Взялся читать «Проект „Борода“» Татьяны Дыбовской, роман о том, что Эмилем Золя на самом деле был Лев Толстой. В связи с этим расстаюсь с личным, долгие годы лелеянным знанием: писатель Александр Проханов на самом деле ближайший сталинский соратник, председатель Совета Министров СССР Георгий Маленков.

С удовольствием прочитал дебютный роман Полины Крайновой «Не совсем так». Текст на одну из вечных тем: он весь такой холодный и недоступный, а она вся такая страдающая. Жаль, что роман обрывается на самом интересном: когда ложь манипулятора вскрывается, он обычно начинает ныть в трубку, преследовать, угрожать себе и тебе, а у Крайновой героиня просто вытащила клеща и всё, здорова. Нет, подруга! Впереди боррелиоз.

«Нормальные» парни часто задаются вопросом, почему женщины так охотно влюбляются в подлецов? Если не учитывать, что «нормальный» парень — это, как правило, парень, который поимённо знает всех восемнадцать примархов (достаточно, чтобы предпочесть распускающего руки наркомана), то один из самых обоснованных ответов, который я видел, связан с т.н. прерывистым подкреплением, то есть с режимом непредсказуемого вознаграждения.

В знаменитом эксперименте Берреса Скиннера крыса спокойно жала на рычаг, если вознаграждение оставалось последовательным. Но если еда выпадала без какой-либо системы, крыса долбила по рычагу до полного изнеможения. Прерывистость ломает дофамингерическую систему, настраивая её на ожидание выигрыша. Мобильные игры с их красочными лутбоксами — знакомый пример человеческого прерывистого подкрепления.

Вот и в нездоровых отношениях как-то так. Невозможно предугадать, когда тебя ударят, а когда вдруг начнут целовать. Причём жертву влечёт не сам момент счастья или побоев, а промежуток между ними, когда можно думать, гадать, анализировать. Постоянно ищется причина, в силу которой награда будет выдаваться предсказуемо. В романе Крайновой героиня перестаёт носить оранжевые вещи и тут же вознаграждается «умничкой», хотя, понятное дело, отсутствие оранжевого шарфа ничем ей не поможет. Хорошо показана ситуация, когда вот сейчас! меня! может быть! наградят!

В связи с этим вопрос: не нахожусь ли я сам в состоянии прерывистого поощрения? Жду гениального от заведомо неспособной на это современной русской литературы.

Вопрос интересный.

Помимо прочего, в последнее время я прочитал «Помоги мне умереть» Наталии Лирон, «Плавучие гнёзда» и «Верховье» Полины Максимовой, «А леса у нас тихие» Алёны Селютиной, «Радиус хрупкости» Ольги Птицевой, «Имитацию» Елены Бодровой, «Отец Серёжа» Марины Чуфистовой, «Последний паром Заболотья» Настасьи Реньжиной. Все эти книги, что называется, «нормальный парень», ну или в данном случае «девушка» — предсказуемые тексты, неловко становится от одной мысли о сколько-нибудь продолжительном с ними сожительстве. Всё же развёрнутый отзыв предполагает наличие выдающихся, пусть и преступных достоинств. Вот у Промч роман напоминает покисшую в пруду булку, Туровский одарён долей рифмоплёта («Макс выстрелил из “Мухомора” четыре раза, попав в каждого по два раза»), публицистика Прилепина написана с отчаянием человека, которому никогда не занять желаемого им места. Вскрытие необходимо, здесь есть что показать.

А в ловушке прерывистого поощрения очередная книга изругивается для того, чтобы усилить ожидание хорошей. Поздний Кузьменков словно вкладывал всё своё разочарование в будущий выигрыш, который, разумеется, не случился.

Меня не влечёт ожидание положительного исхода. Скорее, это что-то патологоанатомическое, подбор материала для неясного ещё эксперимента.

Тем более, хорошие книги всегда на виду.

По совету прочитал «Не отпускай меня» Кадзуо Исигуро. Да… это как после перловки попробовать сомен. Ни в какое сравнение с нашими молодыми. При этом Исигуро очень похож на Веркина. Оба автора полынные, только с чуть разной терпкостью. В прозе обоих есть принципиальная отстранённость, затупленность чувств, угасшие страсти, обездоленность. Оба ходят вокруг да около, словно нет закона всемирного притяжения, словно вообще ничего нет.

