не отменяет предыдущие ресурсы, а подчиняет их себе. В капитализме земля и труд всё ещё важны, но служат капиталу. В менталиуме капитал остаётся, но начинает работать на информационные процессы — реклама, контент, алгоритмы монетизации внимания.

По модели А. Ю. Силантьева это соответствует смене доминирующего ресурса: от Народа (рабовладение) через предшественников Капитала (феодализм) к Капиталу (современный капитализм) и дальше — к Менталитету (менталиум). Власть всегда выступает инструментом, поддерживающим текущий доминирующий ресурс.

Переход происходит, когда старый ресурс теряет эффективность, а новый даёт больше возможностей контроля и развития. Капитал оказался продуктивнее земли, информация — продуктивнее чистого капитала в условиях цифровой эпохи.

Современный сдвиг к менталиуму уже виден: информационные гиганты владеют не заводами, а данными и алгоритмами. Они определяют, что мы видим, во что верим, что покупаем. Капитал всё ещё важен, но всё больше служит информационным процессам.

Понимание этой динамики помогает видеть, куда идёт общество. Когда собственность на информацию, формирующую правила поведения, станет главным механизмом организации, мы полностью войдём в новую эпоху. Старые формы контроля — сила, деньги — отойдут на второй план, уступив место контролю над смыслами и вниманием.

Общество на протяжении истории всегда организовывалось вокруг одного главного ресурса, который в тот или иной период оказывался самым ценным и эффективным для контроля над людьми. Этот ресурс определял основные отношения, способы распределения благ, формы власти и даже повседневную жизнь. Рабовладение делало акцент на прямой собственности на человека — Народ как ресурс эксплуатации. Феодализм переключился на землю, через владение которой феодалы управляли зависимым населением. Капитализм поднял на пьедестал капитал — машины, фабрики, деньги, — и управление пошло через экономическое давление и наёмный труд. Сегодня мы видим, как на передний план выходит информация и смыслы — ресурс Менталитета, — формирующий новую эпоху, которую можно назвать менталиумом.

Каждая из этих формаций построена на доминировании одного типа ресурса над остальными. Один выигрывает, остальные подчиняются. Это неизбежно рождает принуждение: сначала физическое, потом экономическое, теперь информационное. Конфликты, неравенство, накопление противоречий — постоянные спутники таких систем. Рано или поздно давление становится слишком сильным, и происходит кризис перераспределения: революции, реформы, смены элит. Старый доминирующий ресурс теряет эффективность, новый берёт верх.

Но есть идея другой, высшей формы организации общества — социального согласия. Это состояние, когда ни один ресурс не подавляет остальные, а все четыре — Народ, Капитал, Власть и Менталитет — существуют в балансе и учитывают интересы друг друга. Отношения строятся не на принуждении, а на добровольном сотрудничестве. Народ вносит свою энергию, демографию и труд. Капитал — эффективность, инновации и рост. Власть — порядок, координацию и защиту. Менталитет — смыслы, ценности и долгосрочную ориентацию. Никто не пытается монополизировать всё, цели согласовываются через открытые переговоры и коалиции.

В таком обществе люди участвуют в общей системе не из страха нищеты, наказания или манипуляции, а потому что видят выгоду для себя и уважают интересы других групп. Нет жёсткой иерархии, где одна элита навязывает правила. Вместо этого — постоянный динамичный баланс, где каждая сторона сознательно ограничивает свои аппетиты ради общей устойчивости и развития.
По модели А. Ю. Силантьева это выглядело бы как ситуация, где сангвиническое состояние — лидерство с чёткими целями и активностью — не закрепляется за одной группой надолго. Оно циркулирует, группы меняются ролями, но система в целом избегает монополии. Синергия рождается из взаимного учёта, а не из подчинения слабых сильным.

На практике такое согласие кажется почти недостижимым. Причины лежат в самой природе социальных взаимодействий. Ресурсы ограничены, конкуренция вечна. Психотипы групп разные: одни более мобильны и агрессивны (Капитал, Власть), другие инертны или эмоциональны (Народ, Менталитет). Всегда найдётся кто-то, кто попробует вырваться вперёд, захватить больше и начать диктовать условия. Добровольное самоограничение требует невероятного уровня осознанности и доверия, которого в реальной истории почти не бывало.

Даже самые сбалансированные общества — скандинавские модели, швейцарская демократия — всё равно имеют элементы доминирования одного или двух ресурсов. Полное равновесие всех четырёх ускользает, потому что мир слишком сложен и изменчив.

Тем не менее, даже если идеальное социальное согласие недостижимо в чистом виде, сама идея остаётся мощным ориентиром. Стремление к большему учёту всех интересов помогает смягчать конфликты, искать разумные компромиссы, строить коалиции, которые держатся дольше. Чем ближе система к балансу, тем меньше в ней разрушительных кризисов, тем стабильнее развитие.

История учит: чистое доминирование всегда заканчивается крахом. Может, будущее не в утопии полного согласия, а в осознанном движении к большему равновесию, где никто не позволяет одному ресурсу подавить остальные навсегда. Это уже было бы огромным шагом вперёд.

