Пьер Тейяр де Шарден — теолог, богослов и ученый, разработавший уникальный синтез науки и религии, основанный на идее о том, что Вселенная и все в ней постоянно движутся к точке совершенства. Сьюзен Ракоци рассказывает об этом необыкновенном католическом философе, который был убежден, что творение – это процесс, а не событие, эволюция и изменения – сердце реальности, а любовь – это энергия движения Вселенной к той самой точке совершенства — «точке Омеги».

https://monocler.ru/per-tejyar-de-sharden-konceptsiya-vselennoy/

«Это мой последний шанс» — миф, который бытует в нашей культуре, чего бы это ни касалось: самореализации, работы, любви. Этот миф тесно связан с полярным мышлением и инфантильной формулой «всё или ничего», которая так же слабо связана с реальностью, как и с гармоничным внутренним состоянием. Психолог Екатерина Поликарпова разбирается, кто и как формирует в нас этот миф, как он впоследствии преобразуется в культ успеха и ведет нас к появлению двух иллюзий — иллюзии победы и иллюзии поражения, почему тираны и манипуляторы любят использовать этот миф в своих целях и как зависимость от него связана с неумением справляться с фрустрацией и появлением кучи барьеров, которые ограничивают наше развитие.

«В восточных единоборствах, философия которых тянется к (полу)религиозным учениям, существует понятие иллюзии победы и иллюзии поражения. 

Иллюзия поражения: «если меня победили, значит, я плохой воин, а победитель — хороший воин». Это ничего не говорит ни о прошлом (как другой достиг этой победы?), ни о настоящем (какими качествами обладает он, и пока не обладаю я?), ни о будущем (как я могу приобрести эти качества?). Иллюзия поражения загоняет в ситуацию неопределённого страдания: вы страдаете не от того, что чего-то не получили, а от того, что не знаете, как это получить. Плохой воин, хороший воин — абстракции, всё или ничего — абстракция, обе призваны нас мотивировать, и обе только загоняют в тупик неопределённости.

Иллюзия победы: «если я победил, значит, я хороший воин, а проигравший — плохой воин». Хороший воин — должность, которой надо соответствовать ежесекундно. Чем больше усилий прикладывает человек к соответствию образу идеального себя, тем сильнее растёт страх поражения. Каждый условный бой начинает казаться решающим, каждое взаимодействие с окружающей действительностью начинает казаться боем. Или я, или меня. Философия жертвы, весь мир которой сводится к самоощущению, что вся Вселенная построена исключительно на борьбе, на победителях и проигравших.

Обе иллюзии формируют идентичности, из которых сложно выбраться.

Я-Проигравший — неспособный выбраться из вымышленной ямы неудачник. Вымышленной, потому что яма — в голове. Да и вы не падаете, вы просто переходите в новые жизненные условия. У меня есть парень — одни жизненные условия, у меня нет парня — другие. То, что при этом парень вас бросил, и сделал это некрасиво — не влияет на сами окружающие условия. Мир по-прежнему предоставляет столько же возможностей, что и секунду, час, месяц, неделю или год назад. Просто они могут менять форму (как и ваша психика — вследствие эмоциональных окрасок), и в силу этого вы можете не сразу их распознать.

Я-Победитель — неспособный сойти с вымышленного пьедестала перфекционист. Я настолько значим с весом своих побед, что мне нельзя переходить в другую позицию — иначе мои победы будут обесценены. Заложник образа, не осознающий, что нет пьедестала — есть набор обстоятельств, которые он подтянул к себе, чтобы сформировать свой образ. 

Обоих объединяет иллюзия последнего шанса: «У меня так мало, что это — мой последний шанс, иначе я растеряю последнее» — «У меня так много, что любой риск для меня не позволителен — мой каждый следующий шаг опаснее предыдущего». Какова бы ни была ваша внутренняя философия (а она может быть в разных пропорциях при разных обстоятельствах и условиях), последний шанс укрепляет вас в этих двух полярностях: ноль или единица. Однако вообще-то в мире гораздо больше ролей и позиций...»


https://monocler.ru/mif-o-poslednem-shanse-i-frustraciya/

Относительность чисел, жонглирование опросами, манипуляции со статистикой, ставка на слепую веру: штудируем книгу нейробиолога и психолога Дэниела Левитина «Путеводитель по лжи» и учимся в эпоху постправды отделять зерна от плевел, истину от иллюзии.

https://monocler.ru/putevoditel-po-lzhi-i-postpravda/

Мы живем в пространстве текстов — от традиционного фикшна до высказываний политиков или месседжев, заложенных в любой медиаконтент (музыку, видео, фильмы). При этом лингвистика давно имеет дело с текстами и разрабатывает разные методы их анализа. Вместе с Еленой Давыдовой разбираемся, какие существуют подходы к анализу художественного текста, что такое интертекстуальность и диалогизм текста, почему любое наше высказывание вырастает из чужого и как понимание этого помогает нам анализировать тексты, которыми мы окружены.

https://monocler.ru/intertekstualnost/

Тотальное программирование общества на ложные ценности, обеспечивающие им избыток материальных благ, немецкий философ и социолог Герберт Маркузе называл «неототалитаризмом». Он считал, что негативной стороной технического прогресса, демократии и капитализма стала потеря индивидуального мышления и способности человека жить по собственным правилам. Разбираемся, какие процессы, происходящие в обществе, привели Маркузе и других философов к таким выводам, почему, по мнению мыслителя, обратной стороной материального благополучия стал духовный кризис и как на сцене истории появился «одномерный человек», которому страшно оставаться наедине с собой, ведь у него практически не остаётся ничего своего, если отнять у него как информационное, так и материальное потребление.