Веркин — ледяной автор.

Исигуро теплее, но у него тоже охлаждённая проза.

Герой чувствует свою чуждость, но не бунтует, не взрывает миропорядок, а тихо растаивает в стороне.

Вот и я такой.

Самый трагичный, искалеченный примарх из всех — Ангрон.

Есть авторы, за которыми следишь с уверенностью, что однажды они выстрелят.

Одним из таких писателей остаётся Ринат Газизов (1988). В сезоне 2019 ему не было равных, но если среди всех победителей провести «Лицей “Лицеев”», то и тогда сборник «Отправление» можно смело включать в тройку. В первую очередь за воображение — Газизов оригинал, ну а развитая фантазия как раз требует времени, чтобы её смогли догнать ум и письмо.

В «Юности» у Газизова вышел большой фантастический рассказ «Нити», где привычный для тридцатилетних сюжет бабушки на даче показан через призму нейро-прогресса.

И не то, чтобы рассказ очень плохой. Просто Газизов опять не покорил вершину, которую, кажется, способен взять.

Первая половина рассказа — это сознательное нагромождение различных терминов, устройств, ситуаций. Они вторичны, и автор это понимает. Искин уже настолько переработал мир, что в нём остались только базовые «семиотические цепочки», посредством которых можно постичь любой культурный сюжет. Ту же книгу можно знать, не читая её. Чем дольше Газизов перечисляет неоригинальные сюжеты (типа того, что вскоре ортодоксы будут атаковать «серверные мощности “цифрового божества”»), тем сильнее интрига: да, мы всё это видели у других фантастов, но как лично ты, автор, хочешь выбраться из тобой же устроенной зыбучей ловушки?

И действительно, далее текст меняется. Он даже становится лучше. Но набранная скорость отнюдь не космическая, скорее ретро-ностальгическая. Если вкратце: бабушка героя перед маячащей впереди технологической сингулярностью хочет внуку иной судьбы. Для этого она хитроумно воздвигает на орбите дачу-астероид, на которой внук сможет путешествовать вместе с разумными насекомыми.

То есть по Газизову необязательно растворяться в цифре или лудитствовать, можно совместить всё в альт-прогрессе, скрестить сентиментальный уют с передовой инженерией.

К сожалению, такому решению не хватает убедительности.

Во-первых, оперировать «железами пауссинов» сегодня уже недостаточно, это ничего не даёт и никого не впечатляет — из-за доступности справочных возможностей произошло разделение на сверх-заумь, которую просто так не скопировать, и обычную непрописанность, когда мир сам работает на силе фантастического допущения. Лучше совсем не объяснять, чем объяснить недостаточно. Газизов упоминает Питера Уоттса, который славен своей шизоидной биологией, но разве сам делает что-то подобное? Бабушка-энтомолог придумывает схему с доставкой биома на астероид с помощью насекомых. Кого она для этого использует? Она использует ПАУКОВ. Она использует ЖУКОВ. Она использует МУРАВЬЁВ. Где же биологические подробности? Редкие виды? Их свойства? Здесь можно было надёжно отделить собственные энциклопедические раскопки от нейро-запроса. Вот и автору этих строк нейросеть предложила использовать мадагаскарских шипящих тараканов в качестве гироскопов. Увы, рассказ так и не смог прорваться сквозь нагромождение подобных «идей».

Во-вторых, в наследство внуку передают такую архаическую штуку как свобода выбора. Независимо от своего решения, прежним он уже не будет. Но из-за несуразности формы (дача внутри астероида, где живут оразумленные насекомые) содержание подарка не несёт заявленной силы. Ну это буквально как получить от бабушки квартиру! Так-то героя стращают скорым расщеплением на нужды искина, от него бессмысленно отселяться. Спасаться нужно чем-то иным, а этого «чего-то» в рассказе нет.

В-третьих, рассказ сугубо иллюстративен. Внук приезжает к бабушке, бабушка раскрывает ему свой осуществлённый план, внук удивлённо распахивает рот. В рассказе нет работы для читателя. Что вообще в нём имеется? Интересная идея? Упражнение для ума? Этическая коллизия? Реальная альтернатива? Отсутствует даже робинзонада, когда есть мешок навоза, две картофелины и нужно выжить. Интонация и то зажёвана: текст как бы пророчит, как бы поучает, как бы отстраняется… В нём слишком много всего и в то же время нет самого главного, соразмерного посылу примера, метафоры.

