В отличие от исключительности парадигмы работы как усилия, отдых — это необходимое условие для того, чтобы видеть вещи в праздничном свете. Внутренняя радость человека, который празднует, — это одно из главных условий того, что мы называем отдыхом. Досуг становится возможен, если человек находится не только в гармонии с самим собой, но и в согласии с миром и его сутью. Отдых — это утверждение. Это не то же самое, что отсутствие деятельности. Это не то же самое, что умиротворенность или даже внутренняя умиротворенность. Скорее это похоже на спокойствие в разговоре двух влюбленных, которое порождается их единством.

Йозеф Пипер

Отдых не оправдывается тем, что работник функционирует в свое рабочее время «без перебоев» и с минимальным «простоем», но тем, что работник остается человеком… и это значит, что он не исчезает в раздробленном на рабочие дни мире своих ограниченных будничных обязанностей, но вместо этого сохраняет способность воспринимать мир в целом, и значит — воспринимать себя как существо, которое направлено на цельность бытия.

Вот почему способность «отдыхать» — это одна из главных душевных сил людей. Как дар созерцательного самопогружения в Бытие и способность поднимать настроение весельем, способность отдыхать — это способность выйти за пределы работающего мира и получить в награду контакт с теми сверхчеловеческими дающими жизнь силами, которые могут вернуть нас, обновленных и вновь живых, в занятой мир работы…

В отдыхе… настоящий человек находит спасение и защиту, потому что территория «просто человека» остается позади… [Но] требование предельного усилия проще понять, чем требование полного расслабления и отстраненности, даже несмотря на то, что для последнего не нужно прикладывать никаких усилий; в этом парадокс, от которого зависит обретение отдыха, одновременно человеческого и сверхчеловеческого состояния.

Йозеф Пипер

До самого вечера молча ходил Вощев по городу, словно в ожидании, когда мир станет общеизвестен. Однако ему по-прежнему было неясно на свете, и он ощущал в темноте своего тела тихое место, где ничего не было, но ничто ничему не препятствовало начаться. Как заочно живущий, Вощев гулял мимо людей, чувствуя нарастающую силу горюющего ума и все более уединяясь в тесноте своей печали.

(А. Платонов)

Хотел бы я двор подмести
Перед тем, как уйти... Возле храма
Ивы листья роняют свои.

(Мацуо Басё)

А когда Он приблизился к спуску с горы Елеонской, все множество учеников начало в радости велегласно славить Бога за все чудеса, какие видели они, говоря: благословен Царь, грядущий во имя Господне! мир на небесах и слава в вышних!
И некоторые фарисеи из среды народа сказали Ему: Учитель! запрети ученикам Твоим.
Но Он сказал им в ответ: сказываю вам, что если они умолкнут, то камни возопиют

Лк. 19:29–40

— Я очень мало люблю советскую власть, — медленно подбирая слова, ответил я. — Просто её особенно не любит тот тип людей, что мне, как правило, отвратителен.
Она кивнула: поняла.
— Это меня с ней примеряет, — досказал я.

(Захар Прилепин. Обитель. Послесловие)

«...— Ну что, полетим на Луну?
Я кивнул, и мои глаза остановились на маленькой колонке с названием «Вести с орбиты». Нижняя часть текста была оборвана, и в колонке оставалось только: «Двадцать восьмые сутки…», напечатанное жирным шрифтом. Но и этого было достаточно — я все сразу понял и закрыл глаза. Да, это было так — норы, в которых проходила наша жизнь, действительно были темны и грязны, и сами мы, может быть, были под стать этим норам — но в синем небе над нашими головами среди реденьких и жидких звёзд существовали особые сверкающие точки, искусственные, медленно ползущие среди созвездий, созданные тут, на советской земле, среди блевоты, пустых бутылок и вонючего табачного дыма, — построенные из стали, полупроводников и электричества и теперь летящие в космосе. И каждый из нас — даже синелицый алкоголик, жабой затаившийся в сугробе, мимо которого мы прошли по пути сюда, даже брат Митька и уж конечно Митёк и я имел — там, в холодной чистой синеве, свое маленькое посольство.
Я выбежал во двор и, долго-долго глотая слезы, глядел на желто-голубой, неправдоподобно близкий шар луны в прозрачном зимнем небе»

(Виктор Пелевин. Омон Ра)