«Более того, Маркузе утверждает, что принципы новой реальности успели принять узнаваемые черты не только в визуальной одинаковости вещей и предметов, заполонивших почти каждую квартиру, не только в предсказуемом поведении людей, но и в человеческом языке. Как и Джордж Оруэлл, социолог считает, что в современный язык пришли взаимоисключающие понятия, аббревиатуры и всепоглощающая тавтология, что привело к невозможности нахождения истины и абсолютному запутыванию массового сознания и подмене понятий.

"Они верят, что они умирают за Класс, а умирают за партийных лидеров. Они верят, что они умирают за Отечество, а умирают за Промышленников. Они верят, что они умирают за свободу Личности, а умирают за Свободу дивидендов. Они верят, что они умирают за Пролетариат, а умирают за его Бюрократию. Они верят, что они умирают по приказу Государства, а умирают за деньги, которые владеют Государством".»

https://monocler.ru/odnomernyiy-chelovek/

Первую половину жизни можно описать как жизнь по шаблону — этап, в котором мы служим кому-то, либо выполняем инструкции, следуем примерам и нравоучениям, получаемым от семьи и культуры, формирующей нас. Жизнь проходит на автопилоте, обслуживая устаревшие стимулы/требования, чужие сценарии. «Вторая половина» нашего путешествия — это не хронологический момент, а психологический этап осознания, который происходит после какой-то критической черты (развод, потеря работы, депрессия, беспокойство), за которой уже невозможно так, как прежде. Что изменяется во второй половине нашей жизни и как Юнг рассматривал процесс взросления? Как узнать ту черту, за которой начинается новый этап? Почему в какой-то момент важно понять, что это не мы принимаем решения, а страх делает выбор за нас? Подготовили перевод интервью с доктором философии, известным юнгианским аналитиком, автором книги «Душевные омуты» Джеймсом Холлисом, который предлагает свой взгляд на эти вопросы.

«Я люблю говорить о психологических дилеммах «это не то, о чем идет речь». Почему мы застреваем? Нам обычно нетрудно опознать наши «болотистые зоны» (душевные омуты) в нашей жизни. Как правило, мы сами виноваты в отсутствии достаточной силы воли, чтобы вырваться из тупика. Но если у нас присутствует воля, тогда в чем проблема? Моя идея «застревания» — это действительно другое. Она предполагает честный ответ на вопрос: какая глубочайшая тревога или угроза возникла бы, если мы не застряли бы в этом тупике? Если мы когда-нибудь выйдем из замкнутого круга, мы должны будем выяснить, какую устаревшую тревогу нам придется преодолеть, чтобы двигаться вперед. Например, глубоко скрытая тревога может лежать за боязнью одиночества, покинутости или страхом перед реальным актуальным конфликтом с другими. Либо мы намеренно сделаем усилие и решительно что-то предпримем, либо все останется по-прежнему.

..Много десятилетий назад Юнг определил два основных этапа в жизни человека. Первый этап связан с развитием нашего Эго: чему мне нужно обучиться, чтобы вступить во внешний мир и взаимодействовать в нем через отношения, работу, ответственность. Но есть еще этап, когда очень важна встреча с самим собой. И на этом этапе задаются вопросы «Какова моя жизнь? Что мне нужно сделать, чтобы жить в соответствии с собственной душой?».

В первой половине жизни мы должны спросить себя: «Что мир хочет от меня и как мне удовлетворить это требование?» Во второй половине жизни у нас возникает другой вопрос: «Что душа просит от меня?» («Душа», разумеется, является метафорой того, что является действительно нашим собственным и отличается от требований адаптации под стандарты внешнего мира)».

https://monocler.ru/intervyu-s-dzhejmsom-hollisom/

«Проблема дегуманизации общества не нова, историческими подтверждениями служат войны, колонизация и рабство. Однако современные реалии ведут нас к новому виду дегуманизации. Общество потребления, сформированное в результате свободного капитализма, испытывает давление, градус которого поднимают маркетинговые агентства, реклама, развлечения и социальные медиа. Их цель пробудить в нас стремление быть худее, лучше, умнее, круче — другими словами, активировать в нас потребительский интерес. Они вынуждают нас постоянно находиться в состоянии недовольства тем, что мы имеем и кем мы являемся, во имя развития машины капитализма.


Если рассматривать появление возможностей для биологических улучшений под таким ракурсом, то прогресс в этой области не может не вызывать опасений. Тенденции по становлению общества менее человечным усугубятся в разы. У многих людей сформируется небрежное и потребительское отношение к достижениям науки и техники, что позволит в обыденной жизни рассуждать о «получении обновления» или «выборе улучшенной модели» себя».


