— Я очень мало люблю советскую власть, — медленно подбирая слова, ответил я. — Просто её особенно не любит тот тип людей, что мне, как правило, отвратителен.
Она кивнула: поняла.
— Это меня с ней примеряет, — досказал я.

(Захар Прилепин. Обитель. Послесловие)

«...— Ну что, полетим на Луну?
Я кивнул, и мои глаза остановились на маленькой колонке с названием «Вести с орбиты». Нижняя часть текста была оборвана, и в колонке оставалось только: «Двадцать восьмые сутки…», напечатанное жирным шрифтом. Но и этого было достаточно — я все сразу понял и закрыл глаза. Да, это было так — норы, в которых проходила наша жизнь, действительно были темны и грязны, и сами мы, может быть, были под стать этим норам — но в синем небе над нашими головами среди реденьких и жидких звёзд существовали особые сверкающие точки, искусственные, медленно ползущие среди созвездий, созданные тут, на советской земле, среди блевоты, пустых бутылок и вонючего табачного дыма, — построенные из стали, полупроводников и электричества и теперь летящие в космосе. И каждый из нас — даже синелицый алкоголик, жабой затаившийся в сугробе, мимо которого мы прошли по пути сюда, даже брат Митька и уж конечно Митёк и я имел — там, в холодной чистой синеве, свое маленькое посольство.
Я выбежал во двор и, долго-долго глотая слезы, глядел на желто-голубой, неправдоподобно близкий шар луны в прозрачном зимнем небе»

(Виктор Пелевин. Омон Ра)

«...Мне он как до пизды дверцы не нужен, что может быть интересного в пятидесятилетнем человеке с плохим здоровьем, живущем в дерьмовом отеле и пишущем драму "Адам и Ева", которую он мне стыдливо читал. Я тоже стыдливо, -- даже Левина мне жалко было обидеть, -- сказал ему, что такая литературная форма мне не близка, и потому ничего не могу я сказать о его произведении. Не мог же я сказать ему, что его "Адам и Ева" -- это не литературная форма, а форма охуения от западной жизни, в которую он, как и все мы, вступил по приезде сюда. Он еще хорошо держится, другие сходят с ума»

(Эдуард Лимонов. Это я, Эдичка)

«Умирать — в крайнем случае»

(название книги Богомила Райнова)

Я много лет пиджак ношу.
Давно потерся и не нов он.
И я зову себе портного
И перешить пиджак прошу

Я говорю ему шутя:
"Перекроите все иначе.
Сулит мне новые удачи
искусство кройки и шитья".

Я пошутил. А он пиджак
серьезно так перешивает,
а сам-то все переживает:
вдруг что не так. Такой чудак.

Одна забота наяву
в его усердьи молчаливом,
чтобы я выглядел счастливым
в том пиджаке. Пока живу.

Он представляет это так:
едва лишь я пиджак примерю -
опять в твою любовь поверю...
Как бы не так. Такой чудак.

1960

(Булат Окуджава)

Чудеса во власти Божией, но Он их не совершает потому, что, и видя их, вы остались бы в неверии... Если бы мы ангелов с неба послали, и мертвые говорили им, и мы собрали бы перед ними все чудеса, — не поверили бы (Сура 6, 109, 111)

Если бы Коран двигал горы, разделял землю пополам и заставлял говорить мертвых, — они не поверили бы (Сура 13, 30)

Если бы они видели свод небесный, обрушивающийся на их головы они бы сказали: «Это скученные облака» (Сура 52, 44)

«..На лице Отари Витальевича было много веселых морщин, похожих на русла рек; при большом увеличении можно было разглядеть выстроенные на их берегах посёлки коттеджного типа. В одном из них и жила Таня. Но когда Отари Витальевич умер, морщины разгладились, волшебная страна исчезла, и сразу много одалисок в норковых шубах оказались на холодной московской улице»

В. Пелевин. Тайны виды на гору Фудзи

Вот так началась его взрослая жизнь, и последние три года он бултыхался в илистом пруду, болтаясь от берега к берегу, и деревья вокруг нависали над ним, заслоняли свет, так что было не разглядеть, впадала ли в это его озерцо река или оно было закрытым, крошечным мирком, где он мог проплакать годы и десятилетия — всю свою жизнь, — слепо тыкаясь во все стороны в поисках выхода, которого нет, которого там не было никогда.

