Автоматизация действий, способность к многозадачности, использование памяти — три когнитивные особенности, которые, с одной стороны, являются нашим преимуществом как вида, с другой — выталкивают нас из настоящего момента и заслоняют от нас реальность. Штудируем книгу «Быть собой» (Издательство МИФ) и разбираемся, почему нам так трудно долго концентрировать внимание на одном предмете, как наша неспособность удерживать одновременно внимание и на мыслях, и на ощущениях помогает нам и могут ли нам что-то дать практики осознанности.


https://monocler.ru/byt-soboj-ili-byt-na-fone-sebya/

«Большинство людей путает «самопознание» со знанием своей осознаваемой эго-личности. Любой человек, у которого имеется хоть какое-то эго-сознание, не сомневается в том, что он знает самого себя. Но эго знает только свое содержимое, и не знает бессознательного и его содержимого. Люди определяют свое самопознание мерой знания о себе среднего человека из их социального окружения, но не реальными психическими фактами, которые, по большей части, скрыты от них. В этом смысле психе подобна телу, о физиологии и анатомии которого средний человек тоже мало что знает. Хотя рядовой человек и живет в теле и с телом, но большая его часть ему совершенно неизвестна, и для ознакомления сознания с тем, что известно о теле, требуется специальное научное знание. Я уже не говорю о том, что «не известно» о теле, но что, тем не менее, существует.

Значит то, что принято называть «самопознанием», на деле является очень ограниченным знанием, большая часть которого зависит от социальных факторов, от того, что происходит в человеческой психе. Поэтому-то у человека всегда возникает предубеждение, что определенные вещи происходят не «с нами», не «в нашей семье» или не с нашими друзьями и знакомыми. С другой стороны, у человека возникает не менее иллюзорное убеждение насчет наличия у него определенных качеств, и эта убежденность лишь скрывает истинное положение вещей.

В этой широкой зоне бессознательного, которая надежно защищена от критики и контроля сознания, мы совершенно беззащитны, открыты всем видам психического воздействия и психических инфекций. Как и при опасности любого другого типа, мы можем предотвратить риск психической инфекции только в том случае, если будем знать, что именно будет атаковать нас, а также, где, когда и каким образом произойдет нападение».

Как личность превращается в безымянную единицу, почему абстрактная идея государства становится реальнее жизни человека и что может изменить столь незавидное положение индивида в современном мире: публикуем фрагмент из книги «Нераскрытая самость» швейцарского психиатра Карла Юнга.

#Юнг

https://monocler.ru/karl-gustav-yung-chem-bolshe-tolpa-tem-nichtozhnee-individ/

Японцы всё делают по-своему. Не исключение и музыка. Копируя стиль и подачу Запада, музыканты из Японии производят собственный, не похожий ни на что продукт. И даже экспериментальная музыка, по которой тяжело определить, где и кем она написана, в Японии обладает особым стилем. Японская сцена живёт своей жизнью, не обращая внимания на общемировые тренды. И теперь уже западные композиторы перенимают «фишки» азиатских коллег.

«Исполнители популярной музыки в 50-ых годах были ограничены в творчестве контрактами и обязательствами перед записывающими компаниями и продюсерами, поэтому не могли свободно экспериментировать и искать собственное звучание. Тогда начался расцвет подпольной авангардной сцены.

Экспериментировать с искусством японцы начали в 1951 году. Тогда было основано общество Jikken Kobo (с японского «экспериментальная мастерская»). Его участники — поэты, фотографы, художники и композиторы искали новые способы выразить свои мысли и идеи через искусство. Западное звучание и музыкальные традиции перерабатывались согласно мировоззрению японцев — они пытались нивелировать американское влияние, обращаясь к теме буддизма и собственным музыкальным традициям. В композициях звучали японские национальные инструменты, а текст больше напоминал японскую поэзию. Каждое произведение было результатом эксперимента. В 1958 году общество прекратило существование. Но на месте объединения сразу появилось множество движений и групп, желавших продолжить дело, начатое мастерской.

В 1960 году в шоу «Танцы и музыка» впервые выступили Group Ongaku. Шесть студентов факультета искусств Токийского университета исполнили три двадцатиминутные композиции. Звуки кухонный утвари, бряцающих стеклянных бутылок, растроенное пианино и шипение радиоприёмников, по утверждению участников, олицетворяли атмосферу фильмов Романа Полански. Гул и какофония создавали атмосферу страха и неожиданности для слушателя. Участники объединения включали в представления перкуссионные элементы религиозного музыкального направления Гагаку и театральной школы Но. В то же время вдохновлялись экспериментами со звуком Джона Кейджа и других американских эксперименталистов. По мнению западных исследователей японского авангарда, появление Group Ongaku стало поворотным для развития андеграундной японской музыки. На смену слепому копированию пришла переработка собственным фильтром. Японский авангард приобрёл собственный, не похожий на западный, стиль».