Каждая большая социальная формация в истории проходит через свои этапы, и это не просто случайные перемены. Это способы, которыми доминирующий ресурс — то, что считается самым ценным в тот момент — накапливается и растёт. Пока один метод работает, он выжимает максимум. Когда ресурсы внутри исчерпываются, появляется новый механизм, более хитрый и эффективный. Капитализм, где капитал стал королём, уже прошёл четыре такие стадии. Давайте разберём их по порядку, чтобы понять, как это работает на практике.

Первая стадия — классический капитализм, расцветавший в XIX веке. Здесь всё начиналось с простого: капитал рождался прямо из труда людей своей страны. Фабрикант строил завод, нанимал рабочих, они производили товары, а вся прибыль оседала у владельца. Основной трюк — присвоение прибавочной стоимости. Рабочий получал только на жизнь и еду, а остальное шло на расширение бизнеса. Источник роста — Народ, как резервуар дешёвой рабочей силы. Вспомните фабрики Манчестера или Питтсбурга: дымные цеха, 12-часовые смены, дети у станков. Капитал рос внутри национальных границ, на эксплуатации своих же граждан.

Вторая стадия — империализм, который пришёл на смену в конце XIX — начале XX века. Национальный рынок стал тесен, рабочая сила уже не давала такого прироста. Капитал вышел за границы, ища новые горизонты. Теперь прибыль извлекалась через эксплуатацию властной ренты чужих стран. Колониальные захваты, неравный торговый обмен, вывоз сырья по дешёвке, навязывание своих товаров — всё это приносило сверхдоходы. Источник накопления — Власть, превращённая в инструмент доминирования над иностранными территориями. Британская империя, французские колонии в Африке, американские интервенции в Латинской Америке — классические примеры. Капитал рос не за счёт своих рабочих, а за счёт политической силы, которая открывала двери для бизнеса.

Третья стадия — финансовый капитализм, который расцвёл в XX веке, особенно после Второй мировой войны. Реальное производство и колонии уже не могли обеспечить прежний темп роста — слишком много конкурентов, слишком высокие затраты. На сцену вышел ссудный процент и финансовые спекуляции. Деньги начали плодить деньги сами по себе: кредиты, облигации, акции, биржевые сделки. Банки и фонды стали главными героями. Капитал оторвался от заводов и ферм, живя в мире цифр и процентов. Вспомните Уолл-стрит 1980-х или кризис 2008-го: всё крутилось вокруг деривативов, ипотек, спекуляций, где реальный товар уже не нужен.

Четвёртая стадия — технологический капитализм, который мы наблюдаем прямо сейчас, с конца XX века. Финансовые схемы тоже начали буксовать: пузыри лопаются, проценты падают, регуляции усиливаются. Новый источник — капитализация технологических ожиданий и будущих обещаний. Компании вроде Tesla или OpenAI оцениваются в миллиарды не по текущей прибыли, а по хайпу вокруг инноваций. Венчурные инвестиции, стартапы, ИИ, блокчейн — деньги текут из веры в завтрашний день. Источник накопления — Менталитет: истории успеха, нарративы о будущем, которые создают стоимость из воздуха. Кремниевая долина — яркий пример: миллиарды вливаются в идеи, которые могут и не сработать, но ожидания подогревают рынок.

Логика этих стадий проста: каждая следующая возникает, когда предыдущая выжала всё из своей базы. От национального труда — к внешней экспансии, от колоний — к финансовым фокусам, от финансов — к спекуляциям на технологиях. По модели А. Ю. Силантьева это показывает, как Капитал последовательно вовлекает другие ресурсы: сначала Народ, потом Власть, теперь Менталитет. Технологическая стадия уже намекает на переход к менталиуму, где информация и ожидания станут доминировать, а капитал превратится в подчинённый инструмент.

Понимание этих этапов помогает разобраться в сегодняшнем мире. Технологический капитализм даёт бешеный рост, но и огромные риски: когда ожидания не оправдаются, пузыри лопнут. А дальше — поиск нового источника. Скорее всего, в полном контроле над смыслами и данными.

Капитализм не стоит на месте — он эволюционирует через стадии, и каждый переход происходит только тогда, когда текущий способ роста капитала полностью исчерпывает себя. Это всегда сопровождается частным кризисом, который показывает: дальше так нельзя. Капитал вынужден искать новый источник, вовлекая следующий социальный ресурс. В итоге система перестраивается, пока не дойдёт до предела всей формации.

В классическом капитализме рост шёл за счёт эксплуатации труда своей страны. Фабрики, рабочие, прибавочная стоимость — всё внутри национальных границ. Но рынки сбыта ограничены, рабочая сила не бесконечна. Перепроизводство товаров, падение спроса, снижение нормы прибыли — вот и частный кризис конца XIX века. Внутренние возможности кончились, капитал задыхался в своих рамках. Выход нашли во внешней экспансии.

Империализм стал следующей стадией. Теперь капитал рос через эксплуатацию чужих стран: колонии, неравный обмен, вывоз сырья. Политическая и военная власть открывала двери для бизнеса. Но и здесь ресурс исчерпался. К середине XX века колонии начали борьбу за независимость, рынки насытились, войны за передел мира стали слишком дорогими. Национально-освободительные движения, две мировые войны — это и был частный кризис империализма. Колонии больше не давали лёгкой ренты, нужно было искать новый механизм.

