2

Из рук моих — нерукотворный град
Прими, мой странный, мой прекрасный брат.

По це́рковке — все́ сорок сороков,
И реющих над ними голубков.

И Спасские — с цветами — ворота́,
Где шапка православного снята.

Часовню звездную — приют от зол —
Где вытертый от поцелуев — пол.

Пятисоборный несравненный круг
Прими, мой древний, вдохновенный друг.

К Нечаянныя Радости в саду
Я гостя чужеземного сведу.

Червонные возблещут купола,
Бессонные взгремят колокола,

И на тебя с багряных облаков
Уронит Богородица покров,

И встанешь ты, исполнен дивных сил…
Ты не раскаешься, что ты меня любил.

31 марта 1916

1

Облака — вокруг,
Купола — вокруг,
Надо всей Москвой
Сколько хватит рук! —
Возношу тебя, бремя лучшее,
Деревцо мое
Невесомое!

В дивном граде сем,
В мирном граде сем,
Где и мертвой — мне
Будет радостно, —
Царевать тебе, горевать тебе,
Принимать венец,
О мой первенец!

Ты постом говей,
Не сурьми бровей
И все сорок — чти́ —
Сороков церквей.
Исходи пешком — молодым шажком! —
Все привольное
Семихолмие.

Будет тво́й черед:
Тоже — дочери
Передашь Москву
С нежной горечью.
Мне же вольный сон, колокольный звон,
Зори ранние —
На Ваганькове.

31 марта 1916

Все можно объяснить дурной погодой…

Все можно объяснить дурной погодой.
Эпохой. Недостаточной свободой.
Перевалить на отческий бардак,
Списать на перетруженный рассудок,
На fin de siecle и на больной желудок…

Но если все на самом деле так?!

(Дмитрий Быков)

Старый пруд.
Прыгнула в воду лягушка.
Всплеск в тишине
(Басё)

Вечерним вьюнком
Я в плен захвачен... Недвижно
Стою в забытьи
(Басё)

На бледно-голубой эмали,
Какая мыслима в апреле,
Березы ветви поднимали
И незаметно вечерели.

Узор отточенный и мелкий,
Застыла тоненькая сетка,
Как на фарфоровой тарелке
Рисунок, вычерченный метко,-

Когда его художник милый
Выводит на стеклянной тверди,
В сознании минутной силы,
В забвении печальной смерти

(Осип Мандельштам)

Август - август, мой месяц - анапест!
Так тепло не бывало давно.
На скамейке стирается надпись
"Алексей плюс Наташа равно"...

Над рекой ветерок повевает,
Есть свобода и, в общем, покой.
А счастливой любви не бывает.
Не бывает совсем никакой

(Дмитрий Быков)

джангл
транс
хаус
эмбиент –
ритмическая электронная музыка;
странная музыка
навевающая комфорт и прохладу;
я не люблю
её;
я иногда люблю
работать
под такую музыку
но как её можно действительно любить
я не знаю
(с другой стороны я понимаю
что даже какой-нибудь клёкот водопроводной трубы
можно любить больше собственного ребёнка –
вполне возможно, например,
что если бы я был музыкантом и играл
современную индустриальную музыку,
и у меня бы был ребёнок, то я любил бы
клёкот водопроводной трубы
больше собственного ребёнка)
а может, я бы ненавидел его
больше собственного ребенка
иногда мне кажется
что я ненавижу
всю эту новую реальность
всё это новое поколение
этих детей перестройки
я ненавижу их за то
что они все одинаковые
как маленькие обезьяны
в связи с этим
я вспомнил что
когда
во время войны в абхазии
грузинская армия вошла в сухуми
то солдаты-грузины
расстреляли там всех обезьян
в питомнике
там был в то время
обезьяний питомник
наверное он и сейчас там есть
только уже наверное
новых обезьян завезли
я жил там в детстве
с двух до девяти лет
по полгода
до середины осени
с середины весны
это был очень большой питомник
и я часто ходил туда гулять
с бабушкой
я знал в лицо
практически всех животных;
кроме этого обезьянника
мы с бабушкой
ходили гулять на море
и я помню
как однажды
на берегу моря
сидел мальчик
это был
примерно мой сверстник
а мне было тогда
года четыре
который доставал из моря раковины
потом доставал из раковин устриц
и ел
сырыми
я долго
смотрел на этого мальчика
знаете, бывают такие ситуации, которые вспоминаешь,
и кажется, что тогда что-то решилось для тебя
в этой ситуации,
ты что-то почувствовал,
а на самом деле понимаешь,
что ни тогда, ни до и ни после
ничего не решилось для тебя
и ты совершенно ничего не почувствовал
ни в этой, ни в тысяче подобных ей
ситуаций
не так давно
года два назад
мы ехали в метро
и напротив сидели
два маленьких выродка
в жёлтых униформах
то ли какой-то пиццерии
то ли бейсбольной команды,
они ели воздушную кукурузу
а потом выбросили в окно коробки,
дети благополучия,
это были дети благополучия
но ведь и мы тоже
дети благополучия,
кто поможет нам
не стыдиться нашего благополучия?
выдайте нам
пакетик воздушной кукурузы
и отправьте
на какую-нибудь безопасную войну.