«...Мне он как до пизды дверцы не нужен, что может быть интересного в пятидесятилетнем человеке с плохим здоровьем, живущем в дерьмовом отеле и пишущем драму "Адам и Ева", которую он мне стыдливо читал. Я тоже стыдливо, -- даже Левина мне жалко было обидеть, -- сказал ему, что такая литературная форма мне не близка, и потому ничего не могу я сказать о его произведении. Не мог же я сказать ему, что его "Адам и Ева" -- это не литературная форма, а форма охуения от западной жизни, в которую он, как и все мы, вступил по приезде сюда. Он еще хорошо держится, другие сходят с ума»

(Эдуард Лимонов. Это я, Эдичка)

«Умирать — в крайнем случае»

(название книги Богомила Райнова)

Я много лет пиджак ношу.
Давно потерся и не нов он.
И я зову себе портного
И перешить пиджак прошу

Я говорю ему шутя:
"Перекроите все иначе.
Сулит мне новые удачи
искусство кройки и шитья".

Я пошутил. А он пиджак
серьезно так перешивает,
а сам-то все переживает:
вдруг что не так. Такой чудак.

Одна забота наяву
в его усердьи молчаливом,
чтобы я выглядел счастливым
в том пиджаке. Пока живу.

Он представляет это так:
едва лишь я пиджак примерю -
опять в твою любовь поверю...
Как бы не так. Такой чудак.

1960

(Булат Окуджава)

Чудеса во власти Божией, но Он их не совершает потому, что, и видя их, вы остались бы в неверии... Если бы мы ангелов с неба послали, и мертвые говорили им, и мы собрали бы перед ними все чудеса, — не поверили бы (Сура 6, 109, 111)

Если бы Коран двигал горы, разделял землю пополам и заставлял говорить мертвых, — они не поверили бы (Сура 13, 30)

Если бы они видели свод небесный, обрушивающийся на их головы они бы сказали: «Это скученные облака» (Сура 52, 44)

«..На лице Отари Витальевича было много веселых морщин, похожих на русла рек; при большом увеличении можно было разглядеть выстроенные на их берегах посёлки коттеджного типа. В одном из них и жила Таня. Но когда Отари Витальевич умер, морщины разгладились, волшебная страна исчезла, и сразу много одалисок в норковых шубах оказались на холодной московской улице»

В. Пелевин. Тайны виды на гору Фудзи

Вот так началась его взрослая жизнь, и последние три года он бултыхался в илистом пруду, болтаясь от берега к берегу, и деревья вокруг нависали над ним, заслоняли свет, так что было не разглядеть, впадала ли в это его озерцо река или оно было закрытым, крошечным мирком, где он мог проплакать годы и десятилетия — всю свою жизнь, — слепо тыкаясь во все стороны в поисках выхода, которого нет, которого там не было никогда.

Ханья Янагихара «Маленькая жизнь»

Фентези — это жанр, который не обязан быть глупым, но имеет на это повышенные шансы.

Сергей Переслегин

Как делается весна
  
   Весна в Москве делается так.
   Сначала в магазинной витрине фирмы "Октябрьская одежда", принадлежащей частному торговцу И.А. Лапидусу, появляется лирический плакат:
  
   Встречайте весну в брюках И.А. Лапидуса
   Цены умеренные
  
   Прочитав этот плакат, прохожие взволнованно начинают нюхать воздух. Но фиалками еще не пахнет. Пахнет только травочкой-зубровочкой, настоечкой для водочки, которой торгуют в Охотном ряду очень взрослые граждане в оранжевых тулупах. Падает колючий, легкий, как алюминий, мартовский снег. И как бы ни горячился И.А. Лапидус, до весны еще далеко.
   Потом на борьбу с климатом выходят гастрономические магазины. В день, ознаменованный снежной бурей, в окне роскошнейшего из кооперативов появляется парниковым огурец.
   Нежно-зеленый и прыщеватый, он косо лежит среди холодных консервных банок и манит к себе широкого потребителя.
   Долго стоит широкий потребитель у кооперативного окна и пускает слюни. Тогда приходит узкий потребитель в пальто с воротничком из польского бобра и, уплатив за огурец полтора рубля, съедает его. И долго еще узкий потребитель душисто и нежно отрыгивается весной и фиалками.
   Через неделю в универмагах поступают в продажу маркизет, вольта и батист всех оттенков черного и булыжного цветов. Отныне не приходится больше сомневаться в приближении весны. Горячие головы начинают даже толковать о летних путешествиях.
   И хотя снежные вихри становятся сильнее и снег трещит под ногами, как гравий, -- весенняя тревога наполняет город...