https://monocler.ru/sovremennaya-yaponskaya-muzyka/

«Но парадокс заключается в том, что система образования последние сто-двести лет организована так, что только увеличивает разрыв между детством и взрослостью, при этом предъявляя к ребенку повышенные требования, императивы, формируя представления о том, каким он должен быть. Это, в свою очередь, помещает ребенка в зону иррациональности, абстрактных понятий, противоречий и мифов. В школах с детьми очень боятся разговаривать на тему смерти, которая носит вполне конкретный характер. Учителя литературы, кажется, должны одними из первых рассказывать об этом опыте, проходящем красной нитью буквально с 5-го класса, начиная с пресловутого тургеневского «Му-му», через всю литературу. Но нет! Как только разговор касается темы смерти, «наследники Песталоцци» проявляют «страусиную политику», открещиваясь тем, что мол, детям такое рано, показывая тем самым, что неуверенно ориентируются в данном дискурсе и сводят свою роль зачастую до примитивных морализаторов или «натаскивателей» для успешной сдачи ЕГЭ. К сожалению, необходимо признаться, что система школьного образования совершенно не готова к разговору с современным «юным субъектом». А вот дети, они-то как раз вполне себе задаются этими вопросами, только обсудить их совсем не с кем, никто не может помочь внести ясность в довольно сложную и актуальную для них проблему. Педагоги оказываются не готовы, школьные психологи настроены в духе господствующей идеологии потребления, счастья и позитива, поэтому сами сторонятся «экзистенциальных вопросов», а к профессиональным психотерапевтам и психоаналитикам детей ведут, лишь когда совсем все плохо, и то, надо заметить, не всегда.

Таким образом образование пытается уберечь детей от «проклятых вопросов», но на самом деле не спасает от глобального конфликта между детской и взрослой жизнью. Поэтому дети выбирают игры, где ставка — жизнь, то есть то, что не относится к их миру, то, что отчуждено от их опыта. И такая игра — это попытка приобщиться к опыту взрослых, который обладает более сложной организацией, включающий в себя одновременно легкомысленные и серьёзные понятия. «Суицидальная игра» — это своего рода месседж ко взрослому миру».

Суицидальные игры, «группы смерти» и обряды инициации: психоаналитик Артём Баранов рассказывает о причинах детских самоубийств и объясняет, почему подростки выбирают игры, где ставка — жизнь, откуда у них такой интерес к экзистенциальным вопросам, какую роль во всём этом играет система образования и почему взрослые должны перестать бояться разговаривать с детьми на сложные темы.


https://monocler.ru/dialog-nasmert/

«...Разумеется, для меня встреча с вами — это предлог поговорить о буддийской философии. А о буддийской философии всю жизнь я говорю по одной причине. Вернее, по двум причинам. Не потому что это нужно: ни хрена это никому не нужно — в этом её ценность. Не потому что это полезно: ни одна философия не полезна — в этом её ценность. А потому что это ин-те-ре-сно. А «интересно» — гораздо важнее полезного. Вы понимаете? Полезное сегодня — завтра бесполезное. Во-вторых, потому что я ее люблю. Больше я ничего не скажу...

...Мы еще посмотрим, чего лишит вас Интернет, но письменность лишила людей очень многого. И прежде всего необходимости непрерывного ментального тренинга. Пойдите запомните 14 000 страниц да объясните ученику это все по памяти. То есть тут нарастали какие-то латентные интеллектуальные ресурсы».

Отшельничество от скуки, причины страданий, всепронизывающее сознание и тройная бухгалтерия кармы: пока есть время, пересматриваем цикл лекций востоковеда и философа Александра Пятигорского, в которых он рассказывает, как возникла и что собой представляет философия буддизма, почему крайний аскетизм так же вульгарен, как и полное потакание чувственным удовольствиям, кто такой благородный человек (арья, ариец) в философии буддизма, как понимать идею Будды о том, что человек — это состояние сознания и что общего у буддизма, философии Ницше и математической концепции нуля.


https://monocler.ru/filosofiya-buddizma/

«...Наши результаты наводят на изумительное предположение: вне зависимости от родного языка или цвета кожи, у каждого из нас были предки, которые сажали рис на берегах Янцзы, первыми одомашнили лошадей в степях Украины, охотились на гигантских ленивцев в лесах Северной и Южной Америки, трудились, чтобы построить Великую пирамиду Хуфу».

Для человека свойственно искать доказательства своей уникальности. Генеалогия — один из способов заглянуть вглубь тысячелетий и обнаружить хотя бы одного выдающегося предка. Но что, если в такой ретроспективе мы все так или иначе связаны, общий предок жил не более тысячи лет назад, а мы можем считать себя потомками Нефертити, Сократа или Карла Великого? Возможно ли это? И на какие данные опираются ученые, поддерживающие эту точку зрения? Разбираемся с обозревателем Big Think Стивеном Джонсоном.


https://monocler.ru/kak-vy-svyazany-s-nefertiti-konfucziem-i-sokratom/

«...Ваш мозг прекрасно умеет блокировать — он просто обязан это делать. Его работа во многом заключается в том, чтобы вы не осознавали большую часть происходящего вокруг вас. Иначе вы будете парализованы раздражителями. Если какой-то объект не хочет вас съесть и если вы сами не можете его съесть или воспроизвести с ним новых людей, ваш древний мозг, «мозг рептилии», не хочет, чтобы вы задумывались о нем. Как с этим бороться? Как сражаться с веками умышленной слепоты во имя выживания? Как нам проделать дыру в барьере, который отделяет нас от блистательной сути вещей? Вы знаете ответ: искусство.