(кирилл медведев)

падающий цветок
повернулся вдруг на ветру
оказалось - бабочка

(Моритаке)

Подражание Домбровскому. Писано в Казахстане

Природа прятала Христа, изгибчива, чешуекрыла, в глухие, темные места, под сенью скал, в тени куста, — и вовсе, кажется, укрыла, однако выдал воробей, запрыгав, громко зачирикав… Так от прыжков его и криков пошло начало всех скорбей. С тех пор он прыгать обречен, пищит «Он тут!» и всеми проклят. (Конечно, птица ни при чем, однако так гласит апокриф).

Ты мне понятен, воробей, твой тип подробно разработан: чем птица мельче и слабей, тем выше шансы крикнуть «Вот он!». Ты не пройдешь на роль борца, ты даже меньше, чем синица, ты жаждешь выделица-ца, прибиться, присоединиться… Что будет там — еще вопрос, а здесь ты как бы принят в стаю. И не отметь меня Христос так безнадежно и всерьез — как устоял бы я, не знаю.

Мне как-то жалко воробья.

Ведь это все твоя идея, затея, в сущности, твоя — а виновата Иудея. Ты сам на смерть послал Христа — а все другие виноваты: Каифы, Понтии Пилаты, солдаты римского поста, Иуды мерзкие уста — и даже бедная осина (на ней висел предатель Сына) дрожит до каждого листа!
Вообще в трагические дни и Сын, суровый искони, и сам Отец седобородый — вы (на смоковницу взгляни) не церемонитесь с природой. Ты сам наметил список жертв и рощу избранную рубишь, Ты сам придумал свой сюжет, но исполнителей не любишь, и созданный Тобою мир — инсекты, птицы, горы, море, — Тебе решительно немил, и знает это априори. И факел этой нелюбви горит над нами негасимо: Ты сам на гибель отдал Сына, а мы Его не сберегли.

Пространство выбора мало: прокрустово, по сути, ложе. Иль все иначе быть могло, решись мы все? Но не могло же. Любить иных — напрасный труд, мечты о разуме — химеры: покуда сами не распнут, тут не поймут. Нужны примеры. Не зря ли глотки мы дерем и морды дерзостные корчим? Сюжет давно определен.

Но кастинг все еще не кончен.

Читать морали я не тщусь. Тут правит жажда сильных чувств, а не желанье скучных выгод: одним приятней укрывать, другим приятней выдавать и, что страшней, при этом прыгать. Мне вечно слышится вопрос: конечно, мы себя спасали, но ты же сам… и сам Христос… Мы твари, да — но вы же сами?! И Бог, что дал нам страх и стыд не для бесплодных говорилен, им не сумеет объяснить, в чем их вина. Он тут бессилен. Когда настанет Высший суд и все замрет при трубном звуке — они же тоже не поймут, и мы опять опустим руки. Их ряд бессмертен и безлик. Что вообще решает птица? Они же скажут, что без них сюжет не мог осуществиться. И нам, тупеющим от слез, — все так и есть, и все неправда, — один останется вопрос: зачем ты прыгал, сука, падла?! Вы все невинны — и Пилат, и воин под бронею лат, и терн венца, и сотня игол. Никто ни в чем не виноват, но почему ты прыгал, гад? Я все прощу. Зачем ты прыгал?! 

(Дмитрий Быков)

Фашизм

Вы даже не свора. Вы — сволота.
Фашизофрении бацилла.
За вашим «да здравствует!» — пустота.
За пустотой — могила.

(Мигель де Унамуно)

Я — недоучка всех на свете школ,
я — исключенец за чужие шкоды,
я к тебе, Беслан, сейчас пришел
учиться у развалин твоей школы.

Беслан, я знаю — я плохой отец,
но неужели я и сам увижу
всех пятерых моих сынок конец,
под старость — в наказанье себе — выжив?

Я понял — я не в городе чужом,
Нащупав сердце в перебоях боли,
неловко выцарапанное ножом
на задней обгорелой парте в школе.

Чего в России больше ты, поэт?
Да ты, в сравненьи с гексогеном — мошка.
Нам всем сегодня оправданья нет
За то, что на земле такое можно.