Профессор истории и автор книги Make Way for the Superhumans Майкл Босс рассказывает, чем биоулучшения опасны для человечества, почему не стоит оценивать человека по его физической силе, эффективности или уровню интеллекта, как развитие биотехнологий может привести к нивелированию внутренней ценности и достоинства личности и почему так важно вырабатывать собственную философию жизни, способную противостоять дегуманизации общества.

https://monocler.ru/biotechnologii/

Смерть не менее притягательна, чем жизнь — по крайней мере, с точки зрения психологических исследований. Каждый человек ощущает, что он жив, а также мы знаем, что когда-нибудь умрем. Но между знанием о неотвратимости смерти и действительным пониманием своего неминуемого конца вовсе не стоит знак равенства. Так как нам все-таки понять смерть, прочувствовать ее свершение по отношению к себе, своему Я? Помочь в этом может экзистенциальный шок. Джеймс Бейли, профессор психологии из университета Портленда (штат Орегон), делится историей личного переживания подобного состояния и рассказывает о разнице внешнего и внутреннего взгляда на смерть.

«Чтобы полностью осознать факт своей смертности, мне нужно понять (и не только умом), что мой повседневный опыт вводит меня в заблуждение не в деталях, а в целом. Буддизм может помочь определить другой источник таких радикальных искажений. Этот вопрос рассматривает Джей Л. Гарфилд в своей книге «Притягательный буддизм» (2015), где он говорит о том, что мы страдаем от «изначальной путаницы» взгляда на мир и на самих себя через призму метафизики. Например, я воспринимаю себя как отдельную личность с постоянной сущностью, которая делает меня тем, кто я есть. Это основное «я» лежит в основе постоянных изменений моих физических и умственных свойств. Гарфилд не говорит, что мы все явно поддерживаем эту позицию. На самом деле, если говорить за себя, то я такую позицию отвергаю. По мне, изначальная путаница является продуктом нерационального рефлекса и обычно срабатывает значительно ниже уровня сознательного.

Когда мы объединяем феноменологический факт нашей очевидной центральности относительно мира с неявным представлением о себе как о метафизической субстанции, эти факторы делают наше небытие немыслимым «изнутри», так что лучшее понимание нашей собственной смертности, которого мы можем достичь — это независимое подтверждение, которое приходит с внешней стороны.

Буддийская альтернатива взгляду на людей, как на некие субстанции, — это понятие отсутствия Я («no-self»), которое открыл Дэвид Юм. Юм анализировал постоянно меняющийся набор человеческих мыслей, чувств и ощущений. Поскольку не было точного подтверждения наличия Я, он выдвинул это как аргумент в пользу того, что его вовсе не существует. В «Трактате о человеческой природе» (1739-1740) Юм сделал вывод, что Я — это просто удобное средство для ссылки на причинно-следственную связь психических состояний, нежели что-то отличное от них.

Хотя в буддийских текстах можно найти удивительно схожие мысли, философские аргументы составляют лишь одну из частей их учения. Буддисты утверждают, что развитая практика медитации позволяет непосредственно ощутить факт отсутствия себя, а не просто сделать вывод об этом».

https://monocler.ru/ekzistentsialniy-shok-i-neizbezhnost-smerti/

«Есть достаточно много примеров, часто поистине героических, которые показывают, что можно преодолевать апатию, обуздывать раздражение. Что даже в этой ситуации, абсолютно подавляющей как внешне, так и внутренне, возможно сохранить остатки духовной свободы, противопоставить этому давлению свое духовное Я. Кто из переживших концлагерь не мог бы рассказать о людях, которые, идя со всеми в колонне, проходя по баракам, кому-то дарили доброе слово, а с кем-то делились последними крошками хлеба? И пусть таких было немного, их пример подтверждает, что в концлагере можно отнять у человека все, кроме последнего — человеческой свободы, свободы отнестись к обстоятельствам или так, или иначе. И это -«так или иначе» у них было. И каждый день, каждый час в лагере давал тысячу возможностей осуществить этот выбор, отречься или не отречься от того самого сокровенного, что окружающая действительность грозила отнять, — от внутренней свободы. А отречься от свободы и достоинства — значило превратиться в объект воздействия внешних условий, позволить им вылепить из тебя «типичного» лагерника.
<…>
Достоевский как-то сказал: я боюсь только одного — оказаться недостойным моих мучений. Эти слова вспоминаешь, думая о тех мучениках, чье поведение в лагере, чье страдание и сама смерть стали свидетельством возможности до конца сохранить последнее — внутреннюю свободу. Они могли бы вполне сказать, что оказались «достойны своих мучений». Они явили свидетельство того, что в страдании заключен подвиг, внутренняя сила. Духовная свобода человека, которую у него нельзя отнять до последнего вздоха, дает ему возможность до последнего же вздоха наполнять свою жизнь смыслом. Ведь смысл имеет не только деятельная жизнь, дающая человеку возможность реализации ценностей творчества, и не только жизнь, полная переживаний, жизнь, дающая возможность реализовать себя в переживании прекрасного, в наслаждении искусством или природой. Сохраняет свой смысл и жизнь — как это было в концлагере, — которая не оставляет шанса для реализации ценностей в творчестве или переживании. Остается последняя возможность наполнить жизнь смыслом: занять позицию по отношению к этой форме крайнего принудительного ограничения его бытия. Созидательная жизнь, как и жизнь чувственная, для него давно закрыта. Но этим еще не все исчерпано. Если жизнь вообще имеет смысл, то имеет смысл и страдание. Страдание является частью жизни, точно так же, как судьба и смерть. Страдание и смерть придают бытию цельность.
<…>
Для большинства заключенных главным был вопрос: переживу я лагерь или нет? Если нет, то все страдания не имеют смысла. Меня же неотступно преследовало другое: имеет ли смысл само это страдание, эта смерть, постоянно витающая над нами? Ибо если нет, то нет и смысла вообще выживать в лагере. Если весь смысл жизни в том, сохранит ее человек или нет, если он всецело зависит от милости случая — такая жизнь, в сущности, и не стоит того, чтобы жить.
<…>
Вся сложность в том, что вопрос о смысле жизни должен быть поставлен иначе. Надо выучить самим и объяснить сомневающимся, что дело не в том, чего мы ждем от жизни, а в том, чего она ждет от нас. Говоря философски, тут необходим своего рода коперниканский переворот: мы должны не спрашивать о смысле жизни, а понять, что этот вопрос обращен к нам — ежедневно и ежечасно жизнь ставит вопросы, и мы должны на них отвечать — не разговорами или размышлениями, а действием, правильным поведением. Ведь жить — в конечном счете значит нести ответственность за правильное выполнение тех задач, которые жизнь ставит перед каждым, за выполнение требований дня и часа».

