«Постмодернизм предложил нам искусственное погружение в роль душевнобольного, который не в силах справиться с волнами, наплывающих на его сознание смыслов реальности. Он проборматывал, пропевал, простанывал, изображал в странных пантомимах и кривляниях все эти мучающие его ощущения, картинки и звуки, стараясь либо избавиться от их гнета, либо переработать во что-то доступное пониманию. Скажем спасибо постмодернизму: он расшатал рамки обычного обывательского восприятия, подготовил почву для новых решительных опытов. Певцы постмодерна тренировали наше воображение на разрозненных и малопонятных отрывках реальности, и теперь мы подготовлены настолько, чтобы начать связывать эти разрозненные фрагменты в новые до сих пор неведомые, но стройные и внятные смыслы. Перед нами, наконец, забрезжил свет, но не свет в конце туннеля, а свет в конце ведущего вверх лестничного пролета – свет выхода на более высокий уровень.

Что же идет на смену? Жизнь после постмодернизма – какая она? И вот оно, это новое веяние (которое при пристальном рассмотрении оказывается вечным запросом, которое человечество предъявляет к искусству с начала времен): не произвольный поток смыслов и не история, примитивно копирующая реальность, а реалистичная история, похожая на сказку, вернее, сказка, уподобленная реальности приемами правдоподобия.
Чтобы объяснить, в чем заключается особенность этого феномена, мне хотелось бы подробнее остановиться том, что способствовало его возникновению.

Угасание роли постмодернизма было определено вовсе не стараниями его противников, как ошибочно полагают фанатики этого направления, а обычным развитием технологий. Раньше всего это поняли в области киноискусства. Когда у человечества появились средства создать на экране любые самые изощренные фантазии, почти сразу стало очевидным, что зритель быстро устает от созерцания пусть и красочных, но абстрактных наборов иллюзий, и, как и прежде, отдает явное предпочтение сценам, связанным каким-то общим смыслом, то есть, неким сюжетом. В творческой среде появился новый интерес к сюжетному повествованию, но не к реалистическому сюжету, как таковому, а к определенному виду сюжетов, которые можно было бы наиболее выигрышно и зрелищно подать при помощи современных технологий.

Поскольку к этому времени публика уже была изрядно перекормлена избытком сюжетов —  как реалистических, так и постмодернистских, – в повествовательном искусстве возникла жесткая конкуренция сюжетов, в ходе которой выяснилось, что лучше всего аудитория воспринимает вымысел, где элементы фантастики с максимальной естественностью и с наибольшей обоснованностью вписаны в реалистическую картину мира».

Что идет на смену постмодернизму? Как развитие технологий и возможностей кинематографа повлияло на угасание роли этого течения? Почему одни литературные сюжеты становятся классикой и остаются в веках, а другие тонут в реке забвения? Что такое мимесис-фольклор и как он конструирует неоархетипы в искусстве XXI века? Чем герои новых сюжетов отличаются от фольклорных? И какими приемами пользуются профессиональные писатели, чтобы добиться правдоподобия своих историй? Осмысляем трансформирование невидимой энергетики древних мифов в успех современных художественных произведений и осваиваем способы распознавания глубинных смыслов в искусстве вместе c Аллой Мелентьевой, теоретиком литературы, литературным критиком, исследователем мифологии и фольклора.

https://monocler.ru/mimesis-folklor-i-neoarhetipy/

До пяти лет дети часто воспринимают смерть как временное явление. В пять-восемь лет - начинают понимать, что смерть необратима. Наконец, примерно после восьми лет приходит полное понимание природы смерти и ее причин. Книга «Основы паллиативной помощи»
объясняет, как помочь детям в такие моменты.

https://mdza.io/KymBsZDbpLs

«Большинство из наших бед начинается с языка. Например, рассмотрим разницу между верой в то, что нечто происходит именно с вами, и пониманием, что это нечто просто происходит. Это дополнительное «с вами» становится основой катастрофических последствий: депрессии, неуверенности, тревоги, чувства вины. В то же время выбор другого пути даёт вам осознать уровень личной ответственности, от которой зависит ваша свобода.

На это можно посмотреть с другой стороны. Когда вы стоите на 405 (или любом другом шоссе) и кто-то вам звонит, вы, вероятно, говорите: «Я застрял в пробке». Изредка мы говорим «Сейчас я в пробке», несмотря на то, что этот вариант более точен. Ведь для человека, который стоит за вами, вы — часть пробки, которая рушит его планы.