Иногда выйти на улицу и посмотреть на крышки люков и облака недостаточно. Наш мозг подчинен условностям, мы абсолютно уверены в том, что разные мелочи вещественного мира не нужны и не важны, и слишком хорошо натренированы не обращать на них внимания. Нам нужен проводник. Кто-то, кто пришел до нас и увидел мир так, как мог только он один, а потом на основании увиденного создал нечто, чего не мог создать никто другой. И когда вы смотрите на этот предмет, волшебство действует вдвое сильнее (вообще-то его действие увеличивается в миллион раз, но мы пока говорим о первых моментах): вы видите перед собой и красоту, которую этот человек создал, и — через эту вещь — огромный мир, который вдохновил ее создателя. Тот самый мир, который окружает нас прямо сейчас.

Одно из важнейших свойств искусства заключается в том, что оно не подходит для всего. Оно не для того, чтобы вам полегчало. На самом деле оно может расстроить вас или ухудшить настроение. Но оно почти всегда заставит вас что-то чувствовать (даже если вы считаете, что именно этот вид искусства не для вас). И если вы позволите, оно почти всегда заставит вас видеть. А умение видеть — это то, ради чего все затевалось».

Публикуем главу из книги Бриджит Пейн «Как искусство может сделать вас счастливее», в которой автор, опираясь на исследования, рассказывает о том, как мозг воспринимает искусство, что художественные образы дают не только нашему внутреннему миру, но и нашему телу, и как искусство помогает преодолеть детский эгоцентризм и прочувствовать и осознать подлинную сущность трех очень важных реальностей: реальность этого мира, реальность других людей и реальность самого себя.

https://monocler.ru/mozg-i-iskusstvo/

Пьер Тейяр де Шарден — теолог, богослов и ученый, разработавший уникальный синтез науки и религии, основанный на идее о том, что Вселенная и все в ней постоянно движутся к точке совершенства. Сьюзен Ракоци рассказывает об этом необыкновенном католическом философе, который был убежден, что творение – это процесс, а не событие, эволюция и изменения – сердце реальности, а любовь – это энергия движения Вселенной к той самой точке совершенства — «точке Омеги».

https://monocler.ru/per-tejyar-de-sharden-konceptsiya-vselennoy/

«Это мой последний шанс» — миф, который бытует в нашей культуре, чего бы это ни касалось: самореализации, работы, любви. Этот миф тесно связан с полярным мышлением и инфантильной формулой «всё или ничего», которая так же слабо связана с реальностью, как и с гармоничным внутренним состоянием. Психолог Екатерина Поликарпова разбирается, кто и как формирует в нас этот миф, как он впоследствии преобразуется в культ успеха и ведет нас к появлению двух иллюзий — иллюзии победы и иллюзии поражения, почему тираны и манипуляторы любят использовать этот миф в своих целях и как зависимость от него связана с неумением справляться с фрустрацией и появлением кучи барьеров, которые ограничивают наше развитие.

«В восточных единоборствах, философия которых тянется к (полу)религиозным учениям, существует понятие иллюзии победы и иллюзии поражения. 

Иллюзия поражения: «если меня победили, значит, я плохой воин, а победитель — хороший воин». Это ничего не говорит ни о прошлом (как другой достиг этой победы?), ни о настоящем (какими качествами обладает он, и пока не обладаю я?), ни о будущем (как я могу приобрести эти качества?). Иллюзия поражения загоняет в ситуацию неопределённого страдания: вы страдаете не от того, что чего-то не получили, а от того, что не знаете, как это получить. Плохой воин, хороший воин — абстракции, всё или ничего — абстракция, обе призваны нас мотивировать, и обе только загоняют в тупик неопределённости.

Иллюзия победы: «если я победил, значит, я хороший воин, а проигравший — плохой воин». Хороший воин — должность, которой надо соответствовать ежесекундно. Чем больше усилий прикладывает человек к соответствию образу идеального себя, тем сильнее растёт страх поражения. Каждый условный бой начинает казаться решающим, каждое взаимодействие с окружающей действительностью начинает казаться боем. Или я, или меня. Философия жертвы, весь мир которой сводится к самоощущению, что вся Вселенная построена исключительно на борьбе, на победителях и проигравших.

Обе иллюзии формируют идентичности, из которых сложно выбраться.

Я-Проигравший — неспособный выбраться из вымышленной ямы неудачник. Вымышленной, потому что яма — в голове. Да и вы не падаете, вы просто переходите в новые жизненные условия. У меня есть парень — одни жизненные условия, у меня нет парня — другие. То, что при этом парень вас бросил, и сделал это некрасиво — не влияет на сами окружающие условия. Мир по-прежнему предоставляет столько же возможностей, что и секунду, час, месяц, неделю или год назад. Просто они могут менять форму (как и ваша психика — вследствие эмоциональных окрасок), и в силу этого вы можете не сразу их распознать.

Я-Победитель — неспособный сойти с вымышленного пьедестала перфекционист. Я настолько значим с весом своих побед, что мне нельзя переходить в другую позицию — иначе мои победы будут обесценены. Заложник образа, не осознающий, что нет пьедестала — есть набор обстоятельств, которые он подтянул к себе, чтобы сформировать свой образ. 