Мы опять публикуем любимое. В 5-й, 6-й раз? Не знаем, но перечитывать точно стоит.

#Франкл

https://monocler.ru/psiholog-v-kontslagere-viktor-frankl-o-vnutrenney-svobode-i-smyisle-zhizni/

Всем известно выражение, что человек создан для счастья, как птица для полета. Однако эта вроде бы благая мысль вывернулась наизнанку — и не в XXI веке, как можно было бы подумать, а гораздо раньше. Философские труды Томаса Гоббса, беспринципный эксперимент Джона Б. Уотсона над девятимесячным мальчиком, маркетинговые исследования и нововведения привели к тому, что счастье стало тем, за чем нужно гнаться — без передышки и без права на отрицательные эмоции. Но оправдан ли этот марафон? Как такой забег, длиною в жизнь, привел к тому, что наша культура в принципе стала поощрять не искренние переживания, а перформативное счастье, манифестируемое в соцсетях? В чем больше потенциала для человека — эпикурейской концепции счастья как отсутствия боли или растиражированной идее счастья как избытка благополучия? И может ли умение взаимодействовать с нашими отрицательными эмоциями сделать нас счастливее, чем стремление к счастью само по себе? Разбираемся.

«Причины для принятия и негативного, и позитивного глубоко связаны с нашей сущностью. Чарльз Дарвин предвидел, что поиск счастья может быть ошибочным, написав в своей книге «Выражение эмоций у человека и животных» (1872), что мы должны тщательно выбирать, что именно чувствовать, потому что наши эмоции сказываются на том, что мы делаем, и меняют нас самих. Страх или злоба могут сделать нас замкнутыми так же, как сексуальное возбуждение может сделать нас более общительными. Но с точки зрения эволюции эмоции на обоих концах спектра — интенсивное счастье, сильная грусть — являются лишь примерными итогами. Они важны для нашего чувствования, но в более масштабном эволюционном смысле они важны лишь постольку, поскольку способствуют выживанию и размножению вида. Сами по себе они довольно бессмысленны: например, было бы неплохо полакомиться вкусным десертом, но всплеск счастья, который мы испытываем при его употреблении, мало что дает в плане эволюции. Короче говоря, счастье, которого мы стремимся достичь, является пережитком наших предков — он побуждал их искать и находить самую вкусную пищу. Но такого рода счастье не является конечной целью — это всего лишь путь к нему.

Запасаясь наслаждениями и хорошим настроением, мы неправильно понимаем истоки истинного удовлетворения. Вместо этого есть эпикурейское счастье, согласно которому у нас должна быть ясность ума для контроля своего настроения и для преодоления отрицательных эмоций, которые всегда будут вставать на нашем пути, — это навыки, которые приведут нас к истинному удовлетворению.

Фетиш на погоню за счастьем является своеобразным англо-американским явлением, возможно потому, что в обеих странах существует сильное культурное давление, связанное с погашением негативных эмоций. По сравнению, скажем, с французами, которые, как правило, довольствуются жизнью без счастья — точнее, их счастье незамысловато — британцы и в особенности американцы подавляют свои негативные эмоции и обращают к миру самое счастливое лицо из возможных. Американцы известны фальшивой улыбкой и фразой: «Я в порядке, спасибо!», в то время как британцы прославились тем, что избегают неприятных разговоров и демонстрируют твердость характера перед лицом боли и разочарования. Отрицание и маскировка негативных чувств (поскольку они неприемлемы в социальном и культурном отношении) является для них нормой. Согласно англо-американской схеме мышления отрицательные эмоции негативно отражаются на нас — как будто мы совершили фундаментальную ошибку, жили без удовольствия и позитива, необходимых для достижения счастья.