Эти, казалось бы, небольшие лингвистические нюансы приводят к большим психологическим последствиям. Мысли о том, что нечто случается именно с нами, раздувают наше эго, как если бы 4,5 миллиарда лет истории Земли были лишь для того, чтобы с нами, наконец, что-то произошло. Но когда нечто просто происходит, вы лишь берете это в расчет при принятии решения о том, куда двигаться дальше. Вы чувствуете себя вовлеченным в выбор, который делаете, не умаляя значения вечного круговорота событий, предполагающего вашу конечность. Вот где жизнестойкость вступает в игру...»

Обозреватель Big Think Дерек Берс рассказывает о том, как психологи исследуют «жизнестойкость», попутно объясняя, что такое «локус контроля» и насколько он определяет наше отношение к проблемам, почему люди с развитой эмпатией более жизнестойки, действительно ли стремление к самопознанию делает нас устойчивее к неприятностям и, наконец, от чего зависит формирование жизнестойкости.

https://monocler.ru/formirivanie-zhiznestoikosti/

Из истории создания книги: специалист по античности и цифровой инженер Бенджамин Харнетт поразмышлял на страницах Aeon о том, как кодекс (латинское название книги, состоящей из страниц и, как правило, переплетенной слева) пришел на смену свитку, в чем были его преимущества и почему распространенная версия о том, что именно христиане подарили миру практику общего использования кодексов, замещающих языческие книжные свитки римлян, скорее миф, чем правда. Павел Шопин подготовил для нас перевод.


https://monocler.ru/rozhdeniye-knigi/

Глубинные убеждения

Веду сейчас параллельно два обучающих модуля для специалистов про работу с глубинными убеждениями. Решила вам тоже немного рассказать про это понятие.

Глубинные убеждения - это выводы о себе, мире и других людях, которые мы делаем в детстве. Например, «я ок», «я справляюсь сам(а)», «мир в целом неплохое место» или «со мной что-то не так», «я не справлюсь», «мир опасен» и т.п.

Интересно, что со временем ситуация меняется, а убеждение нет. Мы вырастаем и могли бы уже справляться сами, вокруг появились люди, которые могли бы дать нам любовь, а наше представление о себе не меняется.

Так происходит потому, что, сформировавшись, убеждение начинает определенным образом организовывать информацию, поступающую из внешнего мира. На картинке иллюстрация того, как это может происходить 👇

Представьте, что убеждение фильтрует информацию как если бы у него был вход определенной формы, скажем, треугольной. И внутрь - в поле нашего сознания - могут попасть только те факты, которые соответствуют ему по форме. Например, к убеждению «я уязвим для болезней» отлично подходят факты «переболел чем-нибудь», «закололо в боку», «врач не смог ответить что именно со мной».

Чтобы в поле внимания попал факт другой формы и цвета, скажем, зелёный прямоугольник, ему нужно трансформироваться - превратиться в синий треугольник. Происходит это с помощью ошибок/искажений/фильтров мышления. Так факт «врач сказал, что у меня нет никакой соматической патологии» превращается в интерпретацию «значит у меня такая сложная болезнь, что врачи даже не могут обнаружить её» и - вуаля - убеждение укрепляется.

Те зелёные прямоугольники, которые не могут превратиться в синие треугольники, просто отскакивают от убеждения как бильярдные шары от стола - мы их не замечаем. Так факт «пришёл хороший анализ» или превратится в «ну и что» или мы его просто пропустим мимо внимания.

А так-то, если посмотреть вокруг, то нас много геометрических форм и цветов окружает 🔺🔸🔹⚪️

#тревогаоздоровье #глубинныеубеждения

Одного из самых скандально известных европейских художников Караваджо называют первым натуралистом и реалистом итальянской живописи, а его творчество считают эстетическим выражением идей контрреформации. Исследовательница, философ Лана Узарашвили в рамках проекта ScienceMe «Как научиться понимать картины» рассказывает, как картины Караваджо манифестировали собой элементы нового научного взгляда на мир, провозглашенного эмпиристами XVI века, и оказались переходным мостиком от «аполлонической» живописи Ренессанса к неистовству барокко, в чем выражалась квир-эстетика Караваджо и почему герои его картин зачастую изображены как бы на границе гендерных полярностей.

