«Ты мне друг»
Ты мне друг. Но жену
в дом свой введи
более юную.
Я ведь старше тебя.
Кров твой делить
я не решусь с тобой.
— Сапфо
Ты мне друг. Но жену
в дом свой введи
более юную.
Я ведь старше тебя.
Кров твой делить
я не решусь с тобой.
— Сапфо
❤8❤🔥4
Поэзия —
та же добыча радия.
В грамм добыча,
в год труды.
Изводишь
единого слова ради
тысячи тонн
словесной руды.
Но как
испепеляюще
слов этих жжение
рядом
с тлением
слова-сырца.
Эти слова
приводят в движение
тысячи лет
миллионов сердца.
— Маяковский
та же добыча радия.
В грамм добыча,
в год труды.
Изводишь
единого слова ради
тысячи тонн
словесной руды.
Но как
испепеляюще
слов этих жжение
рядом
с тлением
слова-сырца.
Эти слова
приводят в движение
тысячи лет
миллионов сердца.
— Маяковский
❤13🔥5❤🔥4
«Заблудившийся трамвай»
Шёл я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.
Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.
Мчался он бурей тёмной, крылатой,
Он заблудился в бездне времён…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!
Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трём мостам.
И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно, тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.
Где я? Так томно и так тревожно
Сердце моё стучит в ответ:
«Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?»
Вывеска… кровью налитые буквы
Гласят — зеленная, — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мёртвые головы продают.
В красной рубашке с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь в ящике скользком, на самом дне.
А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!
Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковёр ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла?
Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шёл представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.
Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.
И сразу ветер знакомый и сладкий
И за мостом летит на меня,
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.
Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравьи
Машеньки и панихиду по мне.
И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить!
— Гумилёв.
— 1920 г.
Шёл я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.
Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.
Мчался он бурей тёмной, крылатой,
Он заблудился в бездне времён…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!
Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трём мостам.
И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно, тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.
Где я? Так томно и так тревожно
Сердце моё стучит в ответ:
«Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?»
Вывеска… кровью налитые буквы
Гласят — зеленная, — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мёртвые головы продают.
В красной рубашке с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь в ящике скользком, на самом дне.
А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!
Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковёр ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла?
Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шёл представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.
Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.
И сразу ветер знакомый и сладкий
И за мостом летит на меня,
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.
Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравьи
Машеньки и панихиду по мне.
И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить!
— Гумилёв.
— 1920 г.
❤🔥7🍾4❤3
«Галла»
Восемь дней от Харрара я вел караван
Сквозь Черчерские дикие горы
И седых на деревьях стрелял обезьян,
Засыпал средь корней сикоморы.
На девятую ночь я увидел с горы
— Этот миг никогда не забуду —
Там внизу, в отдаленной равнине, костры,
Точно красные звезды, повсюду.
И помчались один за другими они,
Точно тучи в сияющей сини,
Ночи трижды-святые и странные дни
На широкой галлаской равнине.
Все, к чему приближался навстречу я тут,
Было больше, чем видел я раньше:
Я смотрел, как огромных верблюдов пасут
У широких прудов великанши.
Как саженного роста галласы, скача
В леопардовых шкурах и львиных,
Убегающих страусов рубят сплеча
На горячих конях-исполинах.
И как поят парным молоком старики
Умирающих змей престарелых…
И, мыча, от меня убегали быки,
Никогда не видавшие белых.
Временами я слышал у входа пещер
Звуки песен и бой барабанов,
И тогда мне казалось, что я Гулливер,
Позабытый в стране великанов.
И таинственный город, тропический Рим,
Шейх-Гуссейн я увидел высокий,
Поклонился мечети и пальмам святым,
Был допущен пред очи пророка.
Жирный негр восседал на персидских коврах
В полутемной неубранной зале,
Точно идол, в браслетах, серьгах и перстнях,
Лишь глаза его дивно сверкали.
Я склонился, он мне улыбнулся в ответ,
По плечу меня с лаской ударя,
Я бельгийский ему подарил пистолет
И портрет моего государя.