Но рано или поздно притворство дает о себе знать. По мнению психолога Брока Бастиана, человек западной культуры в 4-10 раз сильнее подвержен развитию клинической депрессии или тревоги, чем люди восточной культуры. В своей книге «The Other Side of Happiness: Embracing a More Fearless Approach to Living» он пишет, что в Китае и Японии люди склонны рассматривать положительные и отрицательные эмоции как равные; на Востоке считают, что за счастьем не нужно гнаться сломя голову, так же, как не нужно всеми способами избегать грусти».

https://monocler.ru/ulovka-schastya/

В начале 2020 года фронтмен группы «Rammstein» Тилль Линдеманн представил сольный музыкальный клип «Till the end», который был больше похож на порнофильм, чем вызвал неоднозначную реакцию публики. Психолог Мария Ляхова-Трагель, анализирует текст, видеоряд и символы клипа и показывает, как сквозь порнокартинку просвечивают темы одиночества, травмы отсутствия матери в детстве, дефицита любви и эксплуатации женского тела, а сам клип отсылает к проблеме нескольких поколений жителей Германии и обыгрывает комплекс Лилит.

«...В книге немецкого психоаналитика Х. Мааца «Комплекс Лилит. Темная сторона материнства» находим примеры дефицита матери, характерные для Германии [4]. Отметим факт из жизни Линдеманна: он родился и вырос в ГДР [5]. Маац пишет, что типичной проблемой в отношениях родителей и детей ГДР стала отсутствующая мать. Социалистическое общество поощряло стремление женщин быть трудолюбивыми работницами, и это происходило в ущерб заботе о детях. Большинство малышей в раннем возрасте отдавали в ясли. Туда принимают детей с 2 месяцев, что рискованно из-за травмы ранней разлуки с мамой.

Эта мысль подтверждается тем, что одной из сцен Тилль лежит на кровати и сосет свой большой палец, как грудной ребенок. Также в тексте песни несколько раз упоминается рот, а видеоряд неоднократно показывает оральный секс. Эти детали создают отсылки к З. Фрейду. Фрейд предложил возрастные этапы развития, и период 0-1.5 года назвал оральной стадией. Травма в этом возрасте вызывает оральную фиксацию. Человек фиксируется, как бы пытается вернуться в прошлое и исправить его. Нехватка заботы матери в раннем возрасте приводит к жадности ко вниманию, нетерпению, агрессии, потребительскому отношению к окружающим. Взрослый, который попадает в состояние оральной стадии, становится похож на ребенка в этом возрасте, который способен только требовать и показывать удовольствие или неудовлетворение.

Тема дефицита матери прослеживается и в прошлых песнях Тилля. Характерный пример – текст композиции «Mutter» (мама), где говорится о тоске детей по заботе и любви прямым текстом. Последнее творчество Тилля отличается тем, что отсылки к отношениям с матерью завуалированы, а акцент сделан на их разрушительных последствиях – агрессивном и потребительском отношении мужчины к женщине..»

https://monocler.ru/v-chem-smysl-klipa-till-the-end-rammstein/

Каждому из нас знакома ситуация морального выбора, и зачастую она возникает из-за конфликта между желанием и долгом. Рассказываем о двух точках зрения на проблему — родоначальника немецкой классической философии Иммануила Канта и философа-иррационалиста Артура Шопенгауэра — и разбираемся, что такое философия морали, в чем суть и противоречие кантианской этики долга и почему Шопенгауэр был уверен, что мы не можем быть «моральным механизмом», работающим слаженно и точно.

"Шопенгауэр заинтересовался трудами Канта, но был во многом не согласен. Прежде всего, он посягнул на главное — напал на идею долженствования:

«Кто сказал вам, что существуют законы, которым должно подчиняться наше поведение? Кто сказал вам, что должно происходить то, чего никогда не происходит? Что дает вам право заранее принимать это и сообразно тому тотчас навязывать нам, как единственно возможную, этику в законодательно-повелительной форме?».

Для Шопенгауэра недопустимо, чтобы этика занималась «должным», ведь она имеет дело с живыми, поступающими людьми, а не абстрактными сущностями. Поэтому философ отрицает существующие прежде всякого исследования законы и довольствуется толкованием того, что ежедневно совершается, стремясь прийти к его уразумению. Мыслитель оставляет императивную форму только для религиозной этики:

«Пока таких доказательств не приведено, я не признаю для введения в этику понятий закона, предписаний, должного никакого иного происхождения, кроме не имеющего ничего общего с философией, именно моисеевских заповедей».