Как все в Беслане все слилось опять:
прошляпленность, нескладица и ужас,
безопытность безжертвенно спасать
и в то же время столько чьих-то мужеств.

И прошлое, смотря на нас, дрожит,
а будущее, целью став безвинно,
в кусты от настоящего бежит,
ну, а оно ему стреляет в спины.

Но полумесяц обнялся с крестом.
Меж обгорелых парт и по кусточкам
как братья, бродят Магомет с Христом,
детишек собирая по кусочкам.

Многоименный Бог, всех обними!
Неужто похороним мы бесславно
со всерелигиозными детьми
самих себя на кладбище Беслана?

Когда шли эшелоны в Казахстан,
набиты влежку грудами чеченцев,
террор грядущий зарождался там,
в околоплодной влаге у младенцев.

Там, в первой люльке, становясь все злей,
они сжимались, спрятаться так рады,
но чувствуя сквозь лона матерей
их бьющие по темечкам приклады.

И вовсе не молились на Москву,
их сунувшую в степь, где ровно, голо,
как будто бы с земли по колдовству
навеки стер шайтан былые горы.

Но и кривой кинжальный месяц сам
в прорехах крыш домишек их саманных
напоминал им тайно про ислам
среди советских лозунгов обманных.

И Ельцина плебеистая спесь,
и хвастовство грачевского блицкригства
их подтолкнули к первым взрывам здесь,
и было от войны уже не скрыться.

Шахидки носят взрывы на груди,
На талии и вместо бус на шее.
Всегда, чем больше трупов позади,
Тем стоимость живых еще дешевле.

Но ничему не помогает месть.
Спаси, многоименный Бог, от мести.
Пока еще живые дети есть,
давайте не забудем слова «вместе»

Тот, кто не спас детей, — тот не герой,
но перед голой правдой все мы голы.
Я вместе с обгорелой детворой.
Я сам из них. Я — из Бесланской школы.

... Как изменились небеса в лице,
лишь танками в Беслане мгла взрычала
и вздрогнула при мысли о конце,
в той школе, в баскетбольном том кольце
подвешенная Сталиным взрывчатка...

(Евгений Евтушенко)

В полях — деревеньки.
В деревнях — крестьяне.
Бороды — веники.
Сидят папаши.
Каждый хитр.
Землю попашет,
Попишет стихи

(Вл. Маяковский)

Ты будешь невинной, тонкой,
Прелестной - и всем чужой.
Пленительной амазонкой,
Стремительной госпожой.

И косы свои, пожалуй,
Ты будешь носить, как шлем,
Ты будешь царицей бала -
И всех молодых поэм.

И многих пронзит, царица,
Насмешливый твой клинок,
И всё, что мне - только снится,
Ты будешь иметь у ног.

Всё будет тебе покорно,
И все при тебе - тихи.
Ты будешь, как я - бесспорно -
И лучше писать стихи...

Но будешь ли ты - кто знает -
Смертельно виски сжимать,
Как их вот сейчас сжимает
Твоя молодая мать.

5 июня 1914

(Марина Цветаева. Из цикла "Але")

«Девчонка, дура, что ты себе вообразила, куда ты едешь! Хамы с хамской орфографией! Посадят, сошлют!» — и с той же тоскующей, страстной интонацией продолжал: «Было бы мне двадцать четыре года, как тебе, — пешком бы туда пошел, ноги до колен стер бы...»

(Бунин Але Эфрон об ее отъезде в Советский Союз)

Не сетую

Рыбу третьей свежести едим из Сетуни.
Поэты третьей свежести набрались сил.
Но не бывает Отечества третьей степени.
Медведь вам на ухо наступил.

Мое Отечество – вне всякой степени,
как Бога данность –
к нему, точно к песне, всегда не спетой,
испытываю благодарность.

(Андрей Вознесенский)

Я сознаю тот факт, что не всегда можно сделать то, что должно, но мне известно, что есть такие вещи, которые делать ни в коем случае нельзя

(Себастьян Фор)

Растения ласково улыбаются мне, как мои вечные возлюбленные

(Томитаро Макино, японский ботаник)

После приказа властей о публичном сожжении
Книг вредного содержания,
Когда повсеместно понукали волов, тащивших
Телеги с книгами на костер,
Один гонимый автор, один из самых лучших,
Штудируя список сожженных, внезапно
Ужаснулся, обнаружив, что его книги
Забыты. Он поспешил к письменному столу,
Окрыленный гневом, и написал письмо власть имущим.
«Сожгите меня! — писало его крылатое перо. —
Сожгите меня!
Не пропускайте меня! Не делайте этого! Разве я
Не писал в своих книгах только правду? А вы
Обращаетесь со мной как со лжецом.
Я приказываю вам:
«Сожгите меня!»

(Бертольд Брехт)