Ладно, не беда. Продолжаем вести наблюдение.

Разбор романа-эпопеи Анатолия Салуцкого «От войны до войны». Опирался ли Сталин на фронтовиков? По каким причинам провалилась косыгинская реформа? Какой шалопут ходил на гейскую малину? Заставляли ли астраханских женщин брить лобки? О серьёзном и несерьёзном, но, тем не менее, о романе, который пытается осмыслить большую русскую историю.

Прочитал в дневниках Софьи Андреевны, что она была беременна шестнадцать раз.

Конечно, литература — это экономика. Но ведь ещё и демография.

Слишком больно осознавать наш модернизационный минимум в ХХ веке — миллионов двести населения, подушевой ВВП в 60% от американского, куда большую однородность с куда более ласковым украинством. Чисто в силу русскостремительной школы было бы меньше Бандер и больше Корнейчуков. Ну и никаких заборов из профлиста. Вообще никаких. Это главное.

Особенно больно осознавать вот какую утрату.

Питирим Сорокин вспоминал, что Римский-Корсаков, Кастальский, Мусоргский сразу напомнили ему северные песни родного края. Конечно, Сорокин преувеличивал, вряд ли в музыке Чайковского было что-то от коми-зырян, но желание сблизить высокое и низкое, элитарное и народное, причём сблизить в союзе, в взаимном обогащении — это ведь и есть смысл культурной модернизации. Так, на протяжении веков слово «джентльмен» эмансипировалось от нетитулованной особы до пьяного окрика в пабе. Нашу судьбу можно понять по отсутствию благородного повседневного обращения, в автобусе тебе приказным «Мужчина-а!» скажут открыть форточку. Сударь, сударыня теперь архаика, эти слова не протащили через ХХ век, и они выглядят столь же нелепо, как и современные косоворотки.

Непрерывность важнейшее качество культуры. Если угли остыли их проще выкинуть.

А мы вот прервались. И, наверное, дважды. Всё ещё можно услышать про неизменную русскую литературоцентричность, хотя она свойственна всем современившимся на рубеже XIX-ХХ в. народам. С Европой понятно, но вряд ли так сразу что-то скажут имена Марко Картодикромо и Хоса Рисаля, сделавших для Индонезии и Филиппин то же, что Толстой для России. Роман связывает незнакомых людей в едином пространстве, воображает сообщество, останавливает время. Роман помогает представить того, кого ты никогда не узнаешь, прожить с ним общее повествование в одном и том же ритуале чтения. Роман и есть нация, по крайней мере в конструктивистском понимании этого слова.

Как славно, когда тебя сотни и сотни миллионов, и ты читаешь книгу с тем же чувством, что и слышишь свою любимую песню по радио.

Чтобы прервать двенадцатую беременность, Софья Андреевна прыгала со столов и стульев. В тот 1884 год население России приросло на 1 300 000 человек. Хорошо, что у крестьян почти не было мебели.

Сегодня с СКР ≈1,3 десять русских женщин рожают как одна Софья Андреевна с тринадцатью живорождёнными. Всем хорош Веркин, но невозможно поверить в его полнокровные провинциальные Гривски, в эти стивен-кинговские города. С другой стороны, классно будет однажды прочесть узбекскую фантастику про затерянные под песками инопланетные корабли. На взлёте же китайский sci-fi, ещё недавно практически не существовавший.

Ну а пока вопрос.

Можно ли в полной мере осуществить задачи национального романтизма в стареющем обществе с кучей приставок пост?

Вроде бы и есть спрос на русский стиль, есть куличи и шрифты, сочиняет «Beautiful Criminals» нестыдную одежду и рэп тоже читается, но это всё частности, как будто не заданы координаты, в которых ведётся счёт. Что хорошо видно в жанре. Самые примечательные герои русского детектива (Фандорин, Лыков, Аверин и др.) действуют до революции, ведь советский частный сыск невозможен, что-то расследовать тогда могли только дети. Всё само собой возвращается к месту, где был потерян сигнал. Вперёд то когда? Всё же модернизация требует избытка жизненных сил, в ней мало археологии и очень много настоящего. Как проводить её в уставшем обществе, которое — только появились деньги — тут же огородило периметр? Вот, кстати, тема для русского хоррора: лиминальные пространства заборов из профлиста. Ну или про Софью Андреевну: шестнадцать беременностей уничтожили эту талантливую, умную женщину, которая оплатила собой гений мужа.