(Ильф и Петров. 1929)

кажется серым но становится голубым
кажется — ссорятся
но прислушаешься — поют

разве можно рассказывать почему полюбил?
я например боюсь

тут небеса кончаются но остаётся бог
тут человек кончается но остаётся свет

только начнёшь рассказывать что такое любовь
глядь — а её уже нет

(Глеб Михалёв)

Как сбросить градусник? Как докурить самокрутку? Как жить, как это делается, бля? Но Настя! Настя – это мое любимое. Я пришла в хостел, она делала уборку. Я: «Надо чем -нибудь помочь? Или как там это говорится?». Она: «У смертных хаха». Прям как Габриэль сказала: «Нас же не волнует, что говорят смертные». Но с Настей не пропадешь. Она может устроить шикарный ужин на «Фабрике», хлеб с маслом за три лари. (В ту ночь мне снилась Италия). Мы искали квартиру. Увидели красивую люстру с лепниной в чужом окне. Настя тут же подошла к незнакомому старичку и спросила, не сдается ли ничего в этом доме. Старичок радостно закивал головой и пригласил нас к себе в подвал. Стал рассказывать что- то про Москву, и ресторан «Славянский базар», и красивых девушек, и поставил вариться кофе. А по стенам у него висели черные мужские костюмы, в немыслимых количествах. Отчего обстановка была немножко похоронной. А когда мы от него сбежали, он настиг нас на соседней улице. Обогнал и говорит: «Пойдемте со мной». Идет и сворачивает в тот двор, где живет Настя. Ахаха. Откуда он все знает? И мы опять сбежали от него. На «Фабрику». По пути Настя два раза встретила своих московских знакомых, а потом мы пошли в книжный около Марджанишвили. Где продавец, пахнущий перегаром, продал Свете книг на сто лари. И Ленина дал в подарок. И все это было так нелепо, смешно и здорово. Как обычно бывает во сне. Как обычно бывает в Тбилиси. А у меня еще и температура 38 весь день, с которой я ничего не могу сделать, потому что я какой-то гоголевский больной, я либо умру, либо выживу, лечить меня бесполезно, мне никогда не помогают таблетки, ни от живота, ни от головы, и если мне нехорошо, то я воспринимаю это с какой-то стоической неизбежностью, ну значит надо перетерпеть, значит надо пережить, Христос терпел и нам велел, и вот я весь день как бы не хожу, а немножко плаваю по городу, потому что когда у тебя такая небольшая температура, тебе как бы плохо , но не очень, ты просто становишься, ласковым и безобидным, ты становишься таким похмельным, как веничка ерофеев, и хочется свернуться калачиком на асфальте и тихонько скулить: «ангелы ангелы небесные за что же вы покинули меня»

(Асса Новикова, фейсбук)

“So long as you grasp at self, you stay bound to the world of suffering”

Vasubhandu, 5th-century Indian sage

Пасха в апреле

Звон колокольный и яйца на блюде
Радостью душу согрели.
Что лучезарней, скажите мне, люди,
Пасхи в апреле?
Травку ласкают лучи, догорая,
С улицы фраз отголоски…
Тихо брожу от крыльца до сарая,
Меряю доски.
В небе, как зарево, вешняя зорька,
Волны пасхального звона…
Вот у соседей заплакал так горько
Звук граммофона,
Вторят ему бесконечно-уныло
Взвизги гармоники с кухни…
Многое было, ах, многое было…
Прошлое, рухни!
Нет, не помогут и яйца на блюде!
Поздно… Лучи догорели…
Что безнадежней, скажите мне, люди,
Пасхи в апреле?

Марина Цветаева. Москва. Пасха, 1910

мне спокойно в ладонях жизни

Всё, к чему мечтаешь прийти со временем, может быть сейчас твоим, если к себе же не будешь скуп, то есть если оставишь всё прошлое, будущее поручишь промыслу, и единственно с настоящим станешь справляться праведно и справедливо.
Праведно — это с любовью к тому, что уделяет судьба, раз природа принесла тебе это, а тебя — этому.
А справедливо – это благородно и без обиняков высказывая правду и поступая по закону и по достоинству

Марк Аврелий «Размышления», книга 12