Чудеса во власти Божией, но Он их не совершает потому, что, и видя их, вы остались бы в неверии... Если бы мы ангелов с неба послали, и мертвые говорили им, и мы собрали бы перед ними все чудеса, — не поверили бы (Сура 6, 109, 111)

Если бы Коран двигал горы, разделял землю пополам и заставлял говорить мертвых, — они не поверили бы (Сура 13, 30)

Если бы они видели свод небесный, обрушивающийся на их головы они бы сказали: «Это скученные облака» (Сура 52, 44)

«..На лице Отари Витальевича было много веселых морщин, похожих на русла рек; при большом увеличении можно было разглядеть выстроенные на их берегах посёлки коттеджного типа. В одном из них и жила Таня. Но когда Отари Витальевич умер, морщины разгладились, волшебная страна исчезла, и сразу много одалисок в норковых шубах оказались на холодной московской улице»

В. Пелевин. Тайны виды на гору Фудзи

Вот так началась его взрослая жизнь, и последние три года он бултыхался в илистом пруду, болтаясь от берега к берегу, и деревья вокруг нависали над ним, заслоняли свет, так что было не разглядеть, впадала ли в это его озерцо река или оно было закрытым, крошечным мирком, где он мог проплакать годы и десятилетия — всю свою жизнь, — слепо тыкаясь во все стороны в поисках выхода, которого нет, которого там не было никогда.

Ханья Янагихара «Маленькая жизнь»

Фентези — это жанр, который не обязан быть глупым, но имеет на это повышенные шансы.

Сергей Переслегин

Как делается весна
  
   Весна в Москве делается так.
   Сначала в магазинной витрине фирмы "Октябрьская одежда", принадлежащей частному торговцу И.А. Лапидусу, появляется лирический плакат:
  
   Встречайте весну в брюках И.А. Лапидуса
   Цены умеренные
  
   Прочитав этот плакат, прохожие взволнованно начинают нюхать воздух. Но фиалками еще не пахнет. Пахнет только травочкой-зубровочкой, настоечкой для водочки, которой торгуют в Охотном ряду очень взрослые граждане в оранжевых тулупах. Падает колючий, легкий, как алюминий, мартовский снег. И как бы ни горячился И.А. Лапидус, до весны еще далеко.
   Потом на борьбу с климатом выходят гастрономические магазины. В день, ознаменованный снежной бурей, в окне роскошнейшего из кооперативов появляется парниковым огурец.
   Нежно-зеленый и прыщеватый, он косо лежит среди холодных консервных банок и манит к себе широкого потребителя.
   Долго стоит широкий потребитель у кооперативного окна и пускает слюни. Тогда приходит узкий потребитель в пальто с воротничком из польского бобра и, уплатив за огурец полтора рубля, съедает его. И долго еще узкий потребитель душисто и нежно отрыгивается весной и фиалками.
   Через неделю в универмагах поступают в продажу маркизет, вольта и батист всех оттенков черного и булыжного цветов. Отныне не приходится больше сомневаться в приближении весны. Горячие головы начинают даже толковать о летних путешествиях.
   И хотя снежные вихри становятся сильнее и снег трещит под ногами, как гравий, -- весенняя тревога наполняет город...

(Ильф и Петров. 1929)

кажется серым но становится голубым
кажется — ссорятся
но прислушаешься — поют

разве можно рассказывать почему полюбил?
я например боюсь

тут небеса кончаются но остаётся бог
тут человек кончается но остаётся свет

только начнёшь рассказывать что такое любовь
глядь — а её уже нет

(Глеб Михалёв)

Как сбросить градусник? Как докурить самокрутку? Как жить, как это делается, бля? Но Настя! Настя – это мое любимое. Я пришла в хостел, она делала уборку. Я: «Надо чем -нибудь помочь? Или как там это говорится?». Она: «У смертных хаха». Прям как Габриэль сказала: «Нас же не волнует, что говорят смертные». Но с Настей не пропадешь. Она может устроить шикарный ужин на «Фабрике», хлеб с маслом за три лари. (В ту ночь мне снилась Италия). Мы искали квартиру. Увидели красивую люстру с лепниной в чужом окне. Настя тут же подошла к незнакомому старичку и спросила, не сдается ли ничего в этом доме. Старичок радостно закивал головой и пригласил нас к себе в подвал. Стал рассказывать что- то про Москву, и ресторан «Славянский базар», и красивых девушек, и поставил вариться кофе. А по стенам у него висели черные мужские костюмы, в немыслимых количествах. Отчего обстановка была немножко похоронной. А когда мы от него сбежали, он настиг нас на соседней улице. Обогнал и говорит: «Пойдемте со мной». Идет и сворачивает в тот двор, где живет Настя. Ахаха. Откуда он все знает? И мы опять сбежали от него. На «Фабрику». По пути Настя два раза встретила своих московских знакомых, а потом мы пошли в книжный около Марджанишвили. Где продавец, пахнущий перегаром, продал Свете книг на сто лари. И Ленина дал в подарок. И все это было так нелепо, смешно и здорово. Как обычно бывает во сне. Как обычно бывает в Тбилиси. А у меня еще и температура 38 весь день, с которой я ничего не могу сделать, потому что я какой-то гоголевский больной, я либо умру, либо выживу, лечить меня бесполезно, мне никогда не помогают таблетки, ни от живота, ни от головы, и если мне нехорошо, то я воспринимаю это с какой-то стоической неизбежностью, ну значит надо перетерпеть, значит надо пережить, Христос терпел и нам велел, и вот я весь день как бы не хожу, а немножко плаваю по городу, потому что когда у тебя такая небольшая температура, тебе как бы плохо , но не очень, ты просто становишься, ласковым и безобидным, ты становишься таким похмельным, как веничка ерофеев, и хочется свернуться калачиком на асфальте и тихонько скулить: «ангелы ангелы небесные за что же вы покинули меня»