Финансовый капитализм вышел на сцену. Деньги стали делать деньги сами по себе: кредиты, облигации, спекуляции, фондовые рынки. Производство отошло на второй план, главное — финансовые инструменты. Но и фиатные деньги имеют предел. Инфляция разъедает покупательную способность, долги накапливаются, пузыри лопаются. Кризисы 1970-х (нефтяной шок, крах Бреттон-Вудской системы), 2008 года (ипотечный пузырь) — это признаки исчерпания. Финансовые схемы больше не дают устойчивого роста, процентные ставки упали до нуля, долговая нагрузка стала неподъёмной.

Сегодня мы в технологическом капитализме. Рост идёт за счёт капитализации ожиданий: хайп вокруг ИИ, блокчейна, биотехнологий, зелёной энергии. Компании оцениваются по будущему потенциалу, венчурные деньги текут в стартапы, которые обещают изменить мир. Но и здесь источник уязвим. Частный кризис уже назревает — потеря доверия к информации и нарративам. Когда один за другим лопаются пузыри (вспомните крах доткомов 2000 года или недавние проблемы крипторынка), люди перестают верить в «следующий большой прорыв». Обещания не оправдываются достаточно быстро, инвесторы становятся осторожнее, хайп угасает.

Каждый такой частный кризис — сигнал: текущий механизм накопления капитала выдохся. От национальных рынков — к колониям, от колоний — к финансам, от финансов — к технологическим мифам. По модели А. Ю. Силантьева это последовательное вовлечение других ресурсов: Народ, Власть, финансы как промежуточный этап, Менталитет.

Когда все источники внутри капитализма будут исчерпаны — а технологическая стадия как раз использует последний, Менталитет, — наступит системный кризис. Не частный, а полный крах формации. Переоценка ценности ресурсов: капитал перестанет быть самым эффективным способом организации общества. Лидерство перейдёт к информации, смыслам, алгоритмам — к менталиуму как новой формации.

Мы уже видим признаки: гиганты вроде Google, Meta, TikTok зарабатывают не на товарах или процентах, а на контроле данных и внимания. Когда доверие к технологическим нарративам окончательно подорвётся, система начнёт искать новый доминирующий ресурс. И скорее всего найдёт его в полном владении информацией, которая определяет поведение людей.

Понимание этих переходов помогает не паниковать в кризисах, а видеть в них закономерность. Каждый лопнувший пузырь — не конец света, а сигнал, что капитал ищет новый путь. А когда все пути внутри формации закончатся, придёт время большой смены.

Карл Маркс заложил основы. Его «Капитал» показал суть классической системы. Прибыль буржуазии создается трудом рабочих. Это прибавочная стоимость. Эксплуатация внутри страны вела к борьбе. Маркс видел в этом двигатель истории.

Но система изменилась. Наступила эпоха империализма. Владимир Ленин дал ей анализ в работе «Империализм как высшая стадия капитализма». Капитал стал вывозить себя за границу. Главным источником сверхприбыли стала властная рента. Целые страны превращались в объекты эксплуатации. Ленин сделал вывод: цепь можно разорвать в слабом звене. Победа социализма возможна в одной стране. Нужна была сильная партия.

В СССР попытались построить такое общество. Руководил процессом Иосиф Сталин. Это была уникальная практика. Страна оказалась в кольце врагов. Нужна была ускоренная модернизация. Но строй, который возник, многими исследователями оценивается как государственный капитализм. Просто частного собственника заменило государство. Оно же стало главным распорядителем ресурсов и прибавочного продукта. Направляя этот прибавочный продукт на развитие промышленности, науки, образования, медицины и повышения благосостояния народа.

Дальше капитализм снова трансформировался. Наступила эпоха господства финансов. Сегодня мы живем в мире финансового капитала. Главное теперь — не производство, а спекуляции. Деньги делают из денег. Ссудный процент, деривативы, долговые обязательства правят бал. Глобальные институты контролируют потоки. Реальная экономика отодвинута на второй план.

Эта модель сегодня переживает глубокий кризис. Это видно всем. Долговые пузыри надулись до предела. Инфляция бьет по доходам. Финансовые инструменты не дают прежней отдачи. Рост мировой экономики стагнирует. Историки экономики считают: финансовая стадия исчерпала себя. Она больше не может развиваться по-старому.

Получается такая схема развития. Маркс описал первую фазу: капитал из народа. Ленин вскрыл вторую: капитал из власти (империализм). Сталинский опыт стал попыткой прорыва в этих условиях. Но он столкнулся с жестокими ограничениями. Современный кризис — это агония третьей стадии, капитала из денег.

Что это показывает? Марксизм как метод оказался гибким. Он адаптировался к новым формам. От Маркса к Ленину, а затем к анализу советского опыта. Но эксперимент XX века выявил и пределы. Строительство социализма в одной стране столкнулось с давлением глобального капитала и внутренними противоречиями.

