На премии Катаева победил рассказ Яны Вагнер. Это вызвало брожение в писательской среде, особенно среди тех областников, которые выступают за чистоту творчества. Ведь Вагнер написала свои «30-70» с использованием нейросети.

Неудачники часто объясняют свой проигрыш тем, что они «настоящие», то есть предпочли благородное естественное состояние, тогда как преуспевшие испорчены искусственными посредниками: рекламой, издателями, редакторами, ну и вот теперь нейросетями. Но Вагнер не списывала свой рассказ. Нейросеть в нём действующее лицо и выполняет роль соавтора, который комментирует процесс творения. За что и нужно критиковать: соавторская потенция у нейросети отсутствует, в рамках рассказа это только поисковые запросы о том, как себя ощущаешь при определённой температуре. То есть машина лишена нарративной ответственности и лишь безлично констатирует текст. Чуть-чуть поднапрягшись, можно было превратить нейросеть в аналог античного хора, который бы структурировал сценическое пространство и выражал бы реакцию зрителей. То есть техническое ограничение модели могло стать художественным приёмом, но Вагнер писала под весьма примитивный издательский промпт.

Рассказ вышел в тематическом сборнике «Механическое вмешательство» — чудовищном даже по меркам «Альпины». Каждый её коллективный сборник напоминает обворованные антресоли. Это натурально чьи-то старые лыжи, подарки свекрови, ракушки с Азовского моря, прохудившийся валенок… для этих книг писатели жертвуют ненужное, ну или пишут что-то напрочь лишённое вкуса. То ли «Механическое вмешательство» было поражено скрап-кодом, то ли авторы решили отомстить теснящим их нейронкам, но получившиеся рассказы напоминают сырьё для генерации. А то и де.

Плох ли сам по себе рассказ Вагнер? Нет. Это увлекательный, довольно подвижный триллер, который при полном отсутствии декораций как следует вкладывается в язык. В скелетированной прозе действие содержится в диалоге, но вести его между двумя противоположными позициями (замерзающим Петербургом и выгорающим Мельбурном) довольно просто. Географический и температурный контраст берёт на себя основную часть драмы, из-за чего переток эмоций тоже выглядит предсказуемо. Яна Вагнер работает по дающей схеме, которая вновь принесла ей успех, но на месте лучшего рассказа сезона всё-таки хочется увидеть вещь, свободную от алгоритмов. Тем более они вполне человеческого происхождения.

Победа такого текста на премии — это дань моде на технологический фетишизм, где сам факт использования нейросети важнее того, что именно с её помощью было сказано.

О новом рассказе Эдуарда Веркина «Румшпрунга». На удивление неудачный текст.

​​У Александра Шантаева наконец-то вышел “роман” «Станция». Довелось поработать с ним ещё в рукописи и теперь советую приобрести в бумаге. Но, кажется, издательская аннотация не совсем верно передаёт настроение книги. Будто вот опять из окна смотрят на неприветливый российский простор. Всё-таки “роман” поступает иначе. В нём и правда есть наблюдение, но без разотождествления с объектом, в общей нашей судьбе. Поэтому книга крайне тяжёлая. При этом основополагающая. Ведь есть книги хорошие, отличные, плохие, а есть — основополагающие. Они соотносят с собой остальную прозу. И необязательно в главном. Чаще даже по мелочам.

Пример.

На днях читал «Самую страшную книгу» в многолетней попытке найти в ней хоть что-то пугающее. После очередного бездарного рассказа на ум пришла «Станция», вещь вроде бы далёкая от хоррора. Есть в ней такой эпизод:

Надавил плечом на железную дверь в притвор: сквозь запотевшие очки (в помещении пар от больших ёмкостей на железной печи, в которых что-то кипит), разглядел кучку женщин в платках, по-послушечьи тесно стягивающих головы. Как на подбор немолоды, некрасивы, унылы, — оранжевые тыквенные ломти в руках: почти синхронно откусывают и жуют; поклонился и попятился обратно…

Абсолютная жуть! Здесь запечатлено что-то не предназначающееся, какое-то ритуальное угасание. Помещение в пару, старые некрасивые женщины жуют ломти тыкв… Так мог бы снять православный Дэвид Линч. Культовая была бы сцена. У Шантаева много такого, чему можно только поклониться и попятиться.