Обоих объединяет иллюзия последнего шанса: «У меня так мало, что это — мой последний шанс, иначе я растеряю последнее» — «У меня так много, что любой риск для меня не позволителен — мой каждый следующий шаг опаснее предыдущего». Какова бы ни была ваша внутренняя философия (а она может быть в разных пропорциях при разных обстоятельствах и условиях), последний шанс укрепляет вас в этих двух полярностях: ноль или единица. Однако вообще-то в мире гораздо больше ролей и позиций...»


https://monocler.ru/mif-o-poslednem-shanse-i-frustraciya/

Относительность чисел, жонглирование опросами, манипуляции со статистикой, ставка на слепую веру: штудируем книгу нейробиолога и психолога Дэниела Левитина «Путеводитель по лжи» и учимся в эпоху постправды отделять зерна от плевел, истину от иллюзии.

https://monocler.ru/putevoditel-po-lzhi-i-postpravda/

Мы живем в пространстве текстов — от традиционного фикшна до высказываний политиков или месседжев, заложенных в любой медиаконтент (музыку, видео, фильмы). При этом лингвистика давно имеет дело с текстами и разрабатывает разные методы их анализа. Вместе с Еленой Давыдовой разбираемся, какие существуют подходы к анализу художественного текста, что такое интертекстуальность и диалогизм текста, почему любое наше высказывание вырастает из чужого и как понимание этого помогает нам анализировать тексты, которыми мы окружены.

https://monocler.ru/intertekstualnost/

Тотальное программирование общества на ложные ценности, обеспечивающие им избыток материальных благ, немецкий философ и социолог Герберт Маркузе называл «неототалитаризмом». Он считал, что негативной стороной технического прогресса, демократии и капитализма стала потеря индивидуального мышления и способности человека жить по собственным правилам. Разбираемся, какие процессы, происходящие в обществе, привели Маркузе и других философов к таким выводам, почему, по мнению мыслителя, обратной стороной материального благополучия стал духовный кризис и как на сцене истории появился «одномерный человек», которому страшно оставаться наедине с собой, ведь у него практически не остаётся ничего своего, если отнять у него как информационное, так и материальное потребление.

«Более того, Маркузе утверждает, что принципы новой реальности успели принять узнаваемые черты не только в визуальной одинаковости вещей и предметов, заполонивших почти каждую квартиру, не только в предсказуемом поведении людей, но и в человеческом языке. Как и Джордж Оруэлл, социолог считает, что в современный язык пришли взаимоисключающие понятия, аббревиатуры и всепоглощающая тавтология, что привело к невозможности нахождения истины и абсолютному запутыванию массового сознания и подмене понятий.

"Они верят, что они умирают за Класс, а умирают за партийных лидеров. Они верят, что они умирают за Отечество, а умирают за Промышленников. Они верят, что они умирают за свободу Личности, а умирают за Свободу дивидендов. Они верят, что они умирают за Пролетариат, а умирают за его Бюрократию. Они верят, что они умирают по приказу Государства, а умирают за деньги, которые владеют Государством".»

https://monocler.ru/odnomernyiy-chelovek/

Первую половину жизни можно описать как жизнь по шаблону — этап, в котором мы служим кому-то, либо выполняем инструкции, следуем примерам и нравоучениям, получаемым от семьи и культуры, формирующей нас. Жизнь проходит на автопилоте, обслуживая устаревшие стимулы/требования, чужие сценарии. «Вторая половина» нашего путешествия — это не хронологический момент, а психологический этап осознания, который происходит после какой-то критической черты (развод, потеря работы, депрессия, беспокойство), за которой уже невозможно так, как прежде. Что изменяется во второй половине нашей жизни и как Юнг рассматривал процесс взросления? Как узнать ту черту, за которой начинается новый этап? Почему в какой-то момент важно понять, что это не мы принимаем решения, а страх делает выбор за нас? Подготовили перевод интервью с доктором философии, известным юнгианским аналитиком, автором книги «Душевные омуты» Джеймсом Холлисом, который предлагает свой взгляд на эти вопросы.

«Я люблю говорить о психологических дилеммах «это не то, о чем идет речь». Почему мы застреваем? Нам обычно нетрудно опознать наши «болотистые зоны» (душевные омуты) в нашей жизни. Как правило, мы сами виноваты в отсутствии достаточной силы воли, чтобы вырваться из тупика. Но если у нас присутствует воля, тогда в чем проблема? Моя идея «застревания» — это действительно другое. Она предполагает честный ответ на вопрос: какая глубочайшая тревога или угроза возникла бы, если мы не застряли бы в этом тупике? Если мы когда-нибудь выйдем из замкнутого круга, мы должны будем выяснить, какую устаревшую тревогу нам придется преодолеть, чтобы двигаться вперед. Например, глубоко скрытая тревога может лежать за боязнью одиночества, покинутости или страхом перед реальным актуальным конфликтом с другими. Либо мы намеренно сделаем усилие и решительно что-то предпримем, либо все останется по-прежнему.