Кто готов на такую жертву? Да и нужна ли она?

Остаётся надеяться на «роман», который сложит будущих читателей в новое, более жизнерадостное общежитие. По крайней мере ту их часть, всё ещё готовую к смыслорождению.

​​Нет занятия увлекательнее собирательства.

Для чего человек собирает?

Конечно, чтобы помериться коллекциями, повысить посредством них свою значимость. Но есть и другая, куда более важная сторона. Собирательство обеспечивает обмен историями, их циркуляцию, подобную водным массам.

Например, вон те длинные белые железяки мне отдал случайный мужик. Он счёл, что я кто-то вроде побирушки и нужно помочь, заодно и свой двор расчистить. К домашним он вернулся с ощущением, что сделал доброе дело. И ведь он правда сделал его! Рабицу я выдирал из зарослей на пустыре, она шла по периметру, и значит, там что-то когда-то было, хотя фундамент в траве так и не показался. Телега — 1960-х годов, одна из тех советских вещей, что служит вечно, пока прямо за работой не рассыпается в прах. На скупке ломщик говорил с другим ломщиком, что измеряет надёжность рюкзака в том, сколько банок пива тот может вместить.

Человек — это существо собирающее.

Мы собираем котов, овощи, книги, листики, значки, встречи. Кто-то превращает их в коллекции, кто-то в истории.

Это потлач, обязующая растрата. Незнакомец показывает, что собрал корзину грибов. Тебе тут же хочется собрать две. Юный прозаик сообщает, что в журнале «Огни Кузбасса» у него вышел рассказ. Ты сразу мечтаешь о повести в «Новом мире». Обзавидоваться, превзойти и растратиться. Растратиться здесь самое важное, нужно обязательно вернуться к нулю. Без воровства собирать тот же металл совершенно невыгодно, всё дело в том густом чувстве, с которым видишь, как за домом растёт твоя, только твоя куча.

Критика тоже об этом. Критик ищет, а затем без спроса раздаёт своё мнение о чужом тексте. Часто, как в настоящем потлаче, с целью убить. Самое интересное в критике это обнаруживать швы, замечать нестыковки, распознавать детали. При работе с текстом ты всё равно что роешься в теле или траве. Трата критика всегда радикальна, он отдаёт больше, чем способен взять. Он агент энтропии, подбирала. На днях Виктору Топорову было восемьдесят. И что? И кто? Но так и должно быть: собранное расточается, собиравший уходит. Предназначение кучи состоит в том, чтобы осыпаться.

Собирайте, друзья. Растрачивайте и собирайте.

Рецензия на книгу Азамата Габуева «Мало кто знает, но не секрет».

Наконец что-то интересное.

В середине августа есть дни, когда кажется, что отныне всё будет вечным. Это небо, этот стрекот в прямой траве… Как на дно светлого-светлого океана падает тихий дождь из чешуек. Ветра нет, и берёзы словно истирают самих себя, медленно исчезают от макушки до корня. Над распушившимся иван-чаем застыли стрекозы. Воинственный золотарник и тот смирился. Ничего не движется. Ничего и нет. Лишь верхние ноты солнца да терпкий запах нагретой земли. Такой неизбежный, такой несбыточный аромат. Если бы тело человека пахло как сухой берёзовый лист, смерть была бы не так страшна.

Рецензия на монографию Павла Хазанова «Россия, которую мы потеряли».

Конечно, Лимонов не был великим писателем. И великим человеком тоже.
 
Но почему он тогда так привлекателен? Причём для самых разных слоёв, настроений. Космополиты не замечают его имперские вещи, последовательный Донбасс. Патриотам безразлично, что в «Дневнике неудачника» автогерой заводит в себя чужой член. Да, не только в «Эдичке». Там везде.
 
В общем, читали на Западе. Возможно, в Кремле.
 