Писал о «Станции» рецензию. Искали ей издателя здесь. Теперь зовём читателя.

Ну а писателям напоминаю: присылайте рукописи. За тексты, в которых не сомневаюсь, всегда готов попросить на канале.

«Большую книгу» взял Эдуард Веркин с «Сорокой на виселице». Событие радостное. Лучший на данный момент российский писатель получил признание институции, которая долго не хотела меняться вслед за страной. Но даже «БК» наконец-то разнесла художественную и документальную прозу. Во второй номинации победила Зоя Богуславская, чей габитус важен для московских гостиных, где в генетической поруке всё ещё заседают товарищи. Это тоже пройдёт — самоназначенные хранители русской культуры эпохи дефицита постепенно уступят место тем, кто выработал себя в конкурентной борьбе.

Веркин здесь, конечно, чужак. Свои — творцы вроде Баснер, этот пугающий тонкий клон Славниковой, «подающая» «надежды» «молодёжь» типа Богдановой и Шипиловой, заслуженные ветераны обкома (Кучерская). Всё это несерьёзно, всё это вообще не имеет смысла, когда главный вопрос в том, почему так обошлись с Барсиком? Здорово, что система не смогла проигнорировать чужака — не намеренного маргинала, которому можно немножечко потрафить, а человека сбоку, со стороны, с заунывным флегматичным голосом. Чем больше будет существовать таких независимых точек притяжения, тем скорее выправится наше искажённое гравитационное поле, в котором звёзды могут вращаться вокруг планет и даже космического мусора.

Пишите, боритесь, создавайте собственные каналы социализации, прокладывайте личную инфраструктуру, включайтесь в имеющуюся. Веркина затащили поклонники, с которыми нельзя было не считаться, вот есть такой феномен — рассмотрите его, и даже Шемякин суд не смог бы сделать выбор в пользу Шипиловой. А если нет мочи сражаться, то хотя бы дрыгайтесь, трепыхайтесь. Сила лягушачьих лапок по-прежнему недооценена.

Рубрика «ЖПТ: Жизнь промптовых творцов».

В «Литературной газете» вышла нейросетевая рецензия критика Дениса Ковалёва на роман «Седна». Роман плохой, рецензия ещё хуже. Улики всё те же:

Это не просто дорожные заметки, а глубокое погружение в собственную душу…

Героиня бежит на Север не за экзотикой, а от фантомных болей ожога и душевной пустоты

Скандинавские мифы — не декорация, а живая кровь повествования.

Ну и так далее. Обилие противительных конструкций с напыщенными эпитетами как всегда выдаёт нейронку:

Книга убеждает: настоящее исцеление рождается не в бегстве от боли, а в её проживании лицом к лицу с вечным льдом, который учит не «находить», а заново собирать себя из осколков, как мозаику, под полярным рассветом.

Из любопытства нашёл ещё одну рецензию Ковалёва, теперь уже на книгу «Мертвые принцы». Текст выложил издательский дом «Перископ-Волга». Там всё то же, но зацепило, что рецензию у себя на странице закрепил благодарный автор романа. Честно говоря, на этом моменте Ковалёв стал неприятен. Он обманул писателя, который принял безразличие машины за интерес к своему творчеству. Рецензия ценна тем, что живой человек сожительствовал с твоим текстом, истратил на него что-то кроме нагревшейся оперативки. Хвалили при этом или ругали не так важно. Главное, прикоснулись.

Подлог Ковалёва разрушил эту интимность. Он обманул в малом, что куда хуже, чем обмануть в большом — слишком уж незначима прибыль, в таком жульничестве просто нет смысла, а значит, оно распространяется на все повседневные отношения, что искажает мир сильнее, нежели вселенская ложь. Чем дальше заходит прогресс, тем изощрённее он подрывает самые простые вещи — объятия, улыбку, слова поддержки.