..Много десятилетий назад Юнг определил два основных этапа в жизни человека. Первый этап связан с развитием нашего Эго: чему мне нужно обучиться, чтобы вступить во внешний мир и взаимодействовать в нем через отношения, работу, ответственность. Но есть еще этап, когда очень важна встреча с самим собой. И на этом этапе задаются вопросы «Какова моя жизнь? Что мне нужно сделать, чтобы жить в соответствии с собственной душой?».

В первой половине жизни мы должны спросить себя: «Что мир хочет от меня и как мне удовлетворить это требование?» Во второй половине жизни у нас возникает другой вопрос: «Что душа просит от меня?» («Душа», разумеется, является метафорой того, что является действительно нашим собственным и отличается от требований адаптации под стандарты внешнего мира)».

https://monocler.ru/intervyu-s-dzhejmsom-hollisom/

«Проблема дегуманизации общества не нова, историческими подтверждениями служат войны, колонизация и рабство. Однако современные реалии ведут нас к новому виду дегуманизации. Общество потребления, сформированное в результате свободного капитализма, испытывает давление, градус которого поднимают маркетинговые агентства, реклама, развлечения и социальные медиа. Их цель пробудить в нас стремление быть худее, лучше, умнее, круче — другими словами, активировать в нас потребительский интерес. Они вынуждают нас постоянно находиться в состоянии недовольства тем, что мы имеем и кем мы являемся, во имя развития машины капитализма.


Если рассматривать появление возможностей для биологических улучшений под таким ракурсом, то прогресс в этой области не может не вызывать опасений. Тенденции по становлению общества менее человечным усугубятся в разы. У многих людей сформируется небрежное и потребительское отношение к достижениям науки и техники, что позволит в обыденной жизни рассуждать о «получении обновления» или «выборе улучшенной модели» себя».


Профессор истории и автор книги Make Way for the Superhumans Майкл Босс рассказывает, чем биоулучшения опасны для человечества, почему не стоит оценивать человека по его физической силе, эффективности или уровню интеллекта, как развитие биотехнологий может привести к нивелированию внутренней ценности и достоинства личности и почему так важно вырабатывать собственную философию жизни, способную противостоять дегуманизации общества.

https://monocler.ru/biotechnologii/

Смерть не менее притягательна, чем жизнь — по крайней мере, с точки зрения психологических исследований. Каждый человек ощущает, что он жив, а также мы знаем, что когда-нибудь умрем. Но между знанием о неотвратимости смерти и действительным пониманием своего неминуемого конца вовсе не стоит знак равенства. Так как нам все-таки понять смерть, прочувствовать ее свершение по отношению к себе, своему Я? Помочь в этом может экзистенциальный шок. Джеймс Бейли, профессор психологии из университета Портленда (штат Орегон), делится историей личного переживания подобного состояния и рассказывает о разнице внешнего и внутреннего взгляда на смерть.

«Чтобы полностью осознать факт своей смертности, мне нужно понять (и не только умом), что мой повседневный опыт вводит меня в заблуждение не в деталях, а в целом. Буддизм может помочь определить другой источник таких радикальных искажений. Этот вопрос рассматривает Джей Л. Гарфилд в своей книге «Притягательный буддизм» (2015), где он говорит о том, что мы страдаем от «изначальной путаницы» взгляда на мир и на самих себя через призму метафизики. Например, я воспринимаю себя как отдельную личность с постоянной сущностью, которая делает меня тем, кто я есть. Это основное «я» лежит в основе постоянных изменений моих физических и умственных свойств. Гарфилд не говорит, что мы все явно поддерживаем эту позицию. На самом деле, если говорить за себя, то я такую позицию отвергаю. По мне, изначальная путаница является продуктом нерационального рефлекса и обычно срабатывает значительно ниже уровня сознательного.

Когда мы объединяем феноменологический факт нашей очевидной центральности относительно мира с неявным представлением о себе как о метафизической субстанции, эти факторы делают наше небытие немыслимым «изнутри», так что лучшее понимание нашей собственной смертности, которого мы можем достичь — это независимое подтверждение, которое приходит с внешней стороны.

Буддийская альтернатива взгляду на людей, как на некие субстанции, — это понятие отсутствия Я («no-self»), которое открыл Дэвид Юм. Юм анализировал постоянно меняющийся набор человеческих мыслей, чувств и ощущений. Поскольку не было точного подтверждения наличия Я, он выдвинул это как аргумент в пользу того, что его вовсе не существует. В «Трактате о человеческой природе» (1739-1740) Юм сделал вывод, что Я — это просто удобное средство для ссылки на причинно-следственную связь психических состояний, нежели что-то отличное от них.