Куда движемся дальше? Кризис уже рождает новую форму. Многие говорят о технологическом капитализме. Капитализация будущих ожиданий, данные как новая нефть, монополии платформ. Но суть остается: эксплуатация просто надела новую маску. Прекариат, цифровое наблюдение, интеллектуальная рента — инструменты те же, оболочка новая.

Так есть ли смысл в марксизме сегодня? Безусловно. Именно сейчас его анализ нужен как никогда. Он помогает понять корни гигантского неравенства. Он показывает природу долгового рабства государств. Он вскрывает суть кризиса, который является системным, а не циклическим. Без этого понимания поиск альтернатив слеп.

Формы капитализма эволюционируют, и сегодня мы живем в эпоху финансового капитализма, где главный инструмент – ссудный процент. Это не просто ставка по кредиту, а целая логика, которая перестраивает общество.

В индустриальном капитализме рост шел через фабрики, машины, рабочую силу. Капитал вкладывался в производство, и прибыль извлекалась из труда. Но финансовый капитализм меняет акценты. Здесь деньги сами становятся товаром. Не просто средством обмена, а активом, который приносит доход просто от того, что его одалживают. Ссудный процент – это цена за право использовать чужие деньги во времени. Ты берешь в долг, платишь назад больше, и разница – это не плата за риск или инфляцию в чистом виде, а результат социальных договоренностей.

А кто определяет эту цену? Не рынок в абстрактном смысле, а реальные силы: банки, государства, крупные инвесторы. Вспомните, как центральные банки вроде ФРС или ЕЦБ манипулируют ставками. Ожидания инфляции, баланс спроса и предложения на кредиты – все это важно. Но глубже – это борьба классов. Богатые держатели капитала давят на снижение ставок, чтобы их активы росли, а заемщики – рабочие, малый бизнес – платят за это. В итоге, процентная ставка отражает не экономику, а власть: кто контролирует финансы, тот и диктует правила.

В финансовом капитализме деньги обретают двойственную природу. С одной стороны, они – универсальный эквивалент, средство платежа. С другой – источник пассивного дохода, без необходимости лезть в грязное производство. Это рента, чистая и простая. Финансовый сектор доминирует: банки, фонды, хедж-фонды сосут соки из реальной экономики. Производство подчиняется финансам. Прибыль от фабрик уходит на выплату долгов, а не на зарплаты или инновации. Рост акций важнее, чем рост занятости.

Подумайте о парадоксе: чем больше долгов в системе, тем ниже ставки, чтобы избежать краха. Низкие ставки стимулируют новые долги – круг замыкается. Экономика становится хрупкой, как карточный домик. Неважно, строишь ли ты завод или спекулируешь криптой – главное, чтобы оно приносило процент.

Это не просто этап, а качественный скачок. Капитал освобождается от материальных оков: не нужно сырье, машины, люди. Все сводится к цифрам на экране, к социальным отношениям власти. Финансовый капитализм – это когда элита живет за счет ренты, а остальные – в долгах. Но разве это устойчиво? История показывает: такие системы лопаются, как пузыри. Вопрос только, когда следующий кризис.

В итоге, понимая суть через ссудный процент, мы видим, как капитализм мутирует. Он становится менее о создании ценности и больше о перераспределении. Для общества это вызов: либо принять правила игры, либо искать альтернативы. Ведь деньги – не нейтральный инструмент, а зеркало наших отношений.

Расширяя мысль: возьмем примеры из жизни. В 2008-м кризис показал, как финансовый капитализм работает. Банки раздавали кредиты под низкие ставки, надувая пузырь на жилье. Когда лопнул – миллионы потеряли дома, а банки спасли за счет налогоплательщиков. Социальные отношения в чистом виде: власть спасает своих. Сегодня, с криптовалютами и NFT, та же логика – спекуляция под маской инноваций.

Или пандемия: центробанки залили рынок деньгами, ставки упали до нуля. Результат? Богатые стали богаче от роста активов, бедные – от инфляции. Ссудный процент здесь ключ: он определяет, кто выигрывает.

Финансовый капитализм – это не теория, а наша повседневность: кредиты на авто, ипотеки, инвестиции в акции. Понимая его, мы лучше ориентируемся в мире.
Концентрация капитала усиливает это. Несколько мегабанков контролируют триллионы. Они лоббируют законы, чтобы ставки были выгодны им. Это убивает инновации, фокусируя на быстром доходе. Экология страдает – зеленые проекты не всегда рентабельны под высокими ставками.
Итог: финансовый капитализм – социальная конструкция, где процент правит бал.

Экономический смысл ссудного процента и прибавочной стоимости: от капитализма к социализму.

В экономике, где всё меняется – от цен на хлеб до курсов валют, – ссудный процент и прибавочная стоимость часто кажутся чем-то спорным. Кто-то видит в них эксплуатацию, а кто-то – двигатель прогресса. Возьмём Маркса: он объяснял прибавочную стоимость как то, что капиталист присваивает из труда рабочего. Но давайте копнём глубже. Это не просто "воровство", а механизм, который мотивирует производство. Без него фабрики стояли бы пустыми. А ссудный процент? Это вроде ренты за деньги. Ты даёшь взаймы, а взамен получаешь чуть больше – за риск, за то, что мог бы вложить эти деньги в другое дело. Представьте ситуацию: у вас есть 10 тысяч рублей. Сегодня на них можно купить продукты, а через год инфляция их обесценит. Процент – это компенсация, чтобы не прятать сбережения в чулке.