Всё расспрашивал он, много ль знают о нем
В отдаленной и дикой России…
Вплоть до моря он славен своим колдовством,
И дела его точно благие.
Если мула в лесу ты не можешь найти,
Или раб убежал беспокойный,
Всё получишь ты вдруг, обещав принести
Шейх-Гуссейну подарок пристойный.
1918 г. — Гумилёв
Восемь дней от Харрара я вел караван
Сквозь Черчерские дикие горы
И седых на деревьях стрелял обезьян,
Засыпал средь корней сикоморы.
На девятую ночь я увидел с горы
— Этот миг никогда не забуду —
Там внизу, в отдаленной равнине, костры,
Точно красные звезды, повсюду.
И помчались один за другими они,
Точно тучи в сияющей сини,
Ночи трижды-святые и странные дни
На широкой галлаской равнине.
Все, к чему приближался навстречу я тут,
Было больше, чем видел я раньше:
Я смотрел, как огромных верблюдов пасут
У широких прудов великанши.
Как саженного роста галласы, скача
В леопардовых шкурах и львиных,
Убегающих страусов рубят сплеча
На горячих конях-исполинах.
И как поят парным молоком старики
Умирающих змей престарелых…
И, мыча, от меня убегали быки,
Никогда не видавшие белых.
Временами я слышал у входа пещер
Звуки песен и бой барабанов,
И тогда мне казалось, что я Гулливер,
Позабытый в стране великанов.
И таинственный город, тропический Рим,
Шейх-Гуссейн я увидел высокий,
Поклонился мечети и пальмам святым,
Был допущен пред очи пророка.
Жирный негр восседал на персидских коврах
В полутемной неубранной зале,
Точно идол, в браслетах, серьгах и перстнях,
Лишь глаза его дивно сверкали.
Я склонился, он мне улыбнулся в ответ,
По плечу меня с лаской ударя,
Я бельгийский ему подарил пистолет
И портрет моего государя.
Всё расспрашивал он, много ль знают о нем
В отдаленной и дикой России…
Вплоть до моря он славен своим колдовством,
И дела его точно благие.
Если мула в лесу ты не можешь найти,
Или раб убежал беспокойный,
Всё получишь ты вдруг, обещав принести
Шейх-Гуссейну подарок пристойный.
1918 г. — Гумилёв
❤🔥7💘1
Морфей.
«Пьянь» Моя единственная нимфа, Играй на проклятой арфе, Посвящена святая рифма Моей душе, бурной лярве. Дрянь истекающая соком Всхлипывает паттерн рока И вышел богом или боком Образ снисхождений срока. Я не знал куда ведут тропы, Обратился вольной…
«Пьяный дервиш»
Соловьи на кипарисах и над озером луна,
Камень черный, камень белый, много выпил я вина.
Мне сейчас бутылка пела громче сердца моего:
Мир лишь луч от лика друга, всё иное тень его! Виночерпия взлюбил я не сегодня, не вчера,
Не вчера и не сегодня пьяный с самого утра.
И хожу и похваляюсь, что узнал я торжество:
Мир лишь луч от лика друга, всё иное тень его! Я бродяга и трущобник, непутевый человек,
Всё, чему я научился, всё забыл теперь навек,
Ради розовой усмешки и напева одного:
Мир лишь луч от лика друга, всё иное тень его! Вот иду я по могилам, где лежат мои друзья,
О любви спросить у мертвых неужели мне нельзя?
И кричит из ямы череп тайну гроба своего:
Мир лишь луч от лика друга, всё иное тень его! Под луною всколыхнулись в дымном озере струи,
На высоких кипарисах замолчали соловьи,
Лишь один запел так громко, тот, не певший ничего:
Мир лишь луч от лика друга, всё иное тень его!
— Гумилёв.
Соловьи на кипарисах и над озером луна,
Камень черный, камень белый, много выпил я вина.
Мне сейчас бутылка пела громче сердца моего:
Мир лишь луч от лика друга, всё иное тень его! Виночерпия взлюбил я не сегодня, не вчера,
Не вчера и не сегодня пьяный с самого утра.