(Асса Новикова, фейсбук)

“So long as you grasp at self, you stay bound to the world of suffering”

Vasubhandu, 5th-century Indian sage

Пасха в апреле

Звон колокольный и яйца на блюде
Радостью душу согрели.
Что лучезарней, скажите мне, люди,
Пасхи в апреле?
Травку ласкают лучи, догорая,
С улицы фраз отголоски…
Тихо брожу от крыльца до сарая,
Меряю доски.
В небе, как зарево, вешняя зорька,
Волны пасхального звона…
Вот у соседей заплакал так горько
Звук граммофона,
Вторят ему бесконечно-уныло
Взвизги гармоники с кухни…
Многое было, ах, многое было…
Прошлое, рухни!
Нет, не помогут и яйца на блюде!
Поздно… Лучи догорели…
Что безнадежней, скажите мне, люди,
Пасхи в апреле?

Марина Цветаева. Москва. Пасха, 1910

мне спокойно в ладонях жизни

Всё, к чему мечтаешь прийти со временем, может быть сейчас твоим, если к себе же не будешь скуп, то есть если оставишь всё прошлое, будущее поручишь промыслу, и единственно с настоящим станешь справляться праведно и справедливо.
Праведно — это с любовью к тому, что уделяет судьба, раз природа принесла тебе это, а тебя — этому.
А справедливо – это благородно и без обиняков высказывая правду и поступая по закону и по достоинству

Марк Аврелий «Размышления», книга 12

“Let everything happen to you
Beauty and terror
Just keep going
No feeling is final”

― Rainer Maria Rilke

Лето, один из первых погожих дней. Мы пообедали и лежим у моря, привалившись к выброшенной на берег коряге. Солнце в зените, воздух горяч. Лежащий после меня Ахилл переворачивается, задевает мою ногу своей. Она прохладная, в розовых ссадинах от песка, кожа нежная, после зимы, проведённой во дворце. Он что-то напевается себе под нос, отрывок песни, которую сегодня исполнял.

Я поворачиваю к нему голову. Лицо у него гладкое, без пятен и прыщей, от который страдают остальные мальчишки. Его черты нарисованы твёрдой рукой — без искажений и неровностей, без преувеличений — все точно, все вырезано острейшим ножом. Однако в облике его нет никакой остроты.

Он оборачивает, замечает, что я гляжу на него.
— Ты чего? — спрашивает он.
— Ничего.

Я чувствую его запах. Ахилл пахнет маслами, которыми он умащивает ноги, сандаловым и гранатовым, солью чистого пота, гиацинтами, по которым мы шли сюда, — их аромат прилип к нашим ногам. А под всем этим — его собственный запах, и с этим запахом я засыпаю, и это он будит мне утром. Описать его невозможно. Сладкий, но не совсем. Сильный, но не слишком. Какой-то миндальный — впрочем, и это неточно. Иногда, после наших с ним занятий борьбой, и моя кожа пахнет так же.

Он опирается на руку. Мускулы круглятся на ней, с каждым его движением то появляются, то пропадают. Его взгляд — зелёная глубь.

(Песнь Ахилла. Мадлен Миллер)

Balıklar için deniz lâzım
Sevişmek için işsiz olmak,
Ve geceleri yatakta
Duymamak için tabanların sızısını,
Zengin olmak lâzım.

Oysa ıslık çalmak için
Bir şey lâzım değil...