Хотя в буддийских текстах можно найти удивительно схожие мысли, философские аргументы составляют лишь одну из частей их учения. Буддисты утверждают, что развитая практика медитации позволяет непосредственно ощутить факт отсутствия себя, а не просто сделать вывод об этом».

https://monocler.ru/ekzistentsialniy-shok-i-neizbezhnost-smerti/

«Есть достаточно много примеров, часто поистине героических, которые показывают, что можно преодолевать апатию, обуздывать раздражение. Что даже в этой ситуации, абсолютно подавляющей как внешне, так и внутренне, возможно сохранить остатки духовной свободы, противопоставить этому давлению свое духовное Я. Кто из переживших концлагерь не мог бы рассказать о людях, которые, идя со всеми в колонне, проходя по баракам, кому-то дарили доброе слово, а с кем-то делились последними крошками хлеба? И пусть таких было немного, их пример подтверждает, что в концлагере можно отнять у человека все, кроме последнего — человеческой свободы, свободы отнестись к обстоятельствам или так, или иначе. И это -«так или иначе» у них было. И каждый день, каждый час в лагере давал тысячу возможностей осуществить этот выбор, отречься или не отречься от того самого сокровенного, что окружающая действительность грозила отнять, — от внутренней свободы. А отречься от свободы и достоинства — значило превратиться в объект воздействия внешних условий, позволить им вылепить из тебя «типичного» лагерника.
<…>
Достоевский как-то сказал: я боюсь только одного — оказаться недостойным моих мучений. Эти слова вспоминаешь, думая о тех мучениках, чье поведение в лагере, чье страдание и сама смерть стали свидетельством возможности до конца сохранить последнее — внутреннюю свободу. Они могли бы вполне сказать, что оказались «достойны своих мучений». Они явили свидетельство того, что в страдании заключен подвиг, внутренняя сила. Духовная свобода человека, которую у него нельзя отнять до последнего вздоха, дает ему возможность до последнего же вздоха наполнять свою жизнь смыслом. Ведь смысл имеет не только деятельная жизнь, дающая человеку возможность реализации ценностей творчества, и не только жизнь, полная переживаний, жизнь, дающая возможность реализовать себя в переживании прекрасного, в наслаждении искусством или природой. Сохраняет свой смысл и жизнь — как это было в концлагере, — которая не оставляет шанса для реализации ценностей в творчестве или переживании. Остается последняя возможность наполнить жизнь смыслом: занять позицию по отношению к этой форме крайнего принудительного ограничения его бытия. Созидательная жизнь, как и жизнь чувственная, для него давно закрыта. Но этим еще не все исчерпано. Если жизнь вообще имеет смысл, то имеет смысл и страдание. Страдание является частью жизни, точно так же, как судьба и смерть. Страдание и смерть придают бытию цельность.
<…>
Для большинства заключенных главным был вопрос: переживу я лагерь или нет? Если нет, то все страдания не имеют смысла. Меня же неотступно преследовало другое: имеет ли смысл само это страдание, эта смерть, постоянно витающая над нами? Ибо если нет, то нет и смысла вообще выживать в лагере. Если весь смысл жизни в том, сохранит ее человек или нет, если он всецело зависит от милости случая — такая жизнь, в сущности, и не стоит того, чтобы жить.
<…>
Вся сложность в том, что вопрос о смысле жизни должен быть поставлен иначе. Надо выучить самим и объяснить сомневающимся, что дело не в том, чего мы ждем от жизни, а в том, чего она ждет от нас. Говоря философски, тут необходим своего рода коперниканский переворот: мы должны не спрашивать о смысле жизни, а понять, что этот вопрос обращен к нам — ежедневно и ежечасно жизнь ставит вопросы, и мы должны на них отвечать — не разговорами или размышлениями, а действием, правильным поведением. Ведь жить — в конечном счете значит нести ответственность за правильное выполнение тех задач, которые жизнь ставит перед каждым, за выполнение требований дня и часа».

Мы опять публикуем любимое. В 5-й, 6-й раз? Не знаем, но перечитывать точно стоит.

#Франкл

https://monocler.ru/psiholog-v-kontslagere-viktor-frankl-o-vnutrenney-svobode-i-smyisle-zhizni/

Всем известно выражение, что человек создан для счастья, как птица для полета. Однако эта вроде бы благая мысль вывернулась наизнанку — и не в XXI веке, как можно было бы подумать, а гораздо раньше. Философские труды Томаса Гоббса, беспринципный эксперимент Джона Б. Уотсона над девятимесячным мальчиком, маркетинговые исследования и нововведения привели к тому, что счастье стало тем, за чем нужно гнаться — без передышки и без права на отрицательные эмоции. Но оправдан ли этот марафон? Как такой забег, длиною в жизнь, привел к тому, что наша культура в принципе стала поощрять не искренние переживания, а перформативное счастье, манифестируемое в соцсетях? В чем больше потенциала для человека — эпикурейской концепции счастья как отсутствия боли или растиражированной идее счастья как избытка благополучия? И может ли умение взаимодействовать с нашими отрицательными эмоциями сделать нас счастливее, чем стремление к счастью само по себе? Разбираемся.

«Причины для принятия и негативного, и позитивного глубоко связаны с нашей сущностью. Чарльз Дарвин предвидел, что поиск счастья может быть ошибочным, написав в своей книге «Выражение эмоций у человека и животных» (1872), что мы должны тщательно выбирать, что именно чувствовать, потому что наши эмоции сказываются на том, что мы делаем, и меняют нас самих. Страх или злоба могут сделать нас замкнутыми так же, как сексуальное возбуждение может сделать нас более общительными. Но с точки зрения эволюции эмоции на обоих концах спектра — интенсивное счастье, сильная грусть — являются лишь примерными итогами. Они важны для нашего чувствования, но в более масштабном эволюционном смысле они важны лишь постольку, поскольку способствуют выживанию и размножению вида. Сами по себе они довольно бессмысленны: например, было бы неплохо полакомиться вкусным десертом, но всплеск счастья, который мы испытываем при его употреблении, мало что дает в плане эволюции. Короче говоря, счастье, которого мы стремимся достичь, является пережитком наших предков — он побуждал их искать и находить самую вкусную пищу. Но такого рода счастье не является конечной целью — это всего лишь путь к нему.