Потребительская стоимость играет здесь главную роль. Деньги или товары не статичны. В одном случае рубль – это спасение от голода, в другом – инвестиция в бизнес. Процент учитывает время: "птица в руках лучше журавля в небе". В кризис, как в 2008-м, когда банки рухнули, высокие ставки отпугивали, но низкие – оживили рынок.

Теперь о перераспределении капитала. Процент – как река, которая несёт воду от озера к полям. Он перекачивает деньги от тех, кто копит, к тем, кто строит. Заёмщик берёт, инвестирует, производит товары – и вся экономика выигрывает. Конечно, без тормозов это приводит к пропасти между богатыми и бедными. Вспомним 19-й век: фабриканты богатели, рабочие нищали. Но в современном мире регуляторы, вроде Центробанка, ставками балансируют систему. Накопление через процент позволяет собирать огромные суммы для проектов. Без этого не было бы ни "Сапсанов", ни силиконовых долин. Я думаю, это как в семье: один копит на дом, другой – на образование детей.

В товарном плане перераспределение окупается. Больше инвестиций – больше товаров на полках. Возьмём простую формулу сложного процента: A = P(1 + r)^n. Здесь P – начальный капитал, r – ставка, n – годы. С ростом A растёт и производство. Если процент нулевой, как в некоторых исламских банках (где используют партнёрство), то мотивация кредитовать падает. Исторически это видно: в Средние века церковь запрещала ростовщичество, и торговля еле ползла. Потом нашли обход – "комиссии" – и экономика ожила. В 2020-х, с криптовалютами, процент эволюционирует: стейкинг в блокчейне даёт доход без банков.

А теперь неожиданный поворот: даже в социализме процент работал. В СССР не было частных капиталистов, но Госбанк выдавал кредиты заводам под 2-3%. Не для личной прибыли, а для плана. В 1930-е, во время индустриализации, кредиты на Уралмаш или Магнитку помогли поднять страну. Деньги перекачивали из аграрного сектора в промышленный – и производство взлетело. В пятилетках процент дисциплинировал: не вернёшь вовремя – пеня. Это не эксплуатация, а инструмент распределения. В Китае сегодня то же: госбанки кредитуют под низкие ставки, но с процентом, чтобы мотивировать эффективность.

Критики скажут: процент усиливает неравенство. Да, в чистом капитализме – да. Экономика – не игра с нулевой суммой: когда один выигрывает, другой не обязательно проигрывает. Перераспределение может увеличить общий "пирог". Вспомним кейнсианство: стимулы через кредиты вытаскивают из рецессий.

Подводя итог, ссудный процент и прибавочная стоимость – не зло, а инструменты с глубоким смыслом. Они учитывают разницу в стоимости и служат росту. В капитализме – для прибыли, в социализме – для плана.

В наше время экономика кажется странной: фондовые индексы растут, миллиардеры богатеют, а фабрики закрываются, и люди теряют работу. Почему так? Проблема в том, что мы абсолютизируем рост капитала не через реальные товары, а через чистые деньги. Раньше капитализм измерял успех тоннами стали или автомобилями на конвейере. Теперь главное — финансовый результат: сколько на счёте, сколько дивидендов, как взлетели акции. Я помню, как в 2000-х все говорили о "буме доткомов" — компании без прибыли стоили миллиарды, потому что "рынок верил". А потом пузырь лопнул, и реальная экономика пострадала.

Это сдвиг цели: от товарной массы к финансовому хайпу. В классике Маркса капитал рос через производство. Сегодня инвесторы хотят быструю отдачу, даже если ничего не создаётся. Завышение цены денег — вот корень зла. Ссудный процент или доходность акций задирается искусственно. Почему? Потому что спекуляции дают 20% годовых, а завод — всего 5%. Капитал уходит в "бумаги". Взять недвижимость: квартиры дорожают не из-за спроса на жильё, а потому что инвесторы скупают для перепродажи. Цена денег (рента) душит реальный сектор.

Финансы перераспределяют всё в свою пользу. Банки кредитуют не новые заводы, а скупку акций или ипотеку под залог. Предприятия тонут в долгах: берут кредиты, чтобы выплатить старые или купить обратно свои акции. Ресурсы уходят на проценты, а не на зарплаты или оборудование. Плюс, короткий горизонт: менеджеры думают о квартальном отчёте, а не о будущем. В итоге товарная масса стагнирует. В США с 1980-х ВВП растёт, но это "бумажный" рост — финансы раздувают цифры, а производство уходит в Китай.

Банки стали паразитами. Раньше они были посредниками: брали сбережения, давали кредиты производителям. Теперь — рентополучатели. Через комиссии, деривативы, алгоритмы они извлекают прибыль без создания ценности. Экономист Майкл Хадсон сравнивает их с паразитом, который контролирует хозяина. Вспомним 2008-й: банки надули пузырь — и государства их спасли триллионами. В США доля финансов в прибылях выросла с 15% в 1970-е до 40% сегодня. Они "пожирают" экономику: высасывают ресурсы, оставляя реальный сектор иссохшим.