«Почему художник вносит такие сугубо телесные и плотные элементы в свою работу? У этого есть научно-философское объяснение: в середине XVI в. – начале XVII в. произошла так называемая научная революция Нового времени. Оглядываясь назад, мы можем утверждать, что этот сдвиг произошел по большей мере благодаря признанию ценности наблюдений. Если в средневековой науке наиболее достоверным методом научного познания считалось правильное рассуждение, то в XVI веке эмпиризм выходит на арену наравне с рационализмом, что впоследствии приведет к спору эмпиристов и рационалистов, подготовившему почву для создания критической философии Иммануила Канта. В 1620 году, через 10 лет после смерти Караваджо, выходит сочинение Френсиса Бэкона «Новый органон», где он утверждает, что истинный метод познания — это индукция. По сути, бэконианский способ видения мира заключается в том, что мы как будто смотрим на вещи под микроскопом. А именно: замечаем общее, но также уделяем внимание и разного рода частностям, в том числе и не совсем приглядным. Эта революция стала возможна благодаря тому, что ученые и натурфилософы преодолели аристотелевскую метафизику, в которой божественная и земная сфера были разделены. По свидетельствам историков, в тюрьме Караваджо познакомился с эмблематичным персонажем научной революции — с Джордано Бруно. Будучи вдохновленным системой Н. Коперника, ученый утверждал, что вселенная бесконечна и состоит из большого количества миров — нельзя исключать, что эта интуиция подтверждалась не только астрономическими наблюдениями и рассуждениями, но и феноменом географических открытий. Таким образом, между земными и небесными телами Бруно различия не признавал. Исследователи показывают, что Караваджо была известна эта идея, которая в принципе захватила умы многих философов и художников...»

https://monocler.ru/filosofskoe-izmerenie-zhivopisi-karavadzho/

«Другой способ влияния пространства на наши мысли о времени проявляется тогда, когда мы путешествуем по незнакомой территории. Вы никогда не задумывались, почему, когда вы путешествуете, во время обратной поездки кажется, что расстояние короче и дорога занимает меньше времени? Как отмечает Клодия Хэммонд в потрясающей книге «Искажённое время: особенности восприятия времени» (Time Warped: Unlocking the Mysteries of Time Perception), это происходит потому, что мы не знаем конкретной длины нашей дороги и оцениваем дистанцию, исходя из других сигналов — например, сколько новых воспоминаний мы получили. Когда мы отправляемся в какое-то новое место, поездка кажется дольше, чем на обратном пути, потому что мы видим кучу новых вещей. На обратном же пути мы просто распознаём ориентиры и не занимаемся кодированием новых воспоминаний, поэтому наш мозг оценивает, что время и пространство – короче. Это происходит во время автомобильных поездок – точно так же, как на небольших пространствах, таких как аэропорты и парки развлечений.

Еще один пример влияния пространства на время связан с тем, как мы привязываем его (время) к нашему телу. Как носители западной культуры мы привыкли думать, что прошлое находится позади, будущее — впереди. Это отражается даже в том, как мы говорим («Оглядываясь на свою жизнь …»; «Впереди у меня несколько дедлайнов… «). Это также отражается в наших жестах — когда, например, мы помещаем руку перед собой, говоря о предстоящей дате. Однако в некоторых других культурах принято думать о прошлом, как о чем-то, что находится впереди. Например, носители языка Аймара из Анд (2) делают жест вперед, когда речь идет о прошлом. Но больше всего поражает тот факт, что все, независимо от того, к какой культуре они принадлежат, думают о будущем как о «где-то»: люди говорят о времени и жестикулируют (3) в разговоре о нём, как если бы оно находилось в пространстве.

Расположение вещей в пространстве также может повлиять на восприятие времени человеком. Если вы покажете людям лучи света, которые зажигаются по одному, они оценят, что время между каждой вспышкой дольше, если пространство между лучами больше. В науке этот феномен известен под названием «эффект каппа» («kappa effect», 4)...»

Ученый-когнитивист Джим Дэвис объясняет, от чего зависит восприятие времени человеком и как места, в которых мы находимся, и вещи, которые мы делаем, искажают наше представление о нем.

https://monocler.ru/vospriyatie-vremeni/

«Худшая из опасностей — потеря своего Я — может пройти у нас совершенно незамеченной».

Датский философ первой половины XIX века Сёрен Кьеркегор глубоко исследовал природу Я и индивида, а также природу стыда, которые определяют состояние человека. Публикуем эссе «Исчезающий некто», где доктор философии, психоаналитик Бенджамин Килборн анализирует работу Кьеркегора «Болезнь к смерти» и рассказывает, почему Кьеркегор рассматривал отчаяние как болезнь духа - «расстройство я», как это чувство вырастает из стыда за несоответствие между тем, кем хочет выглядеть человек в глазах других людей, и тем, кем, по его мнению, он является, насколько эти проекции формируют наше чувство идентичности и ведут либо к большему (духовному) осознанию, либо к утрате Я, и, наконец, какие идеи Кьеркегора нашли свое отражение в психоанализе и перетекли в философию Сартра, Мартина Бубера и Николая Бердяева.