На этом можно было бы закончить, но кое-что не давало покоя. У Ковалёва не нашлось ни фотографии, ни даже своей странички. Зато поиск выдал рецензии с некоего «Литературного радара». На портале в том числе публикуется Максим Замшев, главред «Литературной газеты», соседство с которым, видимо, и привело Ковалёва на страницы «Литературки». У Замшева, как и вообще на «Лит-радаре», выложены настоящие рецензии, то есть дело лишь в самом Ковалёве. «В погоне за дивноглазым», «День тишины», «Бумажный кораблик» — машинный текст восхищался малоизвестными книгами, прослезившиеся авторы прикалывали рецензии над изголовьем... Без боли в сердце читать невозможно: вот пожилой автор радуется рецензии от Дениса Ковалёва, а вот это нейрохрючево от обманщика.

Критик работает редактором в питерском издательстве «Четыре». В 2021 году он также заказывал там печать своей «книги о семье». Возможно, это была самореклама: «Четыре» относятся к тем компаниям, которые за деньги автора выпускают малотиражную литературу, в том числе родословные. На прямой запрос издательство не ответило: я так и не узнал, кто такой Денис Ковалёв, и чем сущность отличается от своей чтойности.

Разгадка, вероятно, проста: изначальная «Седна», да и остальные книги, на которые критик Денис Ковалёв составлял нейросетевые отзывы, выходили в издательстве «Четыре». Судя по всему, заказать рецензию — это платная возможность, то есть издательство напрягало нейросеть ещё и за плату. Ненадлежащее оказание услуг? Или киберпанк, который мы заслужили? У критика даже нашлось рабочее мыло, но, если написать на него, скорее всего начнётся фантастический нуар в духе Филипа Дика, а мечтать всё же хочется о чём-то более приятном.

Не знаю, существует ли в действительности Денис Ковалёв, но сегодня мы точно чуть глубже провалились в тот сон, из которого однажды не выберемся.

О сборнике «Душа-ветошь» Анны Кузнецовой. Профессиональная питерская чернуха пытается завлечь блёрбами, но они, как водятся, врут.

Опубликовать рецензию на большой площадке не получилось, поэтому выкладываю самостоятельно. Более напыщенной и бездарной книги трудно себе представить — это худшая биография, что я когда-либо читал.

Разбор одного крайне нелепого рассказа из «Самой страшной книги 2026».

Можно не верить в террор гнидогадоидов, но список десяти главных российских писателей ХХI в. от «Афиши» показывает, как иго обсасывает мозжечок.

1-2. Оксана Васякина.
1-2. Евгений Водолазкин.
3. Алексей Сальников.
4-5. Вера Богданова.
4-5. Евгения Некрасова.
6. Алексей Поляринов.
7-8. Дмитрий Данилов.
7-8. Татьяна Замировская.
9-10. Шамиль Идиатуллин.
9-10. Анна Старобинец.

Каким образом пятнадцать экспертов избрали «самых значимых на их взгляд авторов, дебютировавших в прозе не раньше 2001 года»? Критерия не представлено, то есть соображения выданы на глазок, по личным пристрастиям и мотивам. Результат понятен. Ведь эксперты ожидаемо прогрессивны, а градус некоторых столь высок, что образует ортогональные (по отношению к литературным достоинствам) убеждения.

Так-то «Афиша» в своём праве. Есть деньги, есть площадка, есть филиал дискурса, для которого всегда найдётся обслуга. Просто не нужно называть каноном клановые хотелки. Для этого, вообще-то, существует слово гешефт. Интеллектуалы и правда вырабатывают канон, но, как показал социолог литературы Моретти, эта стратификация куда демократичнее и справедливее, чем принято считать. Обычно она имеет дело с каким-то читательским феноменом, закрепляет уже отозвавшееся.

Поэтому странно, что в десятке нет Захара Прилепина, даже при отрицательной оценке не теряющего литературной значимости. Прилепин хочет править телегой, которая за сто лет колдобин погнула все оси и наконец-то решила поехать по более ровной дороге, а он пытается не дать свернуть под предлогом что ну величественно же тряслись. Причём его апроприация именно литературная, в прозе он ловко перепрошивает номинально «русские» концепты. Но вместо Прилепина вменяют немасштабируемую Богданову, которая даже травмой воспользовалась на пару лет позже Старобинец. Примечательно, что Богданову для списка охарактеризовала Наталья Ломыкина, критик, у которого спрашивать нужно не о литературе, а о том, что лучше — «DeepSeek» или всё-таки «ChatGPT»?