Последствия? Неравенство растёт: 1% захватывает доходы от капитала, зарплаты стоят. Пузыри лопаются — кризисы 2008, 2020. Деиндустриализация: в Европе заводы закрывают, потому что дешевле спекулировать. Средний класс тает: молодые не могут купить дом, отложить на пенсию. В 2026-м, с инфляцией после пандемии, это видно: крипто-буйство, NFT — всё о деньгах, не о вещах.

Но есть выходы. Ограничить спекуляции: ввести налог на транзакции, как Тобин предлагал. Переориентировать кредиты на реальный сектор — через госбанки или кооперативы. Снизить нормы прибыли: ограничения на ставки, антимонопольные меры. Финансы должны служить производству, а не наоборот. Вспомним Китай: там государство держит банки в узде, и рост реальный, не бумажный.

В итоге, абсолютизация финансового роста — болезнь системы. Пока деньги важнее товаров, экономика будет хромать. Нужно вернуть баланс: пусть капитал растёт через полезные вещи, а не через цифры на экране. Иначе паразиты сожрут всё.

В современном мире деньги — это не просто бумажки или монеты, а в основном цифры на экранах. Проблема в фиатной эмиссии — когда банки выдают необеспеченные деньги, многократно увеличивая свои доходы. Раньше банки были посредниками: брали депозиты, выдавали кредиты. Теперь они творцы валюты, и это меняет всё.

Сначала о классике. Если банк даёт кредит из реальных средств — депозитов клиентов или резервов, — система устойчива. Доход банка от процента не превышает дохода заёмщика, иначе всё рухнет. Представьте: фермер берёт 1000 рублей на семена, вырастит урожай, продаст — вернёт с прибылью. Банк берёт свой кусок, но не больше, чем экономика выдержит. В старые времена, до отмены золотого стандарта в 1971-м, так и было. Деньги имели покрытие — золото, товары.

Но финансовый капитализм ввёл фиат: деньги без твёрдого обеспечения. Банки создают их "из ничего". Когда вы приходите за кредитом на квартиру, банк не берёт чужие сбережения. Он просто записывает на ваш счёт сумму — скажем, два миллиона рублей. Эти деньги не существовали минуту назад! Они обеспечены только вашим обещанием вернуть, плюс будущими активами — вашей зарплатой, домом. Вы тратите: покупаете стройматериалы, платите рабочим. Деньги оживают, циркулируют.

А возвращаете вы реальные деньги — заработанные потом и кровью. Банк получает назад не "воздух", а настоящую ценность, плюс процент. Вот где магия: банк присваивает результат эмиссии. Он создал запись, а забрал товары и услуги. Это как алхимия, только вместо золота — сверхприбыль.

Сравните эффективность. Обычный ссудный процент даёт банкам 2-5% от ВВП — скромно. А фиатная эмиссия с мультипликатором (когда один кредит рождает депозиты, те — новые кредиты) приносит 70-80% всей прибыли в экономике! Их рентабельность в разы выше, чем у фабрик или ферм. Почему? Потому что риски минимальны: если заёмщик не вернёт, банк конфискует активы.

Реальные обеспеченные деньги теперь — крохи. В развитых странах 90-97% массы — банковские депозиты от кредитов. Наличные и резервы Центробанка покрывают лишь кассовые разрывы: снятие наличных, переводы. Всё остальное — долги, обеспеченные будущим. Но будущее не всегда приходит: кризисы, как в 2008-м, когда "пузырь" ипотек лопнул, показывают уязвимость.

Концентрация капитала ускоряется. Банки, ближе к "крану" эмиссии, первыми получают новые деньги. Они скупают активы: акции, недвижимость. Цены растут — инфляция активов. Богатые богатеют, средний класс в долгах. Реальный сектор страдает: маржа сжимается, инвестиции уходят в финансы.

Последствия? Перераспределение от труда к капиталу. Долги растут: государства, фирмы, люди. Кризисы часты — 2020-й с пандемией, теперь инфляция 2026-го. Финансы захватывают политику: лобби за низкие ставки, дерегуляцию.
Что делать? Вернуться к жёстким резервам, ограничить эмиссию. Но пока банки — короли, система хрупка.
Пора пересмотреть такое положение вещей: деньги должны служить людям, не элите. Иначе следующий кризис сметёт всё.

Иногда смотришь на новости и думаешь: опять про долги, дефициты, кризисы... А ведь за всем этим стоит довольно простая, но очень мощная штука. Банки через систему долгов стали по сути главными владельцами большей части мира.

Давайте с цифрами. В 2019 году, по данным Института международных финансов (IIF), общий долг всех секторов — государства, компании, домохозяйства, финансовые организации — превысил 255 триллионов долларов. Мировой ВВП тогда был около 87–90 триллионов. То есть долг уже тогда был почти в три раза больше, чем всё, что планета производит за год. А некоторые аналитики, добавляя деривативы, офшоры и скрытые обязательства, говорили про 500–600 триллионов. К концу 2025-го ситуация стала ещё серьёзнее: по свежим отчётам IIF глобальный долг подскочил до 346 триллионов долларов только за первые три квартала 2025 года добавили больше 26 триллионов. Это уже не просто статистика — это система, где долг растёт быстрее, чем экономика может его обслуживать.