Ханья Янагихара «Маленькая жизнь»

Фентези — это жанр, который не обязан быть глупым, но имеет на это повышенные шансы.

Сергей Переслегин

Как делается весна
  
   Весна в Москве делается так.
   Сначала в магазинной витрине фирмы "Октябрьская одежда", принадлежащей частному торговцу И.А. Лапидусу, появляется лирический плакат:
  
   Встречайте весну в брюках И.А. Лапидуса
   Цены умеренные
  
   Прочитав этот плакат, прохожие взволнованно начинают нюхать воздух. Но фиалками еще не пахнет. Пахнет только травочкой-зубровочкой, настоечкой для водочки, которой торгуют в Охотном ряду очень взрослые граждане в оранжевых тулупах. Падает колючий, легкий, как алюминий, мартовский снег. И как бы ни горячился И.А. Лапидус, до весны еще далеко.
   Потом на борьбу с климатом выходят гастрономические магазины. В день, ознаменованный снежной бурей, в окне роскошнейшего из кооперативов появляется парниковым огурец.
   Нежно-зеленый и прыщеватый, он косо лежит среди холодных консервных банок и манит к себе широкого потребителя.
   Долго стоит широкий потребитель у кооперативного окна и пускает слюни. Тогда приходит узкий потребитель в пальто с воротничком из польского бобра и, уплатив за огурец полтора рубля, съедает его. И долго еще узкий потребитель душисто и нежно отрыгивается весной и фиалками.
   Через неделю в универмагах поступают в продажу маркизет, вольта и батист всех оттенков черного и булыжного цветов. Отныне не приходится больше сомневаться в приближении весны. Горячие головы начинают даже толковать о летних путешествиях.
   И хотя снежные вихри становятся сильнее и снег трещит под ногами, как гравий, -- весенняя тревога наполняет город...

(Ильф и Петров. 1929)

кажется серым но становится голубым
кажется — ссорятся
но прислушаешься — поют

разве можно рассказывать почему полюбил?
я например боюсь

тут небеса кончаются но остаётся бог
тут человек кончается но остаётся свет

только начнёшь рассказывать что такое любовь
глядь — а её уже нет

(Глеб Михалёв)

Как сбросить градусник? Как докурить самокрутку? Как жить, как это делается, бля? Но Настя! Настя – это мое любимое. Я пришла в хостел, она делала уборку. Я: «Надо чем -нибудь помочь? Или как там это говорится?». Она: «У смертных хаха». Прям как Габриэль сказала: «Нас же не волнует, что говорят смертные». Но с Настей не пропадешь. Она может устроить шикарный ужин на «Фабрике», хлеб с маслом за три лари. (В ту ночь мне снилась Италия). Мы искали квартиру. Увидели красивую люстру с лепниной в чужом окне. Настя тут же подошла к незнакомому старичку и спросила, не сдается ли ничего в этом доме. Старичок радостно закивал головой и пригласил нас к себе в подвал. Стал рассказывать что- то про Москву, и ресторан «Славянский базар», и красивых девушек, и поставил вариться кофе. А по стенам у него висели черные мужские костюмы, в немыслимых количествах. Отчего обстановка была немножко похоронной. А когда мы от него сбежали, он настиг нас на соседней улице. Обогнал и говорит: «Пойдемте со мной». Идет и сворачивает в тот двор, где живет Настя. Ахаха. Откуда он все знает? И мы опять сбежали от него. На «Фабрику». По пути Настя два раза встретила своих московских знакомых, а потом мы пошли в книжный около Марджанишвили. Где продавец, пахнущий перегаром, продал Свете книг на сто лари. И Ленина дал в подарок. И все это было так нелепо, смешно и здорово. Как обычно бывает во сне. Как обычно бывает в Тбилиси. А у меня еще и температура 38 весь день, с которой я ничего не могу сделать, потому что я какой-то гоголевский больной, я либо умру, либо выживу, лечить меня бесполезно, мне никогда не помогают таблетки, ни от живота, ни от головы, и если мне нехорошо, то я воспринимаю это с какой-то стоической неизбежностью, ну значит надо перетерпеть, значит надо пережить, Христос терпел и нам велел, и вот я весь день как бы не хожу, а немножко плаваю по городу, потому что когда у тебя такая небольшая температура, тебе как бы плохо , но не очень, ты просто становишься, ласковым и безобидным, ты становишься таким похмельным, как веничка ерофеев, и хочется свернуться калачиком на асфальте и тихонько скулить: «ангелы ангелы небесные за что же вы покинули меня»