Долг, согласно Шопенгауэру, не может быть безусловным: мы изначально берем взаймы и только после этого становимся должниками. Конечно, для морали подобное было бы абсурдным. За «невыплаченным долгом»  обычно предполагается наказание, но его сложно представить в этике без отсылки к Абсолюту. Ветхозаветный Бог вполне может карать за проступки, здесь идея морального обязательства уместна. Может за «должным» последует награда? Блага за правильное поведение могли представить древнегреческие мыслители, учитывая веру в судьбу некоторых из них. Но со времен эпохи Просвещения философы отказались от концепта судьбы для объяснения причинности, сосредоточив внимание скорее на законах физики, чем метафизики..."

https://monocler.ru/kant-versus-shopengauer/

Язык как орудие, конструктор реальности и средство познания

Публикуем подборку материалов о языке, который формирует наше мышление и нашу реальность.

• Эволюция и метафорический язык: Роберт Сапольски о нашей способности думать символами

Профессор биологии и неврологии Стэнфордского университета Роберт Сапольски рассказывает, как у человека развивался метафорический язык, почему фигуры речи, сравнения и притчи имеют такую власть над нами и как слабая способность мозга к различению метафорического и буквального помогла нам создать искусство, научиться испытывать чужую боль и чувствовать себя запятнанными при совершении аморальных поступков.

«Наш шаткий, зависимый от символов мозг сформирован персональной идеологией и культурой, влияющими на наше восприятие, эмоции и убеждения. Мы используем символы, чтобы демонизировать наших врагов и вести войну. Хуту из Руанды изображали врага Тутси в виде тараканов. В нацистских пропагандистских плакатах евреи были крысами, которые несли опасные заболевания. Многие культуры прививают своих членов – создают условия для того, чтобы они обзаводились отталкивающими символами, которые оттачивают и укрепляют конкретные нервные пути – от коры до островка, – которые вы никогда не найдёте у других видов. В зависимости от того, кто вы есть, эти пути могут быть активированы при виде свастики или целующихся двух мужчин. Или, возможно, при мысли об аборте или 10-летней йеменский девушке, вынужденной выйти замуж за старика. Наши желудки начинают сжиматься, мы на биологическом уровне чувствуем уверенность, что это неправильно, и мы поддаемся этому чувству.

Тот же самый мозговой механизм работает с символами, которые помогают нам сочувствовать, включаться в ситуацию другого, обнимать его. Наиболее мощно эта наша особенность воплотилась в искусстве. Мы видим мастерство искусного фотожурналиста — фото ребенка, чей дом был разрушен природным бедствием, и мы тянемся к нашим кошелькам».

• Пять необычных языков, меняющих представление о реальности

Необычные языки мира, которые подтверждают относительность всего сущего.

«В 30-хх гг. прошлого столетия Эдвард Сепир и Бенджамин Уорф выдвинули захватывающую гипотезу лингвистической относительности, согласно которой язык и его способы выражения различных категорий (пол, время, пространство) влияют на то, как мы думаем о мире. Например, если в языке нет слов для обозначения времени, говорящий на нём человек не сможет понять идею времени, или, если в языке нет слов для обозначения жёлтого цвета, то носитель такого языка с трудом будет дифференцировать этот цвет среди других.

Научное сообщество тогда отнеслось к гипотезе Сепира и Уорфа весьма скептически. Сравнение языковой картины мира американских индейцев (хопи, а также паюте, шауни, навахо и др.) с языковой картиной мира носителей европейских языков, которое предпринял Уорф (1), показалось учёным неубедительным, а к примерам из разряда “в эскимосских языках насчитываются десятки разных слов для обозначения снега, в то время как в английском всего одно — snow” и вовсе отнеслись с иронией.

Однако именно благодаря гипотезе Сепира-Уорфа появился огромный интерес к изучению экзотических наречий и исследованию отношений, которые складываются между мышлением, языком и культурой того или иного народа».

Полностью: https://zen.yandex.ru/media/id/5b4580a65c584a00aad08d32/iazyk-kak-orudie-konstruktor-realnosti-i-sredstvo-poznaniia-5ebd6caa29e53a5ba97110cc

Краткая история производства зомби в западно-европейской культуре. Только сейчас на месте прокаженного "наркоман".

"Во Франции прокажённых обязали жить в специальных домах — лепрозориях. На основании указа 503 года на протяжении всего периода Средневековья составлялись «правила» поведения прокаженного и его родственников.

Вот одно из них: «Как только болезнь обнаруживалась, человека отводили в религиозный трибунал, который… осуждал его на смерть». Что это означало? Несчастного отводили в церковь, где всё было приготовлено для похорон. Больного клали в гроб, служили заупокойную службу, относили на кладбище, опускали в могилу и сбрасывали на него несколько лопат земли со словами: «Ты не живой, ты мёртвый для всех нас». После этого больного вытаскивали из могилы и отвозили в лепрозорий. Навсегда. Больше он никогда не возвращался домой, в семью. Для всех он был мёртв".

Л.Е. Горелова. «Лепру лечили смертью» (из истории борьбы с проказой) // Русский медицинский журнал, 2001, т. 9, № 23.