Теперь самое интересное. Каждый кредит — это не просто деньги в долг. Банки их создают. Когда человек или компания берёт кредит, банк не перекладывает чужие сбережения — он просто ставит плюс на счёте. Эти деньги появляются из ниоткуда, но потом превращаются в реальные вещи: дома строятся, машины покупаются, заводы запускаются. А когда заёмщик возвращает — он отдаёт уже заработанные настоящие деньги плюс проценты. Банк получает прибыль практически без риска, потому что если не вернут — забирают залог.

В итоге финансовый сектор контролирует или имеет права на 70–80% мировой собственности. Это не прямая собственность, а через ипотеки, корпоративные облигации, залоги, крупные пакеты акций. Если посмотреть шире — банки и связанные с ними фонды держат в руках контроль над огромной частью недвижимости, инфраструктуры, стратегических компаний.

Россия в этой истории выглядит примерно так же, как и остальные. Крупнейшие наши компании — Газпром, Роснефть, Сбербанк — давно публичные. Государство сохраняет контрольные пакеты: в Газпроме около 50% плюс одна акция, в Роснефти через Роснефтегаз примерно 40–50%. Но вторая половина — это свободно обращающиеся акции. До 2022 года иностранные инвесторы, фонды вроде BlackRock, Vanguard и другие, через депозитарные расписки и институциональные вложения держали там 30–50% в разные периоды. После санкций и ограничений прямое владение уменьшилось, но косвенное влияние через офшоры, цепочки владения и глобальные финансовые сети никуда не делось. Получается, что значительная часть стоимости этих гигантов — миллиарды долларов прибыли — так или иначе уходит в мировую банковскую систему в виде дивидендов и процентов.

Как это работает на практике? Банки стоят ближе всех к «денежному крану» — они первыми получают свеженапечатанные деньги. Эти деньги сразу идут в активы: акции дорожают, недвижимость растёт в цене, сырьё тоже. Богатство концентрируется у тех, кто уже наверху. А реальный сектор вынужден бороться за те же деньги, но уже по завышенным ценам. Маржа падает, долги накапливаются, инвестиции уходят в спекуляции вместо новых цехов и технологий.

Последствия мы видим каждый день. Неравенство растёт бешеными темпами — верхушка богатеет на процентах и капитализации, а обычные люди тонут в кредитах. Средний класс размывается: молодёжь не может позволить себе жильё, семьи откладывают детей и планы. Система становится очень хрупкой. Стоит ставкам подрасти — и цепная реакция: компании банкротятся, государства просят помощи у МВФ, люди теряют дома. В 2026-м, с новыми геополитическими рисками, замедлением в Китае и тарифными войнами, долги продолжают расти. Прогнозы говорят, что только в ближайшие пару лет нужно будет рефинансировать десятки триллионов — и это под огромным вопросом.

В общем, долг — это не нейтральная штука. Это инструмент власти. Пока банки через долги держат в руках большую часть мирового богатства, настоящая собственность и независимость остаются скорее красивой картинкой. И если ничего не менять — следующий большой кризис просто перераспределит всё ещё сильнее в пользу тех, кто уже наверху.

Когда начинаешь разбираться в том, как работают банки по всему миру, сразу чувствуешь — это не просто куча отдельных учреждений. Это целая пирамида, многоуровневая и довольно жёсткая. Внизу — обычные коммерческие банки, те самые, куда мы ходим за кредитом на машину или переводим зарплату. Они занимаются рутиной: депозиты, ипотека, платежи. Выше — центральные банки стран: наш ЦБ, ЕЦБ, Банк Англии, ФРС в Штатах. Они уже решают посерьёзнее вещи — сколько денег в обороте, какая ключевая ставка, как бороться с инфляцией.

А на самом верху — международные тяжеловесы: МВФ, Всемирный банк (он же МБРР), ещё Банк международных расчётов в Базеле. Эти ребята вмешиваются, когда у страны совсем плохо с финансами, дают кредиты под реформы или просто стабилизируют курсы.

Но вся эта конструкция держится на одном фундаменте — Бреттон-Вудском соглашении 1944 года. После войны, когда Европа и Азия были в развалинах, американцы собрали 44 страны в маленьком городке Бреттон-Вудс и договорились: давайте сделаем систему, чтобы не повторять кошмар 30-х с девальвациями и торговыми войнами. Главным стало золото + доллар. США пообещали: за 35 долларов даём одну унцию золота любому центральному банку. Остальные валюты привязали к доллару — и косвенно ко всему мировому золоту. Доллар мгновенно стал королём резервов. МВФ и Всемирный банк родились именно тогда, чтобы подстраховывать систему.

И вот здесь ФРС выходит на первый план. Только она могла (и обязана была) раздавать это золото. Получается, весь мир держал резервы в долларах, а те доллары в любой момент могли превратиться в американское золото. США после второй войны владели примерно 70 % мирового золотого запаса — это давало им колоссальную власть.