Запасаясь наслаждениями и хорошим настроением, мы неправильно понимаем истоки истинного удовлетворения. Вместо этого есть эпикурейское счастье, согласно которому у нас должна быть ясность ума для контроля своего настроения и для преодоления отрицательных эмоций, которые всегда будут вставать на нашем пути, — это навыки, которые приведут нас к истинному удовлетворению.

Фетиш на погоню за счастьем является своеобразным англо-американским явлением, возможно потому, что в обеих странах существует сильное культурное давление, связанное с погашением негативных эмоций. По сравнению, скажем, с французами, которые, как правило, довольствуются жизнью без счастья — точнее, их счастье незамысловато — британцы и в особенности американцы подавляют свои негативные эмоции и обращают к миру самое счастливое лицо из возможных. Американцы известны фальшивой улыбкой и фразой: «Я в порядке, спасибо!», в то время как британцы прославились тем, что избегают неприятных разговоров и демонстрируют твердость характера перед лицом боли и разочарования. Отрицание и маскировка негативных чувств (поскольку они неприемлемы в социальном и культурном отношении) является для них нормой. Согласно англо-американской схеме мышления отрицательные эмоции негативно отражаются на нас — как будто мы совершили фундаментальную ошибку, жили без удовольствия и позитива, необходимых для достижения счастья.

Но рано или поздно притворство дает о себе знать. По мнению психолога Брока Бастиана, человек западной культуры в 4-10 раз сильнее подвержен развитию клинической депрессии или тревоги, чем люди восточной культуры. В своей книге «The Other Side of Happiness: Embracing a More Fearless Approach to Living» он пишет, что в Китае и Японии люди склонны рассматривать положительные и отрицательные эмоции как равные; на Востоке считают, что за счастьем не нужно гнаться сломя голову, так же, как не нужно всеми способами избегать грусти».

https://monocler.ru/ulovka-schastya/

В начале 2020 года фронтмен группы «Rammstein» Тилль Линдеманн представил сольный музыкальный клип «Till the end», который был больше похож на порнофильм, чем вызвал неоднозначную реакцию публики. Психолог Мария Ляхова-Трагель, анализирует текст, видеоряд и символы клипа и показывает, как сквозь порнокартинку просвечивают темы одиночества, травмы отсутствия матери в детстве, дефицита любви и эксплуатации женского тела, а сам клип отсылает к проблеме нескольких поколений жителей Германии и обыгрывает комплекс Лилит.

«...В книге немецкого психоаналитика Х. Мааца «Комплекс Лилит. Темная сторона материнства» находим примеры дефицита матери, характерные для Германии [4]. Отметим факт из жизни Линдеманна: он родился и вырос в ГДР [5]. Маац пишет, что типичной проблемой в отношениях родителей и детей ГДР стала отсутствующая мать. Социалистическое общество поощряло стремление женщин быть трудолюбивыми работницами, и это происходило в ущерб заботе о детях. Большинство малышей в раннем возрасте отдавали в ясли. Туда принимают детей с 2 месяцев, что рискованно из-за травмы ранней разлуки с мамой.

Эта мысль подтверждается тем, что одной из сцен Тилль лежит на кровати и сосет свой большой палец, как грудной ребенок. Также в тексте песни несколько раз упоминается рот, а видеоряд неоднократно показывает оральный секс. Эти детали создают отсылки к З. Фрейду. Фрейд предложил возрастные этапы развития, и период 0-1.5 года назвал оральной стадией. Травма в этом возрасте вызывает оральную фиксацию. Человек фиксируется, как бы пытается вернуться в прошлое и исправить его. Нехватка заботы матери в раннем возрасте приводит к жадности ко вниманию, нетерпению, агрессии, потребительскому отношению к окружающим. Взрослый, который попадает в состояние оральной стадии, становится похож на ребенка в этом возрасте, который способен только требовать и показывать удовольствие или неудовлетворение.

Тема дефицита матери прослеживается и в прошлых песнях Тилля. Характерный пример – текст композиции «Mutter» (мама), где говорится о тоске детей по заботе и любви прямым текстом. Последнее творчество Тилля отличается тем, что отсылки к отношениям с матерью завуалированы, а акцент сделан на их разрушительных последствиях – агрессивном и потребительском отношении мужчины к женщине..»

https://monocler.ru/v-chem-smysl-klipa-till-the-end-rammstein/

Каждому из нас знакома ситуация морального выбора, и зачастую она возникает из-за конфликта между желанием и долгом. Рассказываем о двух точках зрения на проблему — родоначальника немецкой классической философии Иммануила Канта и философа-иррационалиста Артура Шопенгауэра — и разбираемся, что такое философия морали, в чем суть и противоречие кантианской этики долга и почему Шопенгауэр был уверен, что мы не можем быть «моральным механизмом», работающим слаженно и точно.