#история

«Постмодернизм предложил нам искусственное погружение в роль душевнобольного, который не в силах справиться с волнами, наплывающих на его сознание смыслов реальности. Он проборматывал, пропевал, простанывал, изображал в странных пантомимах и кривляниях все эти мучающие его ощущения, картинки и звуки, стараясь либо избавиться от их гнета, либо переработать во что-то доступное пониманию. Скажем спасибо постмодернизму: он расшатал рамки обычного обывательского восприятия, подготовил почву для новых решительных опытов. Певцы постмодерна тренировали наше воображение на разрозненных и малопонятных отрывках реальности, и теперь мы подготовлены настолько, чтобы начать связывать эти разрозненные фрагменты в новые до сих пор неведомые, но стройные и внятные смыслы. Перед нами, наконец, забрезжил свет, но не свет в конце туннеля, а свет в конце ведущего вверх лестничного пролета – свет выхода на более высокий уровень.

Что же идет на смену? Жизнь после постмодернизма – какая она? И вот оно, это новое веяние (которое при пристальном рассмотрении оказывается вечным запросом, которое человечество предъявляет к искусству с начала времен): не произвольный поток смыслов и не история, примитивно копирующая реальность, а реалистичная история, похожая на сказку, вернее, сказка, уподобленная реальности приемами правдоподобия.
Чтобы объяснить, в чем заключается особенность этого феномена, мне хотелось бы подробнее остановиться том, что способствовало его возникновению.

Угасание роли постмодернизма было определено вовсе не стараниями его противников, как ошибочно полагают фанатики этого направления, а обычным развитием технологий. Раньше всего это поняли в области киноискусства. Когда у человечества появились средства создать на экране любые самые изощренные фантазии, почти сразу стало очевидным, что зритель быстро устает от созерцания пусть и красочных, но абстрактных наборов иллюзий, и, как и прежде, отдает явное предпочтение сценам, связанным каким-то общим смыслом, то есть, неким сюжетом. В творческой среде появился новый интерес к сюжетному повествованию, но не к реалистическому сюжету, как таковому, а к определенному виду сюжетов, которые можно было бы наиболее выигрышно и зрелищно подать при помощи современных технологий.

Поскольку к этому времени публика уже была изрядно перекормлена избытком сюжетов —  как реалистических, так и постмодернистских, – в повествовательном искусстве возникла жесткая конкуренция сюжетов, в ходе которой выяснилось, что лучше всего аудитория воспринимает вымысел, где элементы фантастики с максимальной естественностью и с наибольшей обоснованностью вписаны в реалистическую картину мира».

Что идет на смену постмодернизму? Как развитие технологий и возможностей кинематографа повлияло на угасание роли этого течения? Почему одни литературные сюжеты становятся классикой и остаются в веках, а другие тонут в реке забвения? Что такое мимесис-фольклор и как он конструирует неоархетипы в искусстве XXI века? Чем герои новых сюжетов отличаются от фольклорных? И какими приемами пользуются профессиональные писатели, чтобы добиться правдоподобия своих историй? Осмысляем трансформирование невидимой энергетики древних мифов в успех современных художественных произведений и осваиваем способы распознавания глубинных смыслов в искусстве вместе c Аллой Мелентьевой, теоретиком литературы, литературным критиком, исследователем мифологии и фольклора.

https://monocler.ru/mimesis-folklor-i-neoarhetipy/

До пяти лет дети часто воспринимают смерть как временное явление. В пять-восемь лет - начинают понимать, что смерть необратима. Наконец, примерно после восьми лет приходит полное понимание природы смерти и ее причин. Книга «Основы паллиативной помощи»
объясняет, как помочь детям в такие моменты.

https://mdza.io/KymBsZDbpLs

«Большинство из наших бед начинается с языка. Например, рассмотрим разницу между верой в то, что нечто происходит именно с вами, и пониманием, что это нечто просто происходит. Это дополнительное «с вами» становится основой катастрофических последствий: депрессии, неуверенности, тревоги, чувства вины. В то же время выбор другого пути даёт вам осознать уровень личной ответственности, от которой зависит ваша свобода.

На это можно посмотреть с другой стороны. Когда вы стоите на 405 (или любом другом шоссе) и кто-то вам звонит, вы, вероятно, говорите: «Я застрял в пробке». Изредка мы говорим «Сейчас я в пробке», несмотря на то, что этот вариант более точен. Ведь для человека, который стоит за вами, вы — часть пробки, которая рушит его планы.

Эти, казалось бы, небольшие лингвистические нюансы приводят к большим психологическим последствиям. Мысли о том, что нечто случается именно с нами, раздувают наше эго, как если бы 4,5 миллиарда лет истории Земли были лишь для того, чтобы с нами, наконец, что-то произошло. Но когда нечто просто происходит, вы лишь берете это в расчет при принятии решения о том, куда двигаться дальше. Вы чувствуете себя вовлеченным в выбор, который делаете, не умаляя значения вечного круговорота событий, предполагающего вашу конечность. Вот где жизнестойкость вступает в игру...»