Единственным, кто отказывал Лимонову в милости, был обыватель. Для него писатель остался порнушником, крикуном, провокатором. Дед чудит — заключали по сходству своей семьи. Причём не любил Лимонова именно что российский простолюдин, документальный роман Каррера разошёлся по миру колоссальными тиражами.
 
Вроде бы ясно: в Лимонове раздражало дерзание, отказ от салтовской судьбы.
 
Но вдруг причина иная?
 
Ведь обывателю неинтересно читать про самого себя.
 
Ну вы хватили! Это Лимонов-то обыватель?!
 
Давайте доскажем.
 
Обыватель — это человек, чьи устремления не выходят за круг повседневных забот (как у автора этих строк). В Лимонове несомненно желание нарушить границу. Он очень много об этом писал, поэтому начал шить брюки и создал НБП. Он был неусидчив, драчлив. В Москве не придумал ничего лучше, чем попытаться убить Губанова. В эмиграции ничего другого, чем гомосексуальные этюды. Такой же этюд был в России — Стратегия 31.
 
Когда в позднем интервью Собчак указала на громкий перстень Лимонова, дескать, ну это же буржуазно, не вельможа ли вы, Эдуард, писатель взорвался и стал кричать, что этот перстень ему прямо на разъезжей дороге подарил какой-то среднеазиатский бандит.
 
Я подлинный, настоящий. Вот что всё время доказывал Лимонов.
 
Ещё позже Дудь напрямую спросил: «Отсасывали ли вы бездомному афроамериканцу?». Глупый вопрос, но ответить на него можно ещё глупее. Лимонов вот сорвался, хотя стоило остаться хладнокровным: «Да, отсасывал». И на уточнение о том, как оно, пояснить: «Как проглотить фонтан».
 
И было бы ясно, что Лимонов в том песке не дарил свою любовь, что ему просто наплевать, что о нём подумают и как его назовут.
 
Как известно, аутентичным невозможно быть, к этому можно только стремиться. Подлинность длится ровно столько, сколько ты спрашиваешь о ней.
 
Лимонов не был настоящим, так как не сомневался в себе. Он презирал всю эту сопливую археологию и бросался с кулаками на каждого, кто подводил его под вопрос. Самая его смешная, неудачная книга — жёлтая, как цитрус, «Титаны». Там Лимонов соизмеряет биографии великих, взвешивая через них себя. Ну да, Маркс там, Ницше и вот Лимонов. Знавший писателя Летов сказал, что это «человек с комплексом Юкио Мисимы», только «ненастоящий, ненатуральный».
 
Так и есть.
 
Но как же войны, тюрьма?
 
Всего Лимонов отсидел два с небольшим — больше можно получить за кражу мёда. Как он два месяца воевал в горах Сербской Краины неизвестно. По его словам, ему было стыдно фотографироваться рядом с полевыми командирами. Известный скромняга.
 
Чуть-чуть побывать на войне, чуть-чуть пообщаться с великими. Это всё вполне применимо к себе, об этом думаешь перед сном.
 
Обыватель же любит истории о тех, кем ему никогда не стать. О магах, шпионах, звёздах, маньяках, принцессах, политиках, и равнодушен к тем, кто подколдовывает по вечерам. Для обывателя очевидно, что Лимонов играет, и эта игра ему совершенно неинтересна. Напротив, для западной домохозяйки Лимонов может быть возбуждающ — ах, это же русский, фашист, коммунист, от него надо чего-нибудь ждать! Ну как, дождались?
 
Причём это всё искренне. Изображать кого-то можно с полным самозабвением.
 
По этой же причине Лимонов кумир играющей публики. Его сладко напяливать на себя: я тоже ходил с камерой по войне, тоже трахал графиню. Кем сегодня нарядимся? Лимоновым! И не видно, что тот сам наряженный. Это всё не в укор Эдуарду, скорее про его культ. Лимонов привлекает тех, кто не хочет быть обывателем, но не может стать героем. Разумеется, только в том смысле, что перестать зависеть от внешних суждений, лишь самому сомневаться в себе.

Разбор романа «Сверхдержава» Сергея Дедовича.

Поговорим о том, почему независимая литература от крафтовых издательств редко бывает хорошей.

Оказывается, завершился второй сезон эмигрантской литературной премии «Дар».
 