«Хотя интерпретаторы деятельности Кьеркегора часто писали о том, что он акцентировал своё внимание на проблеме вины, когда говорил о грехе, я предложу иную интерпретацию: а именно, что в основе кьеркегоровской концепции греха, а также его концепции страха, этой ужасной «болезни к смерти», которая несет угрозу для Я, лежит концепция стыда. Для целей данной статьи, мы станем условно определять стыд как вовлекающий в себя расхождения между тем, кем хочет выглядеть человек в глазах других людей, и тем, кем, по его мнению или согласно его представлениям, он является, где неудача соответствовать идеалу, говоря языком психоанализа, порождает глубинный конфликт, вовлекающий в себя Я идеал. Все эти несоответствия порождают усилия, направленные на то, чтобы осуществлять контроль над тем, как ты выглядишь в глазах других людей. И, что ещё более важно, всякая попытка осуществления подобного контроля одновременно является попыткой регулирования собственных чувств. Поэтому стыд может давать начало навязчивым попыткам осуществлять контроль над тем, как ты выглядишь в глазах других людей, и, таким образом, может давать начало контролю над собственными чувствами. Однако попытка контролировать то, кем человек является и как он себя чувствует через то, как он воспринимается в глазах других людей, является попыткой, обреченной на неудачу. Зависимость от других людей в оценке того, кем ты являешься, часто приводит к большему стыду и к ещё большим усилиям по сокрытию страха зависимости перед тем, как ты выглядишь в глазах других людей...»


https://monocler.ru/ischezayushhij-nekto-kerkegor-styd-i-ya/

Известно, что у нас есть механизмы фильтрации, позволяющие нам фокусироваться на "стимулах интереса" или, наоборот, игнорировать ненужные раздражители при поиске определенных объектов. Как это работает? Каким видам стимулов мозг позволяет автоматически захватывать внимание, понижая приоритет остальных? И почему движущиеся объекты приковывают наш взгляд, вне зависимости от их размеров? Короткий разбор от журнала Quanta.

https://monocler.ru/mozg-vybiraet-chto-nam-pokazat/

«В XXI веке, страдая от внутреннего опустошения, горожанин декорирует собственную душу не образами родной местности или воспоминаниями, а изображениями, увиденными на экране смартфона. Скорость жизни воспринимается как абстрактный процесс, который видимым становится лишь от нескольких деталей городского ландшафта (здание, тротуар, ворота). Получается так, что смартфон стимулирует живое восприятие, – увеличиваются стимулы и при этом уменьшается желание действовать. Реальность и наше пространственное восприятие преобразуются в театральный капустник, где воспроизводится «близящая близь», следуя терминологии немецкого философа Р. Сафрански [15] <…>.

Мы не обращаем внимание на окружение, которое тело ощущает при передвижении по городу. Оно скорее копирует это передвижение, увиденное на экране смартфона: мы идём фотографироваться в кафе, увиденное в чьём-тоблоге, а не насладиться вкусом ароматного кофе. Если прогулка живёт территорией, что ограничивает коммуникацию, как и само время социального действия, то смартфон расширяет эти границы, – беседа растягивается на дни. Мы пребываем в непрерывном контакте с окружающим миром, забывая заглядывать внутрь, а именно в этом и заключается основная роль прогулки».

С возникновением социальный сетей (social media) растёт количество коммуникационных каналов, ведущих к замкнутости и отрешённости от мира реального в сторону виртуального. В этом контексте многие социальные практики меняют свою роль. Например, традиционно прогулка воспринималась нами как практика, развивающая чувство настоящего и саморефлексию. Однако включение смартфона в нашу повседневность может нивелировать это и вести к ощущению дереализации и разъединения со значимой действительностью. Разбираемся с Юлией Филиппович, как это происходит, во что трансформируются старые практики взаимодействия с окружающим миром и почему уходит в прошлое беньяминовский фланёр, гуляющий по городу в поисках чего-то неожиданного и нового. 

https://monocler.ru/progulka-so-smartfonom-v-ruke/

Магическое мышление как попытка контроля реальности возникло ещё в первобытные времена. Тогда, не зная законов объективного мира, люди пытались защитить себя от ударов судьбы специфическими ритуалами. Удивительно, но сегодня, в XXI веке, во время расцвета науки и свободного доступа к знаниям многие по-прежнему зацикливаются на «магических ритуалах» в попытках воздействовать на постоянно меняющийся мир. В том, что такое магическое мышление, чем оно опасно и что собой представляет обсессивно-компульсивное расстройство, разбираемся вместе с практикующими психологами и ведущими исследователями.