И хожу и похваляюсь, что узнал я торжество:
Мир лишь луч от лика друга, всё иное тень его! Я бродяга и трущобник, непутевый человек,
Всё, чему я научился, всё забыл теперь навек,
Ради розовой усмешки и напева одного:
Мир лишь луч от лика друга, всё иное тень его! Вот иду я по могилам, где лежат мои друзья,
О любви спросить у мертвых неужели мне нельзя?
И кричит из ямы череп тайну гроба своего:
Мир лишь луч от лика друга, всё иное тень его! Под луною всколыхнулись в дымном озере струи,
На высоких кипарисах замолчали соловьи,
Лишь один запел так громко, тот, не певший ничего:
Мир лишь луч от лика друга, всё иное тень его!
— Гумилёв.
❤8🔥2
Forwarded from Театр Поэзии
- ПОБЕДИТЕЛЬ ТУРНИРА ПОЭТОВ -
Алида Адуева, выпускница ДХУ им. Джемала, слушательница поэтического семинара им. Магомеда Ахмедова.
Пишет с детства; помимо русского языка использует для сочинительства английский.
Участница поэтических вечеров от объединений "Шираз" и "Одинокий стул".
Осваивает кумыкский, чтобы в будущем параллельно писать и на нем.
***
Весна погибла.
В память о ней
Слишком неудержимо и рьяно,
как красный смех,
Вырвались маки
Из-под земли.
Из-под земли, на которой еще не читались чужие следы,
Из-под земли безымянной,
до "братской ..." еще пару лет.
Маки, вы слишком живые,
Вам бы быть поскромней...
Отцветут до войны и усеяно головами
Будет поле маковое,
теплое и одичалое,
Будет слышно в закате,
Как смех начнет нарастать.
Неужели нельзя повернуть воспаленное солнце вспять?
Эти красные маки нагрелись и обжигают...
Время погибло, идет бесконечный день,
Светит все ярче, а тени только черней,
Чужой или наш? Вроде, человек,
Что такое тепло? В нем есть слово человек?
Голос.
Где мы?
Голос.
На войне.
Ложь про холод в голодной сырой земле,
Будет поле маковое,
Будет братской могилой обжитое,
Что такое тепло?
На войне это что-то липкое...
Алида Адуева, выпускница ДХУ им. Джемала, слушательница поэтического семинара им. Магомеда Ахмедова.
Пишет с детства; помимо русского языка использует для сочинительства английский.
Участница поэтических вечеров от объединений "Шираз" и "Одинокий стул".
Осваивает кумыкский, чтобы в будущем параллельно писать и на нем.
***
Весна погибла.
В память о ней
Слишком неудержимо и рьяно,
как красный смех,
Вырвались маки
Из-под земли.
Из-под земли, на которой еще не читались чужие следы,
Из-под земли безымянной,
до "братской ..." еще пару лет.
Маки, вы слишком живые,
Вам бы быть поскромней...
Отцветут до войны и усеяно головами
Будет поле маковое,
теплое и одичалое,
Будет слышно в закате,
Как смех начнет нарастать.
Неужели нельзя повернуть воспаленное солнце вспять?
Эти красные маки нагрелись и обжигают...
Время погибло, идет бесконечный день,
Светит все ярче, а тени только черней,
Чужой или наш? Вроде, человек,
Что такое тепло? В нем есть слово человек?
Голос.
Где мы?
Голос.
На войне.
Ложь про холод в голодной сырой земле,
Будет поле маковое,
Будет братской могилой обжитое,
Что такое тепло?
На войне это что-то липкое...
❤14🔥3👏3🍾1
26 июня 2023 года в Театре поэзии был представлен новый творческий проект – Литературный конкурс «Турнир поэтов»
❤14🔥2
Близ луны прекрасной тускнеют звезды,
Покрывалом лик лучезарный кроют,
Чтоб она одна всей земле светила
Полною славой.
— Сапфо.