Террор гнидогадоидов заключается в затруднённой социализации текстов, в забивании кровеносной системы тромбами от ненужного обсуждения плохих вещей вроде романов Поляринова. У российской литературы довольно ограниченные ресурсы, и, если израсходовать премии и площадки на второстепенные тексты, одно лишь это остановит приток новых талантов. Нет зловещих фигур в капюшонах. Есть те, кто мусорит. Очень сильно захламлён тон обсуждения, не подготовленный к явлению автора с принципиально другой предысторией. Причина? Согласно лору гнидогадоид «абсолютно лишен гуманистических начал».

Так каких литераторов можно назвать главными для XXI века? Ответ пока вряд ли возможен. Вероятно, говорить можно только о ретроактивных писателях, которые всё ещё закрывают ХХ век, либо о писателях межсезонья. Даже выбивающийся из списка Данилов, один из немногих наших хитрых писателей, тоже кажется межсезонщиком, но, в отличие от тех, кто глупо перетаптывается на месте, Данилов вполне осознанно смотрит в окно перед наступлением нового тайма. Полу-буддистская стратегия выглядит прикольно, что и нужно учитывать при внесении в «главные» списки. А каков существенный вклад того же Сальникова? Или отличного писателя Водолазкина? Идиатуллина? Какая за ними концептуальная важность? Наверное, что-то придумать можно, но вряд ли это будет убедительно. Есть писатели, которые просто заполняют время, и это не делает их плохими. Ведь после них приходят те, кто иначе крепит основы.

Кого ждём?

Ждём, что неуравновешенный Илья Рисонин не сожжёт хотя бы один свой роман, ждём любовную лирику взрослого уже Серенкова, ждём ещё одну необычную антропологию от Алексея Конакова, ждём всех смелых и посторонних, а Васякину с Богдановой не ждём — им, на самом-то деле, место в телеге с Прилепиным, трястись по старым дорогам.

В русской литературе случилась схватка двух ёкодзун: на список главных писателей ХХI века от «Афиши» был составлен такой же список от «Союза 24 февраля» и так вот сразу не понять, чей хуже.

Захар Прилепин
Павел Крусанов
Даниэль Орлов
Сергей Носов
Михаил Елизаров
Герман Садулаев
Андрей Рубанов
Александр Пелевин
Михаил Тарковский
Александр Проханов
Алексей Иванов
Дмитрий Филиппов
Леонид Юзефович
Дмитрий Данилов
Александр Мелихов
Эдуард Веркин

Список иерархичный, места в нём распределены по количеству голосов от экспертов, разделяющих «взгляды на синтез качества прозы и ответственности художника за слово».

Интересно, что в «золотой стандарт современной литературы», составленный в том числе участниками патриотического движения литераторов «Союз 24 февраля», вошли, гм… все — вот правда все! — писатели этого самого объединения. За исключением критиков и поэтов, все прозаики-февралисты попали в список! В свете этого обстоятельства утверждение, что в основе списка лежал «отказ от кружковщины» звучит довольно пугающе. Что же в таком случае кружковщина?

Вот, например, писатель Даниэль Орлов. Выше всяких похвал, что он занят затратным, тяжёлым, изматывающим трудом, но как же плохо что его проза занята тем же самым! Лучше быть избитым мешком с отрубями, чем прочитать хотя бы один роман Орлова. Это кондовые, пестрядинные тексты. Тот же роман-прозрение «Чеснок» имеет такой душок, что от вас потом будут шарахаться люди в автобусе:

И я раззадорил себя. Распалил. Обманул. И семя мое, не встретив горечи и горячей соли лона, как несчастливая молока опоздавшего на нерест хариуса, поплыло к Байдаракской губе.

Если вы мучаетесь над названием для телеграм-канала, обязательно назовите его «Несчастливая молока»! Лучше просто нельзя! Ну в самом деле, какой Юзефович (13 место), какой Иванов (11 место), какой Веркин (16 место) когда есть Даниэль Орлов (3 место)!?

К сожалению, в русской литературе не существует институции, над списком которой спорили бы, а не смеялись. Ещё хуже, что участники так и не обнародовали критерий, по которому составляют свои иерархии. «Синтез качества прозы и ответственности художника за слово» прочитывается как «чтобы автор был патриот, но писал не слишком говёно». У «Афиши» примерно то же самое: «чтобы автор был не патриот, а писать можно говёно».