Потом всё пошло наперекосяк. В 60-е–70-е инфляция в Штатах росла, Вьетнам жрал деньги, торговый баланс трещал. Золото начало утекать из Форт-Нокса. 15 августа 1971-го Никсон просто взял и закрыл «золотое окно» — больше никаких обменов для иностранцев. Бреттон-Вудс умер. С 1976–78-го официально плавающие курсы, Ямайская система. Доллар стал чисто фиатным — ни золота, ни другого якоря, только вера и экономическая мощь США.

И знаете что? Он не упал. Наоборот, укрепился. Почему? Нефть торгуют только в долларах — спасибо саудовцам и «петродоллару». Американские treasuries — самые надёжные и ликвидные бумаги в мире. SWIFT, корреспондентские счета, вся глобальная финансовая труба заточена под доллар. В 2008-м, в 2020-м ФРС просто включала печатный станок и через своп-линии заливала мир долларами — без этого многие экономики просто задохнулись бы.

Теперь про саму ФРС. Тут много мифов. Она не чисто государственная, но и не совсем частная в обычном смысле. 12 региональных резервных банков — это акционерные общества, акции у банков-членов. Но Совет управляющих в Вашингтоне — федеральное агентство, людей туда назначает президент, утверждает Сенат. ФРС сама решает, сколько долларов напечатать, какую ставку поставить. Прибыль (после операционных расходов и символических 6 % дивидендов акционерам) уходит в казну США. По сути — частная корпорация с монополией на мировую валюту №1.

Сегодня вся эта пирамида — частные банки → нацбанки → МВФ/ВБ → ФРС — по-прежнему крутится вокруг решений ФРС. Подняли ставку в Америке — и привет, отток капитала из Турции, Аргентины, Индонезии, падение их валют, долговые проблемы. Смягчил — и рынки оживают. Доллар держится не на золоте уже полвека, а на торговле, долгах и привычке всего мира рассчитываться в нём.

Но я иногда думаю: а надолго ли? БРИКС активно толкают дедолларизацию, Китай продвигает юань, появляются цифровые валюты центробанков, Россия с Ираном уже торгуют в нацвалютах. Если доверие к доллару пошатнётся по-настоящему, вся эта красивая иерархия может сильно измениться. Пока что ФРС — это такой частный клуб с глобальным влиянием. Интересно, сколько ещё продержится эта конструкция, родившаяся из послевоенного хаоса.

Редко кто задумывается, кто на самом деле правит мировой экономикой. Есть очень популярое мнение, что около 300 семей держат почти всё в своих руках — через банки, корпорации и правительства. Попробуем коротко разобраться в этой версии.

В центре этой системы — Федеральная резервная система США (ФРС). Она печатает доллары и задаёт правила игры. Но ФРС не государственная, как кажется. Её контролируют всего восемь крупнейших банковских династий, разделённых на два клана: старые европейские деньги и американские капиталы. Борьба между ними и внутри них — это скрытый двигатель истории с начала XX века. Войны, кризисы, взлёты и падения — часто их рук дело. Давайте посмотрим, как это работает.

Старые европейские деньги — это финансовая аристократия. Ротшильды, Майеры, Сиффы, Варбурги. Ротшильды начинали в Германии, потом финансировали империи и войны. Варбурги — мастера банковского дела, принесли опыт в Америку. Они держат золото, долги и влияние на европейские банки. Стиль — тихий, долгосрочный.

Американские капиталы — Рокфеллеры, Морганы, Леманы, Куны. Взлетели на индустриализации: нефть, железные дороги, сталь. Действуют жёстко, быстро. Контролируют промышленность, энергетику, инвестиции. Оба клана слились в ФРС через региональные банки — акции у них, власть у них.

Всё началось в 1910-м на Джекилл-Айленд. Тайная встреча: Варбург, люди Морганов и Рокфеллеров. Составили план центрального банка якобы для стабильности после паники 1907-го. На деле — захват контроля над деньгами. В 1913-м приняли Федеральный резервный акт. С тех пор ФРС — их инструмент: эмиссия, ставки, ликвидность. Богатство перетекает к 300 семьям.

Контроль простой: европейцы — долги и золото, американцы — корпорации и нефть. Когда интересы расходятся — конфликт. Один поднимает ставки, другой провоцирует обвал. Циклы: бум, крах, передел. Внутри кланов — драки наследников, ещё больше хаоса.

История XX–XXI веков — их поле боя. Первая мировая: финансировали обе стороны, огромные прибыли. Великая депрессия: надули пузырь, обвалили, скупили дёшево. Вторая мировая: доллар стал королём. Бреттон-Вудс, МВФ, Всемирный банк — под ними. 1971-й — отказ от золота. 2008-й — Lehman обанкротили, конкуренты поделили рынок. Спасали за наш счёт.

Сейчас — новые арены: крипта, зелёная энергетика, геополитика. Рокфеллеры толкают ESG, Ротшильды смотрят на цифровые деньги. Конфликты на Украине, Ближнем Востоке — нефть и долги. В династиях раскол: молодые хотят инноваций, старые — стабильности.

Итог: 300 семей, восемь династий, два клана — хозяева мира. ФРС — их оружие. Их борьба объясняет, почему всё так, а не иначе. Может, пора задуматься, кто у руля?