Чтобы была рыба, нужно море,
Чтобы заниматься любовью, нужно быть безработным,
Чтобы твоя душа не металась ночами в постели,
Нужно быть богатым

А вот чтобы насвистывать,
Не нужно ничего

(Мелих Джевдет Андай, 1915–2002)

Во рту поэта спрятан ключ от сокровищницы

(персидский суфий Низами)

Воздух, содрогнувшийся вместе с составом, —
Красный, но из него не делают флаги.
При этом он обладает правом
Портновскими ножницами резать по картону или бумаге.
Поэтому так неказисты окружающие предметы.
Их тени, вещи без тени (трусы, подмышки),
Поэтому так некрасивы праздники и приметы.
Рождественская звезда бутылочной крышки,
Вдавленная в тротуар, останется здесь до лета,
И это тоже чему-нибудь да примета

Алексей Сальников

Кто понял жизнь, тот больше не спешит,
Смакует каждый миг и наблюдает,
Как спит ребёнок, молится старик,
Как дождь идёт и как снежинки тают.
В обыкновенном видит красоту,
В запутанном простейшее решенье,
Он знает, как осуществить мечту,
Он любит жизнь и верит в воскресенье,
Он понял то, что счастье не в деньгах,
И их количество от горя не спасет,
Но кто живёт с синицею в руках,
Свою жар-птицу точно не найдет.
Кто понял жизнь, тот понял суть вещей,
Что совершенней жизни только смерть,
Что знать, не удивляясь, пострашней,
Чем что-нибудь не знать и не уметь

Омар Хайям

Радуйся

Мяу! Знакомый кот валяется во дворе
Пасть разевает, солнцу подставляя живот
А я на почту шагаю в апреле как в декабре
Холод, черный холод во мне
И вот я молюсь на ходу «Шива всемогущий,
Иисус господь, ну нет больше сил терпеть эти состояния!
Забери меня отсюда или что сделать хоть,
Реальность гранена и режусь об эти грани я!»
Друг вчера так сказал «никто из нас не торт»
Отчего бежишь в то и утыкаешься рогом
Психотерапевт советует регулярный спорт
А я как дурак иду и базарю с богом
До почты два километра
Шагаю не колет бок
Под мышкой папка со всей дерьмодокументацией
Вдруг на углу аптеки – БАЦ – мне является бог
И заявляет сияя радужно
«Саша, надо радоваться!
Радуйся что тебя не пиздят ногами двенадцать жлобов
Радуйся что не горишь в радиоизлучении
Радуйся что ты не раб среди бесправных рабов
Радуйся что не орешь под пытками в заключении
Радуйся что не пухнешь от голода в чужих краях
Радуйся что изнутри не жрут тебя паразиты
Радуйся что не дрожишь от ужаса в кровавых соплях
Радуйся что не пляшешь сдурев в грязи ты
Радуйся что у тебя вообще есть хороший друг
Радуйся что ты не палач и не халтуришь на плахе
Радуйся что с тобой беседует добрый дух
Радуйся что ты сейчас идешь на почту а не куда-то нахер
Радуйся постигая радость и волшебную простоту
Радуйся Саша ты блядь достал уже всю канцелярию нашу
Радуйся, ну, я не знаю
Радуйся вот этому лежащему на солнце коту
Мяу!
Радуйся сука или по асфальту тебя размажу!
Вспыхнул алмазный свет
У меня от ужаса поседел левый ус
Бац! Бог исчез. Ну, мне стало как-то не так паршиво.
Только забыл уточнить: это был Иисус,
Или все-таки сам всемогущий Шива?
Сходил, короче, на почту, радуюсь кое-как,
Домой возвратился радуясь. Все ж хорошо быть поэтом!
Случай невиданный сей радуясь изложил в нехитрых стихах
И радуясь прощаюсь с читателем на этом

Александр Дельфинов

Снег, спокойный, как лицо, медленный, как ремонт,
Идет, как в последний раз из последних сил,
Он возносится, только строго наоборот,
Оседает, как пыль, проплывает, как крокодил,
Сделан одновременно из швов и строк.
Прохожий в более тяжелых ботинках, чем смог надеть,
Приседает на светофоре, чтоб завязать шнурок,
Медленно озирается, как медведь
В лесу, состоящем из молодого березняка.
Если предмет (а именно снег) повторяется много раз,
Все сводится к тому, что снегопада нет,
Просто у зрителя несколько тысяч глаз.

Алексей Сальников

Нежнее нежного
Лицо твоё,
Белее белого
Твоя рука,
От мира целого
Ты далека,
И все твое —
От неизбежного.
От неизбежного
Твоя печаль,
И пальцы рук
Неостывающих,
И тихий звук
Неунывающих
Речей,
И даль
Твоих очей.
1909 г

Осип Мандельштам

Среди лесов, унылых и заброшенных,
Пусть остается хлеб в полях нескошенным!
Мы ждем гостей незваных и непрошенных,
Мы ждем гостей!
Пускай гниют колосья перезрелые!
Они придут на нивы пожелтелые,
И не сносить вам, честные и смелые,
Своих голов!
Они растопчут нивы золотистые,
Они разроют кладбище тенистое,
Потом развяжет их уста нечистые
Кровавый хмель!
Они ворвутся в избы почернелые,
Зажгут пожар — хмельные, озверелые...
Не остановят их седины старца белые,
Ни детский плач!
Среди лесов, унылых и заброшенных,
Мы оставляем хлеб в полях нескошенным.
Мы ждем гостей незваных и непрошенных,
Своих детей!
1906 г.

Осип Мандельштам