«...Стоит заметить, что исследованием этого явления занимался еще Иван Петрович Павлов, который изучал склонность человека к попытке запрограммировать окружающую действительность.

Как отмечают современные специалисты, такая привычка может перерасти в зависимость, и в этом случае все свои победы и поражения личность станет объяснять тем, что «нагрубил кому-то в общественном транспорте», «не занял другу денег», «не стал выслушивать надоевшего ему товарища» и т.д. Варианты «магических действий» глубоко индивидуальны и разнообразны...

...Можно сказать, что психически здоровые люди осознают нелепость «магических заклинаний», однако глубоко заложенное в бессознательном иррациональное зерно, в некоторых случаях связанное с детской травмой, а также с культурой (сказками, мифами, сказаниями, поговорками и местными суевериями) мешает им мыслить рационально и значительно повышает уровень тревоги.

Именно этим и опасно «магическое мышление». Получая иллюзию контроля над миром, человек начинает стремиться к «абсолютному всемогуществу» и старается запрограммировать неконтролируемое. В тех случаях, когда его действия совпадают с получением ожидаемого результата, он все больше верит в то, что нашел «волшебный способ» контроля окружающей среды. В обратном случае — винит себя за якобы «неправильные» мысли или действия.

Привычка мыслить «магически» чревата тем, что, казалось бы, безобидные действия довольно быстро прогрессируют в реальное психическое заболевание — обсессивно-компульсивное расстройство (далее – ОКР), принося личности тяжелые, порой невыносимые страдания.

ОКР представляет собой навязчивое состояние, которое характеризуется обсессиями и компульсиями, где обсессия является некой настойчивой, сильно пугающей или неприятной мыслью, приходящей в голову больного помимо его воли, а компульсия — особенным, глубоко индивидуальным ритуалом, который помогает временно избавиться от навязчивых мыслей...»

https://monocler.ru/magicheskoe-myishlenie-i-okr-est-li-vyihod-iz-vnutrenney-tyurmyi/

Выразительная острая линия его карандашных набросков хорошо известна любому, кого интересует тема Серебряного века. Юрий Анненков (1889-1974) - художник, проживший свой долгий век в воспоминаниях о быстро промелькнувшем, буквально разминувшемся с русской цивилизацией и стремительно угасшем наследнике XIX века. Альтернативой грубому авангарду, канувшему на советское время в забвение, блестят его портреты, как алмазы на свету, из «карандашных» превращаясь в граненые. Объем лиц Юрия Анненкова удивляет, словно их изобразили в 3D. У самого Анненкова харизма современного художника. Он быстр и ловок, обаятелен, он пишет всех, как глаз фотографа, подмечая детали и значение для истории в характерах его героев. Даниил Каплан рассказывает о том, как Анненков не смог вжиться в революцию, но запечатлел ее лица, с одинаковой страстью изображал Ахматову, Блока, Мейерхольда и Троцкого, Луначарского, Сталина и прошел путь от русского художника серебряного века до титулованного французского дизайнера.


https://monocler.ru/yurij-annenkov-ih-licza-serebryanyj-vek/

«Тень персонифицирует всё, что человек отказывается признавать в самом себе…. Встреча с самим собой предполагает встречу с собственной тенью» .

Публикуем короткую, но обстоятельную лекцию доктора философских наук, профессора кафедры основ клинического психоанализа МИП Валерия Моисеевича Лейбина, в которой он, опираясь на Юнга, рассказывает, какую функцию теневая сторона выполняет в нашей психике, из чего состоит архетип Тени, как он проявляет себя в нашей жизни, какое находит отражение в культуре и искусстве и почему так важно осознание темной стороны и знакомство со своей Тенью.

#Юнг #психология

https://monocler.ru/ten-arhetip-junga/

«Почтенный философ Иммануил Кант утверждал, что три основных классификации расположения (человеческого тела или предметов относительно него) – перед и зад, верх и низ, лево и право — обеспечивают фундаментальную основу переживания пространства. Я могу думать о посудомоечной машине в моей кухне, которая находится, например, справа от раковины, или о ключах, которые лежат в моем левом кармане. Кант думал, что эта эгоцентрическая система отсчета была основной и универсальной. «Через чувства мы познаем, что находится вне нас, лишь постольку, поскольку это находится по отношению к нам», — писал он (2). Люди не могут различать кардинальные направления, продолжил он, без первостепенного различения «лево-право». Намибийские дети в пику Канту и ряду ученых-когнитивистов XX века предпочитают видеть пространство сквозь призму другой, геоцентрической системы.