"Шопенгауэр заинтересовался трудами Канта, но был во многом не согласен. Прежде всего, он посягнул на главное — напал на идею долженствования:

«Кто сказал вам, что существуют законы, которым должно подчиняться наше поведение? Кто сказал вам, что должно происходить то, чего никогда не происходит? Что дает вам право заранее принимать это и сообразно тому тотчас навязывать нам, как единственно возможную, этику в законодательно-повелительной форме?».

Для Шопенгауэра недопустимо, чтобы этика занималась «должным», ведь она имеет дело с живыми, поступающими людьми, а не абстрактными сущностями. Поэтому философ отрицает существующие прежде всякого исследования законы и довольствуется толкованием того, что ежедневно совершается, стремясь прийти к его уразумению. Мыслитель оставляет императивную форму только для религиозной этики:

«Пока таких доказательств не приведено, я не признаю для введения в этику понятий закона, предписаний, должного никакого иного происхождения, кроме не имеющего ничего общего с философией, именно моисеевских заповедей».

Долг, согласно Шопенгауэру, не может быть безусловным: мы изначально берем взаймы и только после этого становимся должниками. Конечно, для морали подобное было бы абсурдным. За «невыплаченным долгом»  обычно предполагается наказание, но его сложно представить в этике без отсылки к Абсолюту. Ветхозаветный Бог вполне может карать за проступки, здесь идея морального обязательства уместна. Может за «должным» последует награда? Блага за правильное поведение могли представить древнегреческие мыслители, учитывая веру в судьбу некоторых из них. Но со времен эпохи Просвещения философы отказались от концепта судьбы для объяснения причинности, сосредоточив внимание скорее на законах физики, чем метафизики..."

https://monocler.ru/kant-versus-shopengauer/

Язык как орудие, конструктор реальности и средство познания

Публикуем подборку материалов о языке, который формирует наше мышление и нашу реальность.

• Эволюция и метафорический язык: Роберт Сапольски о нашей способности думать символами

Профессор биологии и неврологии Стэнфордского университета Роберт Сапольски рассказывает, как у человека развивался метафорический язык, почему фигуры речи, сравнения и притчи имеют такую власть над нами и как слабая способность мозга к различению метафорического и буквального помогла нам создать искусство, научиться испытывать чужую боль и чувствовать себя запятнанными при совершении аморальных поступков.

«Наш шаткий, зависимый от символов мозг сформирован персональной идеологией и культурой, влияющими на наше восприятие, эмоции и убеждения. Мы используем символы, чтобы демонизировать наших врагов и вести войну. Хуту из Руанды изображали врага Тутси в виде тараканов. В нацистских пропагандистских плакатах евреи были крысами, которые несли опасные заболевания. Многие культуры прививают своих членов – создают условия для того, чтобы они обзаводились отталкивающими символами, которые оттачивают и укрепляют конкретные нервные пути – от коры до островка, – которые вы никогда не найдёте у других видов. В зависимости от того, кто вы есть, эти пути могут быть активированы при виде свастики или целующихся двух мужчин. Или, возможно, при мысли об аборте или 10-летней йеменский девушке, вынужденной выйти замуж за старика. Наши желудки начинают сжиматься, мы на биологическом уровне чувствуем уверенность, что это неправильно, и мы поддаемся этому чувству.

Тот же самый мозговой механизм работает с символами, которые помогают нам сочувствовать, включаться в ситуацию другого, обнимать его. Наиболее мощно эта наша особенность воплотилась в искусстве. Мы видим мастерство искусного фотожурналиста — фото ребенка, чей дом был разрушен природным бедствием, и мы тянемся к нашим кошелькам».

• Пять необычных языков, меняющих представление о реальности

Необычные языки мира, которые подтверждают относительность всего сущего.

«В 30-хх гг. прошлого столетия Эдвард Сепир и Бенджамин Уорф выдвинули захватывающую гипотезу лингвистической относительности, согласно которой язык и его способы выражения различных категорий (пол, время, пространство) влияют на то, как мы думаем о мире. Например, если в языке нет слов для обозначения времени, говорящий на нём человек не сможет понять идею времени, или, если в языке нет слов для обозначения жёлтого цвета, то носитель такого языка с трудом будет дифференцировать этот цвет среди других.

Научное сообщество тогда отнеслось к гипотезе Сепира и Уорфа весьма скептически. Сравнение языковой картины мира американских индейцев (хопи, а также паюте, шауни, навахо и др.) с языковой картиной мира носителей европейских языков, которое предпринял Уорф (1), показалось учёным неубедительным, а к примерам из разряда “в эскимосских языках насчитываются десятки разных слов для обозначения снега, в то время как в английском всего одно — snow” и вовсе отнеслись с иронией.

Однако именно благодаря гипотезе Сепира-Уорфа появился огромный интерес к изучению экзотических наречий и исследованию отношений, которые складываются между мышлением, языком и культурой того или иного народа».

Полностью: https://zen.yandex.ru/media/id/5b4580a65c584a00aad08d32/iazyk-kak-orudie-konstruktor-realnosti-i-sredstvo-poznaniia-5ebd6caa29e53a5ba97110cc