«Пьяный выкрик»

Мне снилось: я бреду впотьмах,
и к тьме глаза мои привыкли.
И вдруг — огонь. Духан в горах.
Гортанный говор. Пьяный выкрик.

Вхожу. Сажусь. И ни один
не обернулся из соседей.
Из бурдюка старик-лезгин
вино неторопливо цедит.

Он на меня наводит взор
(Зрачок его кошачий сужен).
Я говорю ему в упор:
«Хозяин! Что у вас на ужин?»

Мой голос переходит в крик,
но, видно, он совсем не слышен:
и бровью не повел старик,-
зевнул в ответ, и за дверь вышел.

И страшно мне. И не пойму:
а те, что тут, со мною, возле,
те — молодые — почему
не слышали мой громкий возглас?

И почему на ту скамью,
где я сижу, как на пустую,
никто не смотрит?.. Я встаю,
машу руками, протестую —

И тотчас думаю: «Ну что ж!
Итак, я невидимкой стала?
Куда теперь такой пойдешь?» —
И подхожу к окну устало…

В горах, перед началом дня,
такая тишина святая!
И пьяный смотрит сквозь меня
в окно — и говорит: «Светает…»

— София Парнок.

«Себастьян»

На медленном огне горишь ты и сгораешь,
Душа моя!
На медленном огне горишь ты и сгораешь,
Свой стон тая.
Стоишь, как Себастьян, пронизанный стрелами,
Без сил вздохнуть.
Стоишь, как Себастьян, пронизанный стрелами
В плечо и грудь.
Твои враги кругом с веселым смехом смотрят,
Сгибая лук.
Твои враги кругом с веселым смехом смотрят
На смены мук.
Горит костер, горит, и стрелы жалят нежно
В вечерний час.
Горит костер, горит, и стрелы жалят нежно
В последний раз.
Что ж не спешит она к твоим устам предсмертным,
Твоя мечта?
Что ж не спешит она к твоим устам предсмертным
Прижать уста!

— Брюсов.

«Песнь Заратустры»

Юные, светлые братья
Силы, восторга, мечты,
Вам раскрываю объятья,
Сын голубой высоты.

Тени, кресты и могилы
Скрылись в загадочной мгле,
Свет воскресающей силы
Властно царит на земле.

Кольца роскошные мчатся,
Ярок восторг высоты;
Будем мы вечно встречаться
В вечном блаженстве мечты.

Жаркое сердце поэта
Блещет, как звонкая сталь.
Горе, не знающим света!
Горе, обнявшим печаль!

— Гумилёв.
1903 год.

«Покончив с верой в Ахримана»

"Светом счастье вытру,
Солнце вдарит в брови:
(Что же скажет Митра?)
Встану с ним я вровень."

"Похоть в тёмных венах
Вспыхнет, словно пламя,
Станет чёрным тленом
Ангра-Майнью знамя..."

Скажет — в солнце роясь
Пленник злой и дерзкий:
Здравствуй, тонкий пояс,
Нити
белой
шерсти.

— Морфей.
19.07.2023.

...Но это только ты.
Твое лицо
для спорящей четы
само кольцо.
Не зеркала вина,
что скривлен рот:
ты Лотова жена
и сам же Лот.

Но это только ты.
А фон твой - ад.
Смотри без суеты
вперед. Назад
без ужаса смотри.
Будь прям и горд,
раздроблен изнутри,
на ощупь тверд.

Иосиф Бродский
1960 г.

По мнению Ахматовой, люди делятся на две категории: тех, кто любит чай, собак и Пастернака, и тех, кто предпочитает кофе, кошек и Мандельштама. 'Чай-собаки-Пастернак' – люди простоватые, но надежные, 'Кофе-кошки-Мандельштам' – люди изысканные и утонченные, но полагаться на них не стоит.

Анна, дорогая, вы ограничиваете наш выбор!

«Ах! пока, звезда денницы»

Ax! пока, звезда денницы,
В спет дневной ты не ушла
(Из пшеницы,
Чу! кричат перепела),

Обрати свой взор к поэту,
Посмотри в мои глаза
(Мчатся к свету
Жаворонки в небеса)!

Поспеши: твое сиянье
Быстро меркнет в синеве
(Стрекотанье,
Шум ликующий в траве!). —

И, прочтя, чем думы полны.
Разгадав все тайны грез
(Словно волны,
С ветром зыблется овес), —

Прошепчи о всем нежнее
Там, где милой снится сон
(О скорее!
Вот уж вспыхнул небосклон!).

— Поль Верлен.
Перевод: В. Я. Брюсова.

«Путник в башмаках, подбитых ветром»

Песок течёт вдоль вен,
А следом — рык сирен.
Но где-же друг Верлен,
И кто-же здесь Рэмбо?...
Достал Артюр свой х*р,
Сказал: вот ваш Верлен,
«Лобзайте сей жульен!»
Вкогтится длань в жабо,
Летит с цветком кашпо,
С цветами зла в Рэмбо.

— Морфей.
28.07.2023.

«Артуру Рэмбо»

Никто не знает
Который час
И не желает
Во сне молчать.

Вагон левеет.
Поет свисток.
И розовеет
Пустой восток.

0! Приснодева
Простите мне
Я встретил Еву
В чужой стране.

Слепил прохожих
Зеленый газ.
Была похожа
Она на Вас.

Галдел без толку
Кафе — шантан,
И без умолку
Шипел фонтан.

Был полон Лондон
Толпой шутов
И ехать в Конго
Рембо готов.

Средь сальных фраков
И кутерьмы
У блюда раков
Сидели мы.

Блестит колено
Его штанов
А у Верлена
Был красный нос.

И вдруг по сцене
По головам,
Подняв колени,
Въезжает к нам

Богиня Анна,
Добро во зле
Души желанный
Бог на осле.

О день забытый…

С посудой битой
Людей родня,
Осел копытом
Лягнул меня.

Но знак удара
Мне не стереть
И от удава
Не улететь.

О дева,, юный
Погиб твой лик.
Твой полнолунный
Взошел двойник.

Небес богиня,
Ты разве быль
Я даже имя
Твое забыл.

Иду у крупа
В ночи белесой
С улыбкой трупа
И папиросой.

— Борис Поплавский.
г. 1926-1927.

«Русский Парнас в рассеянии»

Там в этой книжной лавке,
Где букинист рассеянный
Чахнет на старом прилавке,
Русский Парнас в рассеяньи.

Книги стоят рядами,
В тёмном углу скучая,
Нетронутые годами
Возле халвы и чая.

Непроданная поныне
Горечь русской души —
Этот рыдал в Берлине,
Тот голосил в Виши́.

Этот поэт без звания.
Тот — титулованный князь;
У князя давно графомания
В скитаниях развелась.

Тлеют давно страницы,
Выцвело имя поэта,
Лирик скончался в Ницце,
Трагик в Бельгии где-то.

Слава их редко тешила,
Статуи им не высила,
На шеи наград не вешала,
Не кла́ла венков на лысины.

Жили с мечтой о чуде —
Хоть в виршах восстать из ме́ртвых!
Только стихи как люди —
Мало стихов безсмертных.

Многих уже не стало
В майской звенящей сини.
На кладбище полыхала
Сирень, как тогда в России.

Спит букинист у кассы.
Похрапывает глухо,
В стаканчике из пластмассы
Чай и дохлая муха.

Робко через оконце,
Грязную раму минуя,
Входит мутное солнце
В эту тоску земную.

Спит букинист, не слышит,
Как обкорнав сатирика,
Трагика съели мыши
И доедают лирика.

— Бонгарт Сергей Романович.