Уже говорилось, что смысл этого проекта в попытке сделать русский язык языком русофобского общения, не всем удобно подвывать на грае, грае, воропае.
 
В этом сезоне премия не смогла обеспечить критическое сопровождение, поэтому запустила проект «Слово Клоду», где финалистов оценивала дегенеративная языковая модель. Впрочем, особой разницы с иными критиками как будто и нет:
 

Россия в романе — не страна, а судьба. Не географическое пространство, а экзистенциальная ловушка. Можно уехать из России, но нельзя уехать от России.

 
Как-то так и представляется либеральный лимб. Над полем с незрелой сурепкой бесконечное серое небо, откуда безостановочно льётся: «Можно перестать быть русским, но перестать быть русским — это так по-русски». И так целую вечность врачуют невроз, покуда преисполнившийся носитель не падает в сидерат.
 
Затею с нейросетью придумал культуролог Михаил Эпштейн (1950). Читая его неубедительное теоретическое введение, понимаешь, насколько же дремуче выглядит эта литературная институция, буквально какие-то 1970-е, когда чемоданы паковали словно бы носители истины. У современной эмиграции та же уверенность (без неё, пожалуй, нечего делать вовне), но подкрепить её можно разве что активированным углём. Как ни крути, Солженицын был куда могущественнее Грибачёва, не говоря уже о том, насколько Бунин превосходил всех. Впервые в отечественной истории оставшиеся умнее, радикальнее, свободнее, талантливее отбывших. Критика от нейросети — это же такой жест молодящегося старика, дескать, и мы не чужды стране пиздюшачей удали, приходи к нам играть! Нет, седовласые, приберегите свои флоппи-диски для людей с прорезью.
 
В качестве подтверждения пришлось прочитать пару финалистов.
 
Вот «Шатц», дебютный роман Юрия Троицкого.
 
Если писать рецензию на эту книгу от «Freedom Letters», назвать её следовало «Кац, Шац, Альбац». Увы, критиковать здесь сложно в силу типичности материала. В России в год выходит два-три десятка романов той же тематики, того же языка, той же компоновки. Троицкий написал то же самое, что и здесь, только хуже. Речь опять о скачкообразном, с детства, взрослении через набор инициатических ситуаций, о сентиментально-криминальных воспоминаниях, сдобренных банальными культурологическими обобщениями. Между кадрами нет хотя бы простенькой склейки, повествование может прыгать через десятилетия, что сразу же делает роман легче кленовой семечки. Переходы, связочки — это ведь сложнее всего, нужно как-то заставить двигаться руки и ноги, мало пришить их к туловищу. Причём этот штрихпунктирный кадавр даже мошеннические схемы толком не описывает. Вот герой устраивается юристом в подставную фирму, и кажется, что сейчас-то тебе поведают как проводят миллионы, но — хоп! — герой уже в оперчасти Бутырки, где его вербует представитель ФСБ.
 
Начинается идеология. Она не в ФСБ, конечно:
 

Валяясь на растянутых пружинах вонючих тюремных шконок, мы часто обсуждали, как происходит вербовка.

 
У тюремных шконок нет пружин. Основание ячеистое, из сварных полос. И сразу понятно, что автор придумывает, причём придумывает незамутненно, даже не допуская мысли, что реальность может быть чуть другой. Поэтому и свадебка в романе пьяная, и рабочий человек показан ущербным, и российская ракета в финале делает пожежу, всё, абсолютно всё объясняется этими «пружинами вонючих тюремных шконок». Не в том дело, что Троицкий не проминал — это не нужно, он попросту не интересовался, покорно шёл за стереотипом, ведь «Дар» и тем более «Freedom Letters» отбирают послушную, предсказуемую литературу.
 
Спустите воздух из велосипедного колеса — таков запах их прозы:

На мой жесткий диск записывались неудаляемые алгоритмы неполноценности.

 
Дышите полной грудью, друзья. Лучший дар писателя — это свобода письма.

Рецензия на сборник Марии Нырковой «Яблоки и змеи».

Сегодняшняя добыча.

Сообщество «Большой проигрыватель» попросило посудить финал фантастического конкурса. Прокомментировал двенадцать рассказов.

Рецензия на роман Светланы Тюльбашевой «Проклятая земля».