Покрывалом лик лучезарный кроют,
Чтоб она одна всей земле светила
Полною славой.
— Сапфо.
🍓7
«Гумилёв»
Мы дрались там…
Ах, да! Я был убит…
— Н. Гумилёв
Брожу по Петербургу… Ночь темна.
Мелькнула тень… Ушла… Мелькнула снова.
Неверный свет из тусклого окна…
Чья это тень? Неужто Гумилёва?
Остановился… Начал свой рассказ.
Холодный вечер обжигал метелью:
«Для русских стихотворцев стал Кавказ,
Как для тебя мой Питер, – колыбелью!»
Я помолчал… Потом сказал в ответ,
Боясь – растает этот образ милый,
Что Питер сам – и город, и поэт,
Поэтам ставший братскою могилой.
Вот Пушкин умирает на снегу,
Вот гибнет Блок без воздуха и звука.
Есенин в «Англетере» … Не могу
Иначе думать – вот какая штука.
На небе Петербурга столько звёзд!
И каждая звезда – душа поэта.
В мой Дагестан стремится звёздный мост.
И здесь свинец – мне помнится про это.
Лишь горы знают тайны их смертей:
Друг застрелил Махмуда – кровь кипела,
Хан ослепил Саида без затей,
Анхил Марин с зашитым ртом запела.
В Сибири побывал Казак Ирчи,
Петь песни запретили Батараю.
Судьба поэта… Сколько ни кричи,
Иной судьбы для гения не знаю.
И снова темень… Узкий двор тюрьмы,
Выводят на расстрел приговорённых.
Сто лет прошло… Тесней прижались мы –
Стоим среди Всевышним не спасённых.
– Кто здесь поэт известный Гумилёв?
Вас отпускает наша власть Советов…
… Он будто бы не слышит этих слов:
«Я – офицер, не вижу здесь поэтов!»
Переспросил я: «Вправду было так
Иль кто-то фантазирует без меры?»
Он усмехнулся: «Жизнь – такой пустяк!
Я был поэт, да вышел в офицеры!»
И снова по Гунибу мы бредём,
Как только что брели по Петербургу.
И снова с Гумилёвым мы вдвоём
По-братски делим тёплую тужурку.
И снова понимаю я – Поэт
Весь шар земной своим спасает словом.
А, значит, в этом мире смерти нет,
Пока шагаешь рядом с Гумилёвым!
— Магомед Ахмедов.
(Перевод с аварского Анатолия Аврутина)
Мы дрались там…
Ах, да! Я был убит…
— Н. Гумилёв
Брожу по Петербургу… Ночь темна.
Мелькнула тень… Ушла… Мелькнула снова.
Неверный свет из тусклого окна…
Чья это тень? Неужто Гумилёва?
Остановился… Начал свой рассказ.
Холодный вечер обжигал метелью:
«Для русских стихотворцев стал Кавказ,
Как для тебя мой Питер, – колыбелью!»
Я помолчал… Потом сказал в ответ,
Боясь – растает этот образ милый,
Что Питер сам – и город, и поэт,
Поэтам ставший братскою могилой.
Вот Пушкин умирает на снегу,
Вот гибнет Блок без воздуха и звука.
Есенин в «Англетере» … Не могу
Иначе думать – вот какая штука.
На небе Петербурга столько звёзд!
И каждая звезда – душа поэта.
В мой Дагестан стремится звёздный мост.
И здесь свинец – мне помнится про это.
Лишь горы знают тайны их смертей:
Друг застрелил Махмуда – кровь кипела,
Хан ослепил Саида без затей,
Анхил Марин с зашитым ртом запела.
В Сибири побывал Казак Ирчи,
Петь песни запретили Батараю.
Судьба поэта… Сколько ни кричи,
Иной судьбы для гения не знаю.
И снова темень… Узкий двор тюрьмы,
Выводят на расстрел приговорённых.
Сто лет прошло… Тесней прижались мы –
Стоим среди Всевышним не спасённых.
– Кто здесь поэт известный Гумилёв?