И когда завершится это майское басё — неизвестно.

Публицистика «Марш, марш правой!» (2011) Германа Садулаева ожидаемо оказалась похожа на сборник от современного украинского националиста, ну или деколонизаторки с кольцом в носу, что зачастую одно и то же.

Начинает Садулаев с того, что войну 2008 года развязали осетины («именно осетины 6 августа атаковали позиции грузинского спецназа»), хотя даже евросоюзовская комиссия Хайди Тальявини возложила ответственность на Грузию.

С ужимками, прикрываясь чужими данными, Садулаев пишет:

Выходит, русские и в Чечне не научились воевать. Зато воевать научились чеченцы.

И тут же говорит «почему»:

К сожалению, наша российская армия строится как раз по противоположному принципу — сломать, унизить, растоптать человека.

Получившееся «бессмысленное существо» нужно для применения «против собственного народа»:

Тогда, конечно, лучше иметь толпы затравленных солдат, доведённых до полуживотного состояния, но автоматически следующих приказам.

Далее Садулаев утверждает, что терроризм на Кавказе породила Россия, так как объявила по государственному организованным сепаратистам не полагающуюся им войну, а потестарную КТО, что и вынудило их ответить террором:

Действие равно противодействию. Вы хотели терроризма — вы его получили. Через год-два после начала боевых действий акцент тактики Сопротивления сместился именно в сторону террористических актов.

Если что, режим КТО был объявлен Ельциным только в 1999 году, а теракты со стороны «Сопротивления» почему-то случались в 1996 году (Кизляр), в 1997 (Армавир), ну и вроде в Будённовске (1995) что-то было. Как так — непонятно.

Самой лютой является статья «HASTA SIEMPRE, НАТАША!», посвящённая убитой в 2009 году Наталье Эстемировой. Похитили её в Грозном, но автор почему-то обращается к «русским националистам», хотя они имеют такое же отношение к убийству Эстемировой, как Садулаев к литературе.

Попы ваши, правильные попы, православные, кадилом махали, жерла пушек благословляли, а потом из тех пушек — смерть.

<…>

Под Шали психиатрическая больница была, там больные жили, блаженные. И все русские. Русские бомбы, с православными благословениями, больницу ту разнесли.

Знакомо, не правда ли?

События в Чечне писатель называет «полной российской оккупацией» и, хотя ритуально проклинает чеченских националистов, уважает их за то, что «сражались за свои идеи и умерли с оружием в руках». По такой логике можно ценить и дивизии СС. Впрочем, Садулаев находит отраду даже в терактах человеконенавистников:

Разве что чисто случайно, когда пьяный майор Евсюков, зайдя в супермаркет за гондонами к чаю, расстреляет с десяток баранов. В смысле, граждан России. Обычных, как ты. Босяков.

Тоже примечательно:

У вас главные, Президент да Премьер, вы их сами выбрали, и нет-нет да и подлижетесь: возрождение, мол, имперскости. Русский мир. <…> А главным вашим плевать на русских. На всех плевать.

Ныне Герман Садулаев один из основателей «Союза 24 февраля» и сторонник всего того, из-за чего раньше у него взбрыкивали кишки. Люди меняются? Но летом 2025 Садулаев считал свой сборник вполне актуальным. Что гораздо интереснее обличения ещё одного оборотня (к тому же слишком корпулентного, чтобы вновь перекинуться через нож).

В эпистеме, сложившейся к исходу нулевых, статус публичного интеллектуала напрямую зависел от степени его оппозиционности. Это была эпоха бессовестного символического накопления. Доверять публицистам той поры — примерно как доверять дельцам, сделавшим капиталы на залоговых аукционах. С 2014 начался разрыв. Старая система высказываний перестала быть продуктивной: критику как источник легитимности заменила такая же безнравственная лояльность. Поэтому на обочине дискурса по-прежнему остались личности вроде Лимонова. А вот Садулаевым вообще не пришлось меняться. Они сохранили верность логике символического рынка, где правдой считается то, что конвертируется во власть в текущий момент.

Но есть и хорошие новости. За пятнадцать лет сборник Садулаева оказался настолько никому не нужным, что его даже не выложили в Сеть. Лучшая оценка всему написанному.