Они не одиноки. С начала 1990-х годов исследовательская группа из Института психолингвистики Макса Планка (Нидерланды) во главе со Стивеном Левинсоном стала изучать, насколько разные мировые культуры отличаются в своих предпочтениях «систем пространственного отсчета». И они нашли группы, подобные намибийским, в Австралии, Мексике, Индии и за ее пределами. Мои коллеги и я, например, изучали геоцентрически ориентированных юпно из Папуа-Новой Гвинеи, которые анализируют пространственные картины, исходя не из того, насколько они велики или малы, а с точки зрения, как они расположены относительно горы (направлены вниз или вверх). Это не означает, что я как носитель английского языка никогда не использую геоцентрическую модель. Просто я использую её выборочно – например, при описании отношений между двумя городами (Сан-Франциско находится к северу от Лос-Анджелеса) — но не когда речь идет о том, где, скажем, находятся вещи в моём доме, хотя это было бы столь же точно.

Заманчиво предположить, что наша привычка воспринимать мир «по отношению к себе» является естественной по умолчанию, интуитивной отправной точкой; способ, которым намибийцы или юпно определяют расположение вещи, кажется нам девиантным (каким-то отклонением). Но новые результаты, недавно опубликованные в журнале Cognitive Psychology, говорят о том, что это неверное впечатление (3)...»

Публикуем статью, в которой ученый-когнитивист Кензи Куперрайдер рассказывает, как культура формирует наше мышление, почему привычка воспринимать мир по «отношению к себе» неестественна для нас как вида и от каких факторов могло зависеть переключение человеческого мышления с природного геоцентрического на искусственное эгоцентрическое.


https://monocler.ru/gde-levo-i-gde-pravo/

Недавнее исследование переворачивает представление о взаимосвязи кишечника, точнее, живущих в нем бактерий, с мозгом. Причем взаимосвязь эта проявляется очень даже заметно — микробиом влияет на нашу способность справляться со страхами.

Среднее время прочтения — 8 минут

https://newochem.io/emociyah-i-mikroflore/

6 концепций XX века, изменивших наши представления о себе и обществе

«Человек-масса», общество спектакля, симулякры в СМИ и биополитика: сделали для вас подборку концепций XX века, которые изменили наши представления о человеке и обществе. 

1. «Человек-масса» Хосе Ортеги-и-Гассета: как отказ от мысли и свободы стал нормой

Практически все разговоры о «массовой культуре» восходят к работе философа Ортеги-и-Гассета «Восстание масс». Ортега был первым, кто дал очень основательную и развернутую формулировку того, что представляет собой этот феномен и чем он опасен. Публикуем транскрипцию лекции культуролога, преподавателя МГУ Олега Комкова, в которой он рассказывает об основных идеях Хосе Ортеги-и-Гассета и разбирается, кто такой «человек-масса» и когда он появился на арене истории, как культ невежества человека-массы, его стремление к комфорту и спокойствию, отказ от мысли и желание делегировать свои права государству привели к появлению в XX веке тоталитарных режимов, а в XXI могут обернуться гораздо большими катастрофами, и почему никто из нас не защищен от опасности впасть в состояние массового человека.

«Для Ортеги любое общество делится на две части: «избранное меньшинство» – те, кто ориентирует свою жизнь на служение высоким этическим ценностям, кого отличают требовательность, взыскательность к себе, постоянное самосовершенствование, и руководимая этим меньшинством масса. Однако в новых условиях возникает особый представитель массы, которого Ортега называет «человеком-массой». Усвоив, как пользоваться последними новинками техники и считая технический прогресс гарантированным, этот массовый человек не хочет знать принципов, на которых строится цивилизация. У «человека-массы» редкостная неблагодарность ко всему, что сделало возможным его существование. Его отличает чувство вседозволенности и признание лишь собственного авторитета, самоудовлетворенность и непокорность. В него заложена некоторая сумма идей, в результате чего у него есть «мнения». Он этим удовлетворен, доволен собой и не намерен считаться ни с кем, кроме себя. Наличие «мнения» у «человека-массы» для Ортеги не служит признаком культуры, так как оно не опирается ни на ее принципы, ни на дисциплину интеллекта».

2. Биополитика Мишеля Фуко 

#Биополитика Фуко: вместе с преподавателем, аспирантом НИУ ВШЭ Ольгой Комшуковой разбираемся, когда, как и зачем государство стало собирать сведения о жизни людей, контролировать их здоровье, рождаемость и продолжительность жизни, до чего могут дойти практики рационального управления и что, по мнению философа, может их ограничить.