Обозреватель Big Think Дерек Берс рассказывает о том, как психологи исследуют «жизнестойкость», попутно объясняя, что такое «локус контроля» и насколько он определяет наше отношение к проблемам, почему люди с развитой эмпатией более жизнестойки, действительно ли стремление к самопознанию делает нас устойчивее к неприятностям и, наконец, от чего зависит формирование жизнестойкости.

https://monocler.ru/formirivanie-zhiznestoikosti/

Из истории создания книги: специалист по античности и цифровой инженер Бенджамин Харнетт поразмышлял на страницах Aeon о том, как кодекс (латинское название книги, состоящей из страниц и, как правило, переплетенной слева) пришел на смену свитку, в чем были его преимущества и почему распространенная версия о том, что именно христиане подарили миру практику общего использования кодексов, замещающих языческие книжные свитки римлян, скорее миф, чем правда. Павел Шопин подготовил для нас перевод.


https://monocler.ru/rozhdeniye-knigi/

Глубинные убеждения

Веду сейчас параллельно два обучающих модуля для специалистов про работу с глубинными убеждениями. Решила вам тоже немного рассказать про это понятие.

Глубинные убеждения - это выводы о себе, мире и других людях, которые мы делаем в детстве. Например, «я ок», «я справляюсь сам(а)», «мир в целом неплохое место» или «со мной что-то не так», «я не справлюсь», «мир опасен» и т.п.

Интересно, что со временем ситуация меняется, а убеждение нет. Мы вырастаем и могли бы уже справляться сами, вокруг появились люди, которые могли бы дать нам любовь, а наше представление о себе не меняется.

Так происходит потому, что, сформировавшись, убеждение начинает определенным образом организовывать информацию, поступающую из внешнего мира. На картинке иллюстрация того, как это может происходить 👇

Представьте, что убеждение фильтрует информацию как если бы у него был вход определенной формы, скажем, треугольной. И внутрь - в поле нашего сознания - могут попасть только те факты, которые соответствуют ему по форме. Например, к убеждению «я уязвим для болезней» отлично подходят факты «переболел чем-нибудь», «закололо в боку», «врач не смог ответить что именно со мной».

Чтобы в поле внимания попал факт другой формы и цвета, скажем, зелёный прямоугольник, ему нужно трансформироваться - превратиться в синий треугольник. Происходит это с помощью ошибок/искажений/фильтров мышления. Так факт «врач сказал, что у меня нет никакой соматической патологии» превращается в интерпретацию «значит у меня такая сложная болезнь, что врачи даже не могут обнаружить её» и - вуаля - убеждение укрепляется.

Те зелёные прямоугольники, которые не могут превратиться в синие треугольники, просто отскакивают от убеждения как бильярдные шары от стола - мы их не замечаем. Так факт «пришёл хороший анализ» или превратится в «ну и что» или мы его просто пропустим мимо внимания.

А так-то, если посмотреть вокруг, то нас много геометрических форм и цветов окружает 🔺🔸🔹⚪️

#тревогаоздоровье #глубинныеубеждения

Одного из самых скандально известных европейских художников Караваджо называют первым натуралистом и реалистом итальянской живописи, а его творчество считают эстетическим выражением идей контрреформации. Исследовательница, философ Лана Узарашвили в рамках проекта ScienceMe «Как научиться понимать картины» рассказывает, как картины Караваджо манифестировали собой элементы нового научного взгляда на мир, провозглашенного эмпиристами XVI века, и оказались переходным мостиком от «аполлонической» живописи Ренессанса к неистовству барокко, в чем выражалась квир-эстетика Караваджо и почему герои его картин зачастую изображены как бы на границе гендерных полярностей.

«Почему художник вносит такие сугубо телесные и плотные элементы в свою работу? У этого есть научно-философское объяснение: в середине XVI в. – начале XVII в. произошла так называемая научная революция Нового времени. Оглядываясь назад, мы можем утверждать, что этот сдвиг произошел по большей мере благодаря признанию ценности наблюдений. Если в средневековой науке наиболее достоверным методом научного познания считалось правильное рассуждение, то в XVI веке эмпиризм выходит на арену наравне с рационализмом, что впоследствии приведет к спору эмпиристов и рационалистов, подготовившему почву для создания критической философии Иммануила Канта. В 1620 году, через 10 лет после смерти Караваджо, выходит сочинение Френсиса Бэкона «Новый органон», где он утверждает, что истинный метод познания — это индукция. По сути, бэконианский способ видения мира заключается в том, что мы как будто смотрим на вещи под микроскопом. А именно: замечаем общее, но также уделяем внимание и разного рода частностям, в том числе и не совсем приглядным. Эта революция стала возможна благодаря тому, что ученые и натурфилософы преодолели аристотелевскую метафизику, в которой божественная и земная сфера были разделены. По свидетельствам историков, в тюрьме Караваджо познакомился с эмблематичным персонажем научной революции — с Джордано Бруно. Будучи вдохновленным системой Н. Коперника, ученый утверждал, что вселенная бесконечна и состоит из большого количества миров — нельзя исключать, что эта интуиция подтверждалась не только астрономическими наблюдениями и рассуждениями, но и феноменом географических открытий. Таким образом, между земными и небесными телами Бруно различия не признавал. Исследователи показывают, что Караваджо была известна эта идея, которая в принципе захватила умы многих философов и художников...»

https://monocler.ru/filosofskoe-izmerenie-zhivopisi-karavadzho/