В последнем тексте этого года постарался кратко собрать мою убеждённость по поводу русской литературы, благо «Литературная газета» предложила прокомментировать список главных писателей от «Союза 24 февраля». Вместо критики фамилий попытался дать сущностные возражения.

Они сводятся к следующему.

1. Представленный список налагает на литературу телеологические (целенаправленные) обязательства, хотя она таковых не имеет. Литература, если что, может быть любой.
2. Список провиденциалистский, он задним числом приписывает номинантам единую и «правильную» позицию по отношению к событиям, которые в момент их развития были неочевидны и воспринимались некоторыми авторами иначе.
3. Преждевременно определять значимость современной литературы относительно исторического события, так как оно находится в развитии и неизвестно чем кончится.
4. Данная иерархия просто вертикалит рукопожатия. Даже если это кажется предпочтительнее ладошек оппонентов, такая субординация всё равно уязвима, так как у неё нет прочных оснований.
5. Поэтому на данном этапе необходимо строить сеть. Если будет взращена литературная экосистема, то ей окажется не страшен любой поворот истории, она воспроизведёт сама себя, пока поверженная иерархия будет валяться в пыли и опять клясть либералов.

Все мои потуги сводятся к довольно простой вещи — нужно проложить собственную инфраструктуру, по которой будут свободно циркулировать тексты с иной предысторией. Потихоньку процесс идёт. Всегда радостно видеть в комментариях владельцев небольших каналов или знать, что есть политичный «RUINAISSANCE», эстетская «Silene Noctiflora» и совсем коленочный «Томьиздат». Всё правильно: нужно складывать аудитории и авторитет, без которых не обеспечить доступ читателя к иным текстам. Буквально вчера довелось прочитать рассказы молодой писательницы, которая, вероятно, изобрела собственный поджанр — фантастическую историю философии, где на мышление Спинозы влияют щупальца осьминога, а Аристотель переходит от наблюдений к опыту из-за инопланетной эпифании. Разумеется, печатать её не хотят. Зачем нам такое? Есть же про травму и про Родину тоже есть!

После создания минимальной инфраструктуры можно заняться возгонкой дискурса. Премиальную литературу часто называют бездарной, но я таковой почти не встречал — напротив, это умело написанные тексты, очень техничные, порой даже мастерские. Просто это продукт исчерпанной системы высказываний. Сам генез этих писателей похож на сок из выжатой тряпки, что-то сто раз перекрученное, серое… Я даже попал из-за этого в одну временную петлю: где-то раз в год я пытаюсь вспомнить о чём был роман «Матисс» Иличевского («Русский Букер» 2007). Не помню вообще ничего, не помню даже того, что читал об этом романе! Смотрю аннотацию: «развороченный быт перестроечной и постперестроечной Москвы, подмосковных городов и поселков, а также — Кавказ, Каспий, Средняя Полоса России...». И понимаю природу своего забытья — это ведь идеальный премиальный ур-текст, эталон всех этих жёванных воспоминаний ни о чём. Прошло почти двадцать лет, но всё осталось по-прежнему! В этом году «Средняя продолжительность жизни» была о том же самом развороченном быте! В следующем опять что-нибудь развальцуют! Они до всех доберутся!

Через инфраструктуру возможен побег из петли, подготовка другой литературы. Нужно обратиться к Писемскому, к онтологическому повороту в антропологии, к тёмному просвещению, к низкому, жанровому, да к чему угодно, лишь бы наработать иное смысловое поле, в игре с которым только и возможно найти необходимые современникам обобщения.

Для литературы нужна среда, для среды нужна инфраструктура, для инфраструктуры нужно вваливать.

Конечно, хорошо бы сразу забороть монополию, переучредить премии, ну или хотя бы открыть гениального автора, но пока этого не произошло было бы неплохо укрепить основания таких надежд.

Об этом и получилась статья:

В «Кадише» Аллена Гинзберга, неучтивой поэме, посвящённой умершей матери, есть строка, где родительница сравнивается со старой пожарной лестницей. Смелая и при этом знакомая поэтика. Спустя полвека, на перекладных, она добралась до нас через Оксану Васякину. В литературе интересен первый, тот, кто придумал и при этом понял смысл открытия, остальной послед лишён силы и важен только для тех, кто его принимал.

