По мнению Ахматовой, люди делятся на две категории: тех, кто любит чай, собак и Пастернака, и тех, кто предпочитает кофе, кошек и Мандельштама. 'Чай-собаки-Пастернак' – люди простоватые, но надежные, 'Кофе-кошки-Мандельштам' – люди изысканные и утонченные, но полагаться на них не стоит.

Анна, дорогая, вы ограничиваете наш выбор!

«Ах! пока, звезда денницы»

Ax! пока, звезда денницы,
В спет дневной ты не ушла
(Из пшеницы,
Чу! кричат перепела),

Обрати свой взор к поэту,
Посмотри в мои глаза
(Мчатся к свету
Жаворонки в небеса)!

Поспеши: твое сиянье
Быстро меркнет в синеве
(Стрекотанье,
Шум ликующий в траве!). —

И, прочтя, чем думы полны.
Разгадав все тайны грез
(Словно волны,
С ветром зыблется овес), —

Прошепчи о всем нежнее
Там, где милой снится сон
(О скорее!
Вот уж вспыхнул небосклон!).

— Поль Верлен.
Перевод: В. Я. Брюсова.

«Путник в башмаках, подбитых ветром»

Песок течёт вдоль вен,
А следом — рык сирен.
Но где-же друг Верлен,
И кто-же здесь Рэмбо?...
Достал Артюр свой х*р,
Сказал: вот ваш Верлен,
«Лобзайте сей жульен!»
Вкогтится длань в жабо,
Летит с цветком кашпо,
С цветами зла в Рэмбо.

— Морфей.
28.07.2023.

«Артуру Рэмбо»

Никто не знает
Который час
И не желает
Во сне молчать.

Вагон левеет.
Поет свисток.
И розовеет
Пустой восток.

0! Приснодева
Простите мне
Я встретил Еву
В чужой стране.

Слепил прохожих
Зеленый газ.
Была похожа
Она на Вас.

Галдел без толку
Кафе — шантан,
И без умолку
Шипел фонтан.

Был полон Лондон
Толпой шутов
И ехать в Конго
Рембо готов.

Средь сальных фраков
И кутерьмы
У блюда раков
Сидели мы.

Блестит колено
Его штанов
А у Верлена
Был красный нос.

И вдруг по сцене
По головам,
Подняв колени,
Въезжает к нам

Богиня Анна,
Добро во зле
Души желанный
Бог на осле.

О день забытый…

С посудой битой
Людей родня,
Осел копытом
Лягнул меня.

Но знак удара
Мне не стереть
И от удава
Не улететь.

О дева,, юный
Погиб твой лик.
Твой полнолунный
Взошел двойник.

Небес богиня,
Ты разве быль
Я даже имя
Твое забыл.

Иду у крупа
В ночи белесой
С улыбкой трупа
И папиросой.

— Борис Поплавский.
г. 1926-1927.

«Русский Парнас в рассеянии»

Там в этой книжной лавке,
Где букинист рассеянный
Чахнет на старом прилавке,
Русский Парнас в рассеяньи.

Книги стоят рядами,
В тёмном углу скучая,
Нетронутые годами
Возле халвы и чая.

Непроданная поныне
Горечь русской души —
Этот рыдал в Берлине,
Тот голосил в Виши́.

Этот поэт без звания.
Тот — титулованный князь;
У князя давно графомания
В скитаниях развелась.

Тлеют давно страницы,
Выцвело имя поэта,
Лирик скончался в Ницце,
Трагик в Бельгии где-то.

Слава их редко тешила,
Статуи им не высила,
На шеи наград не вешала,
Не кла́ла венков на лысины.

Жили с мечтой о чуде —
Хоть в виршах восстать из ме́ртвых!
Только стихи как люди —
Мало стихов безсмертных.

Многих уже не стало
В майской звенящей сини.
На кладбище полыхала
Сирень, как тогда в России.

Спит букинист у кассы.
Похрапывает глухо,
В стаканчике из пластмассы
Чай и дохлая муха.

Робко через оконце,
Грязную раму минуя,
Входит мутное солнце
В эту тоску земную.

Спит букинист, не слышит,
Как обкорнав сатирика,
Трагика съели мыши
И доедают лирика.

— Бонгарт Сергей Романович.

«Петля на ветру»


Дверь приоткрыта,
там – Эол.

— Кара.


Гулкий ветер взял за руки
И повёл меня домой:
Страшный ветер белорукий,
Не веди. «Иди за мной!»

Стиснув скулы узких улиц
Он вошёл в очаг души.
Дуя в спины синих спутниц —
Бог задушит их в глуши.

Рвутся вопли, гнутся крики.
Вдоль начала и конца
Бьётся ветер — многоликий.
Не оставил бог рубца.

Сушит губы, — сохнут слюни
И дрожит стекло зерцал.
Дуя в думы, в мысли юных,
Понял, — не спасёт юнца.

Сунул горло в узел кротко,
А глаза глядят на пол,
Ветром кожу гладит кто-то.
Вижу — предо мной Эол.

— Морфей.
13.08.2023.

«В общем, главное, чтобы ты мог разгневаться, а тебе не смели бы отвечать. «Отцу не смей отвечать». Вы знаете это требование? Странное все-таки правило. Кому же нам и отвечать в этом мире, как не тем, кого мы любим. Но в известном смысле это верное правило. Надо же, чтобы за кем-то оставалось последнее слово. А то ты скажешь слово, а тебе в ответ два, так спор никогда и не кончится. Зато уж власть живо оборвет любые пререкания. Далеко не сразу, но всё же мы поняли это.»

— Альбер Камю.
«Падение»

«Я люблю жизнь – вот моя подлинная слабость. Так люблю жизнь, что не могу вообразить себе ничего, находящегося за ее пределами. В этой жадности к жизни есть что-то плебейское, вы не находите? Аристократия смотрит на себя и на свою жизнь немножко со стороны. Если понадобится, аристократ умрет, он скорее уж сломается, чем согнется. А я сгибаюсь, потому что все еще люблю себя. Вот после всего услышанного вами как вы думаете, что со мной сталось? Почувствовал я отвращение к себе? Нисколько! Отвращение я почувствовал к другим.»

— Альбер Камю.
«Падение»