«Развиваясь сообразно своей внутренней рациональной логике, биополитика, основанная на тотальном администрировании всех форм жизни человека путем полного наблюдения и вмешательства в нее, доходит до абсурда и превращает государство в «самого холодного из всех постылых монстров» (3), в то, что привычно называют полицейским государством (Polizeistaat). Самые показательные примеры, к которым Фуко постоянно обращается, – фашизм и сталинизм, доведшие идею рационального управления до предела. Действительно, эти системы можно было бы обвинить в чем угодно, но только не в иррациональности. Со времени «двух великих экспериментов мы вдруг ощутили, что под государственными органами, на совершенно ином уровне и до некоторой степени от них независимо, существовала целая механика власти, осуществлявшаяся постоянно, непрерывно и насильственно; она позволяла сохранять прочность и жесткость социального тела, причем играла в этом деле не меньшую роль, чем основные государственные органы, вроде армии или правосудия»(4).
Фуко признает, что на самом деле стремление к рациональному и те печальные последствия, которые оно влечет за собой при чрезмерном увлечении, это неотъемлемая черта западной цивилизации» […]

Продолжение: https://clck.ru/Np7Dm

На «Медузе» вышел хороший текст о принципах выбора, которыми руководствуются сегодня полити и медики, принимая сложные решения о том, кого спасать в первую очередь. Должны ли люди во время такого кризиса действовать «как на войне» или нужна другая, мирная этика? Как работают принципы медицинской сортировки (или «триажа»)? И можно ли «снять» этические вопросы отрицанием нехватки мощностей и средств защиты? Обо всем этом рассказывает колумнист New York Times и редактор The Russia File Максим Трудолюбов (а также рекомендует несколько книг об утилитаристском подходе к оказанию помощи).

«Российская ситуация отличается тем, что трудные дилеммы здесь не обсуждаются вслух — несмотря на все навязчивое морализаторство государственных медиа. Нехватку мощностей и средств защиты государство отрицает и таким образом «снимает» этические вопросы. Тема если и возникает, то в каком-то гоголевском ключе. «Умрете вы тогда, когда написано в вашей книге судеб… вы не дергайтесь, все равно будет так, — говорил в одном из выступлений доктор Александр Мясников, руководитель информационного центра по коронавирусу. — Просто инфекция возьмет свое, она возьмет свое, мы все равно все переболеем, а кому положено умереть, помрут, так они… так все умирают» (ср. у Гоголя слова вороватого попечителя богоугодных заведений: «Человек простой: если умрет, то и так умрет; если выздоровеет, то и так выздоровеет»)».


https://meduza.io/feature/2020/06/05/kogo-spasat-pervym-a-kogo-vtorym

Мы часто слышим: наш опыт настоящего – это реальный случай того, что мы привыкли видеть в голливудских антиутопиях. Но так ли это? Каким станет мир после пандемии коронавируса? Будет ли будущее похоже на постапокалиптические сценарии голливудских фильмов? Или решение политических и экономических проблем требует от общества другой логики, нежели логика катастрофического мышления? В продолжение вчерашней темы публикуем перевод статьи, в которой философ Славой Жижек рассуждает о том, что нам необходимо приготовиться жить в вирусном мире, в котором постоянно придется выбирать между солидарностью и рентабельностью.

«Когда коронавирус начал распространяться, преобладающей идеей было, что это короткий кошмар, который закончится с приходом теплой весны — это было похоже на ремейк о короткой атаке (землетрясение, торнадо и т. д.). Функция этого сценария состоит в том, чтобы мы ценили прекрасное общество, в котором живем. (Подвидом этой версии является история ученых, спасающих человечество в последнюю минуту, изобретая успешное лекарство или вакцину от инфекции – тайная надежда большинства из нас.)

Теперь, когда мы вынуждены признать, что эпидемии останутся с нами на неопределенное время и глубоко изменят всю нашу жизнь, появляется другой сценарий фильма: утопия, замаскированная под антиутопию. Вспомните «Почтальона» с Кевином Костнером, постапокалиптический фильм 1997 года, действие которого происходит в 2013 году, через 15 лет после неуказанного апокалиптического события, которое оказало огромное влияние на человеческую цивилизацию и уничтожило большинство технологий. Это история о безымянном кочевнике, который находит старую униформу почтового оператора США и начинает распределять почту между разбросанными деревнями, притворяясь, что действует от имени «Восстановленных Соединенных Штатов Америки». Другие начинают ему подражать, и постепенно, благодаря этой игре, вновь появляется базовая институциональная сеть Соединенных Штатов. Утопия, возникающая после нулевой точки апокалиптического разрушения, — это те же самые США, только очищенные от их постмодернистских излишеств — умеренное общество, в котором полностью восстановлены основные ценности нашей жизни.