Успех Васякиной связан с тем, что она писала для сообщества, которое в любом случае потребило бы её тексты. Чем заряженнее такое сообщество, чем влиятельнее его перекрывает палец, тем мощнее напор. С учётом прогрессистского настроя «руки» струя получилась острой. Поэтому за Васякиной нет очень важного ощущения прореза, пролома чего-то сопротивляющегося, не готового к явлению нового — наоборот, встречная готовность. Наверное, осознавать это неприятно, из-за чего, по идее, Васякину должна бодрить критика, придающая её текстам то, чего они лишены. Не зря в «Эти люди не знали моего отца» поэтесса столь яростно настаивала на отчуждённости даже среди своих. Довольно смешной маркетинг.

Новый сборник Васякиной называется «Такого света в мире не было до появления N.». Сразу понятно, что это тональность старого разговора. Ещё в трилогии Васякина пыталась повторить успех своего первого предложения:

Свет был хороший, и ветра не было. Свет был, как в августе, золотой.

Шедевр. После такого не важно каков будет дальнейший текст, его понимание задано единственной строчкой. Свет был хороший — это как море было большим, то единственное, что можно и нужно сказать о свете, и тут же его удвоение августом. Попробуйте после «море было большим» добавить необходимое. Не получится.

С тех пор Васякина безуспешно пытается повторить свет. Искусство — это ведь и есть попытка повторить свет. Читаем в свежем сборнике:

Джинсовка хлопает на ветру, мотор гудит, слияние звука, запаха и розового закатного света баюкает. На розовый свет наступает темень сна.

И всё в таком духе. «Мне казалось, сквозь ее глаза цвета весеннего льда бьет свет». Очень русское чувство — осознание, что не можешь повторить. Тем не менее, Васякина продолжает пытаться, причём опять через сообщество, то есть теми же темами, взглядом, словами. Видна слабость стратегии: сообщество может исчерпаться и надоесть. К тому же оно всегда было опереточным, ненастоящим. Нельзя без усмешки воспринимать признания, что героиня в уме хранит взрывчатку:

для тайной террористической организации
в которой состоят женщины и дети борющиеся против патриархата

Человек из компашки Гинзберга совершил убийство, Керуак с Берроузом помогали заметать следы. Наказания в целом удалось избежать, но это определило разбег литературных заводил. То есть банда нарко-гомиков из Колумбийского университета изначально навела шороху. Вряд ли писателю так уж необходимо нечто подобное, но он точно не должен ограничиваться декларацией намерений, разыгранной на безопасной территории языка. Поразительно, что по отношению к Васякиной не замечают, что она стоит перед чертой, что она так и не отворила муравьиную калитку. Ну вот не пересекла писательница границу, не трансгрессировала как Поттер.

Из-за чего?

Наверное, дело опять в сообществе, тягу которого тяжело преодолеть. Это для всех так. Например, в умеренно националистической среде ценятся романы Дмитрия Конаныхина. Ему удобно говорить, что его поддушивают, не дают доступа к читателю, ведь реальной конкуренции романы Конаныхина не выдержат, потому что попросту плохо написаны.

Вот и Васякина осталась в границах ожиданий своей аудитории.

С другой стороны, отзвуки Васякиной уже можно повстречать в самых неожиданных местах. Например, в совершенно сетевой «Дурке» Гектора Шульца больной заявляет, что у него в трусах умерла юная волжская вобла. Наверное, так хотели высмеять. Хотя тем самым придали преступности, которой Васякиной всегда недоставало.

Свет был, как в детстве, утраченный.

Просчитались, но где?

Национальная партия Кореи была создана 31 августа 1945 года. Через некоторое время, видя, как советская администрация начинает устанавливать свою власть над Северной Кореей, руководство партии решило переименовать ее — видимо, чтобы новое название больше пришлось по душе советской администрации. Увы, оно было из серии «нарочно не придумаешь» — партию переименовали в «национал-социалистическую». По-видимому, никто просто не подумал, что такое называние будет вызывать у советских властей прямые ассоциации с партией Гитлера — хотя, казалось бы, со дня капитуляции Германии не прошло и полугода. Конечно, довольно быстро советская администрация отдала распоряжение о роспуске партии корейских «национал-социалистов».

Фёдор Тертицкий, «Ким Ир Сен: Вождь по воле случая».