(Асса Новикова, фейсбук)

“So long as you grasp at self, you stay bound to the world of suffering”

Vasubhandu, 5th-century Indian sage

Пасха в апреле

Звон колокольный и яйца на блюде
Радостью душу согрели.
Что лучезарней, скажите мне, люди,
Пасхи в апреле?
Травку ласкают лучи, догорая,
С улицы фраз отголоски…
Тихо брожу от крыльца до сарая,
Меряю доски.
В небе, как зарево, вешняя зорька,
Волны пасхального звона…
Вот у соседей заплакал так горько
Звук граммофона,
Вторят ему бесконечно-уныло
Взвизги гармоники с кухни…
Многое было, ах, многое было…
Прошлое, рухни!
Нет, не помогут и яйца на блюде!
Поздно… Лучи догорели…
Что безнадежней, скажите мне, люди,
Пасхи в апреле?

Марина Цветаева. Москва. Пасха, 1910

мне спокойно в ладонях жизни

Всё, к чему мечтаешь прийти со временем, может быть сейчас твоим, если к себе же не будешь скуп, то есть если оставишь всё прошлое, будущее поручишь промыслу, и единственно с настоящим станешь справляться праведно и справедливо.
Праведно — это с любовью к тому, что уделяет судьба, раз природа принесла тебе это, а тебя — этому.
А справедливо – это благородно и без обиняков высказывая правду и поступая по закону и по достоинству

Марк Аврелий «Размышления», книга 12

“Let everything happen to you
Beauty and terror
Just keep going
No feeling is final”

― Rainer Maria Rilke

Лето, один из первых погожих дней. Мы пообедали и лежим у моря, привалившись к выброшенной на берег коряге. Солнце в зените, воздух горяч. Лежащий после меня Ахилл переворачивается, задевает мою ногу своей. Она прохладная, в розовых ссадинах от песка, кожа нежная, после зимы, проведённой во дворце. Он что-то напевается себе под нос, отрывок песни, которую сегодня исполнял.

Я поворачиваю к нему голову. Лицо у него гладкое, без пятен и прыщей, от который страдают остальные мальчишки. Его черты нарисованы твёрдой рукой — без искажений и неровностей, без преувеличений — все точно, все вырезано острейшим ножом. Однако в облике его нет никакой остроты.

Он оборачивает, замечает, что я гляжу на него.
— Ты чего? — спрашивает он.
— Ничего.

Я чувствую его запах. Ахилл пахнет маслами, которыми он умащивает ноги, сандаловым и гранатовым, солью чистого пота, гиацинтами, по которым мы шли сюда, — их аромат прилип к нашим ногам. А под всем этим — его собственный запах, и с этим запахом я засыпаю, и это он будит мне утром. Описать его невозможно. Сладкий, но не совсем. Сильный, но не слишком. Какой-то миндальный — впрочем, и это неточно. Иногда, после наших с ним занятий борьбой, и моя кожа пахнет так же.

Он опирается на руку. Мускулы круглятся на ней, с каждым его движением то появляются, то пропадают. Его взгляд — зелёная глубь.

(Песнь Ахилла. Мадлен Миллер)

Balıklar için deniz lâzım
Sevişmek için işsiz olmak,
Ve geceleri yatakta
Duymamak için tabanların sızısını,
Zengin olmak lâzım.

Oysa ıslık çalmak için
Bir şey lâzım değil...

Чтобы была рыба, нужно море,
Чтобы заниматься любовью, нужно быть безработным,
Чтобы твоя душа не металась ночами в постели,
Нужно быть богатым

А вот чтобы насвистывать,
Не нужно ничего

(Мелих Джевдет Андай, 1915–2002)

Во рту поэта спрятан ключ от сокровищницы

(персидский суфий Низами)

Воздух, содрогнувшийся вместе с составом, —
Красный, но из него не делают флаги.
При этом он обладает правом
Портновскими ножницами резать по картону или бумаге.
Поэтому так неказисты окружающие предметы.
Их тени, вещи без тени (трусы, подмышки),
Поэтому так некрасивы праздники и приметы.
Рождественская звезда бутылочной крышки,
Вдавленная в тротуар, останется здесь до лета,
И это тоже чему-нибудь да примета

Алексей Сальников