Вас отпускает наша власть Советов…
… Он будто бы не слышит этих слов:
«Я – офицер, не вижу здесь поэтов!»
Переспросил я: «Вправду было так
Иль кто-то фантазирует без меры?»
Он усмехнулся: «Жизнь – такой пустяк!
Я был поэт, да вышел в офицеры!»
И снова по Гунибу мы бредём,
Как только что брели по Петербургу.
И снова с Гумилёвым мы вдвоём
По-братски делим тёплую тужурку.
И снова понимаю я – Поэт
Весь шар земной своим спасает словом.
А, значит, в этом мире смерти нет,
Пока шагаешь рядом с Гумилёвым!
— Магомед Ахмедов.
(Перевод с аварского Анатолия Аврутина)
❤🔥10👍3❤2
«Возвращение (Анне Ахматовой)»
Я из дому вышел, когда все спали,
Мой спутник скрывался у рва в кустах,
Наверно, наутро меня искали,
Но было поздно, мы шли в полях.
Мой спутник был желтый, худой, раскосый,
О, как я безумно его любил!
Под пестрой хламидой он прятал косу,
Глазами гадюки смотрел и ныл.
О старом, о странном, о безбольном,
О вечном слагалось его нытье,
Звучало мне звоном колокольным,
Ввергало в истому, в забытье.
Мы видели горы, лес и воды,
Мы спали в кибитках чужих равнин,
Порою казалось — идем мы годы,
Казалось порою — лишь день один.
Когда ж мы достигли стены Китая,
Мой спутник сказал мне: «Теперь прощай.
Нам разны дороги: твоя — святая,
А мне, мне сеять мой рис и чай».
На белом пригорке, над полем чайным,
У пагоды ветхой сидел Будда.
Пред ним я склонился в восторге тайном.
И было сладко, как никогда.
Так тихо, так тихо над миром дольным,
С глазами гадюки, он пел и пел
О старом, о странном, о безбольном,
О вечном, и воздух вокруг светлел.
— Гумилёв.
Я из дому вышел, когда все спали,
Мой спутник скрывался у рва в кустах,
Наверно, наутро меня искали,
Но было поздно, мы шли в полях.
Мой спутник был желтый, худой, раскосый,
О, как я безумно его любил!
Под пестрой хламидой он прятал косу,
Глазами гадюки смотрел и ныл.
О старом, о странном, о безбольном,
О вечном слагалось его нытье,
Звучало мне звоном колокольным,
Ввергало в истому, в забытье.
Мы видели горы, лес и воды,
Мы спали в кибитках чужих равнин,
Порою казалось — идем мы годы,
Казалось порою — лишь день один.
Когда ж мы достигли стены Китая,
Мой спутник сказал мне: «Теперь прощай.
Нам разны дороги: твоя — святая,
А мне, мне сеять мой рис и чай».
На белом пригорке, над полем чайным,
У пагоды ветхой сидел Будда.
Пред ним я склонился в восторге тайном.
И было сладко, как никогда.
Так тихо, так тихо над миром дольным,
С глазами гадюки, он пел и пел
О старом, о странном, о безбольном,
О вечном, и воздух вокруг светлел.
— Гумилёв.
❤15👏5💋1
«Луна в Египте пахнет костью»
Ночью словно Хонсу
Пялишь на меня.
Сузил душу в бронзу;
Ночь - моя броня.
Умер лунный рыцарь,
Умер ваш поэт.
Болью пишет писарь:
Не поэт, а свет.
Бронза стиснув звëзды,
Сжала и кхопеш,
Треском острой кости
Пахнет наш рубеж.
— Морфей.
10.07.2023.
Ночью словно Хонсу
Пялишь на меня.
Сузил душу в бронзу;
Ночь - моя броня.
Умер лунный рыцарь,
Умер ваш поэт.
Болью пишет писарь:
Не поэт, а свет.
Бронза стиснув звëзды,
Сжала и кхопеш,
Треском острой кости
Пахнет наш рубеж.
— Морфей.
10.07.2023.
❤15❤🔥6👍3👏2