Во всех этих сценариях отсутствует странная вещь, касающаяся эпидемии коронавируса, а именно — ее неапокалиптический характер. Это не апокалипсис в привычном смысле полного разрушения нашего мира и тем более не апокалипсис в первоначальном смысле раскрытия некой до сих пор скрытой истины. Да, наш мир разваливается, но этот процесс продолжается просто без конца. Когда число инфицированных и умерших растет, наши СМИ размышляют, как далеко мы от пика — мы уже там, это будет через одну или две недели? Мы все с нетерпением ожидаем пика эпидемии, как если бы за этим пиком последовало постепенное возвращение к нормальной жизни, но кризис только затягивается...»

https://monocler.ru/slavoj-zhizhek-mir-posle-pandemii-koronavirusa/

«Меня воспитывали христианином, но лет в двадцать я потерял веру. Логично было бы предположить, что это связано с изучением, а потом и преподаванием философии — но дело не в ней. Дело том, что в этой жизни у меня уже был начальник, и будь я проклят, если в следующей объявится еще один. Я думал, что годам к семидесяти вновь вернусь на сторону идеи существования Всемогущих сил. Но мне стукнуло восемьдесят, а веры по-прежнему не видно на горизонте. Зато я обнаружил себя в мире с самим собой. Не то чтобы я не переживал по поводу смысла жизни — я же философ, да и насчет глобальности своих достижений я не питаю иллюзий. Скорее, я ощутил умиротворение, которое религиозные люди называют наградой за добродетельную жизнь.

И в этом мне помогли две идеи. Я — последователь Чарльза Дарвина, и я верю, что мы (как говорил Томас Генри Гексли) «скорее видоизмененные обезьяны, чем видоизмененная глина» — вне зависимости от того, существует Бог или нет. Культура, бесспорно, важна для человека, но игнорировать биологию — нелепо. Во-вторых, я неравнодушен к экзистенциализму. Век спустя после Дарвина Жан-Поль Сартр сказал, что мы обречены на свободу, и я с ним согласен. Даже если Бог существует, Он или Она уже не имеет к нам никакого отношения. Выбор — за нами...»

Смысл жизни — предельно относительный и в то же время насыщенный значениями конструкт. Для религиозного человека этот вопрос решается догмами и заповедями, соблюдение которых делает его жизнь наполненной определенным содержанием и обещает некое воздаяние после смерти. Но что делать остальным? Профессор философии и директор факультета истории и философии науки университета Флориды Майкл Рус рассказывает, как он нашел умиротворение в эволюционной теории Чарльза Дарвина и идеях экзистенциализма Жана-Поля Сартра, которые позволяют ему чувствовать удовлетворение от жизни в свои 80 лет.


https://monocler.ru/v-chem-smysl-zhizni-otvechaet-darvinist-ekzistenczialist/

«Каждый человек — всегда рассказчик историй, он живет в окружении историй, своих и чужих, и все, что с ним происходит, видит сквозь их призму. Вот он и старается подогнать свою жизнь под рассказ о ней <...>. Но приходится выбирать: или жить, или рассказывать» (Ж.-П. Сартр).

Почему нам так нужно «представлять» что-то перед публикой? Насколько истории, которые мы рассказываем о себе, влияют на то, как мы проживаем cвою жизнь? Где проходит грань между публичным и частным? И стоит ли стараться подгонять свою жизнь под рассказ о ней? Об этом на страницах Aeon поразмышлял писатель, аспирант Университетского колледжа Лондона, специализирующийся на философии сознания и эстетики, Эммануэль Ордоньез. Мы подготовили перевод.


https://monocler.ru/pochemu-selfi-razdrazhayut/

«Сенека считал, что гнев — это кратковременное помешательство, и что даже когда оно оправдано, мы не должны действовать на его основе, потому что хотя “другие пороки влияют на наши решения, гнев воздействует на наше здравомыслие: легкие приступы гнева возрастают незаметно, однако человеческий разум резко погружается во гнев… Его интенсивность никоим образом не сдерживается его происхождением: он поднимается до самых больших высот с самых тривиальных начал„».

Мы часто злимся. Пожалуй, настолько часто, что ни один день не проходит без легкого или сильного приступа гнева. Тем важнее знать, как справляться с этой разрушительной эмоцией, которая, вопреки некоторым утверждениям о её мотивирующей силе, не приносит нам никакой пользы. Массимо Пиглуччи, иранский профессор философии в Городском колледже Нью-Йорка и автор книг о стоической философии, вспоминая Сенеку, делится своими мыслями по поводу борьбы с гневом и даже предлагает собственный гайд современного стоика.

https://monocler.ru/pristupy-gneva-i-stoicizm/