Культура — это наработка компоста. В него закладывается разное знание, которое ворошат провидцы с вилами. Прежде необходимо напреть массу, а уже потом концептуализировать её во что-то великое.

Пример из сборника биокосмистов:

«Пусть сдыхают
Ассенизаторы быта —
Ими ли тронется
Будней серсо!?»

В 2001 г. «серсо» обессмертил филолог Фёдор Двинятин. В эфире «Что? Где? Когда?» на вопрос, что находится в чёрном ящике, он ответил: «Там — игра в серсо!». На это указывали просо, мясо и колесо. Но крупье объявил, что ящик пуст, ведь в русском языке нет четвёртого слова, которое бы оканчивалось на «со». Началась филологическая перепалка с оттенком шовинизма. Позже в журнале «Новая литература» вышла статья с разбором. Там же нашлось исконное русское «плёсо». Вспомни его Двинятин, и не было бы культуры! «Серсо», в которое так вцепился филолог, обладает нужной степенью шизанутости, его выкрикивают с безумными глазами и даже немного им потрясают.

Серсо!.. и в нашем компосте прибыло.

На днях Гоголю исполнилось 215 лет. Очень ночной был писатель, тёмный почти. Так никто ещё не смеялся — в смех Гоголя закралась метафизика, а ведь это смех ребёнка, открытый, простой смех. И в нём — такое. Брр.

К дате на «Снобе» вышел примечательный материал. Издание попросило высказаться о Гоголе современных писателей: Евгения Водолазкина, Леонида Юзефовича, Марину Степнову, Алексея Сальникова, Майю Кучерскую и… Веру Богданову.

Водолазкин написал замечательно и умно. Сразу видно — филолог. По Водолазкину Гоголь «наткнулся на какое-то доселе не известное месторождение слов», употребив их ради нездешнего дела. Какого — непонятно. Водолазкин тоже говорит про метафизику и незаметно длит давний гоголевский разлом по Розанову-Достоевскому, поддерживая второго. Причём вообще без имён, одним только подразумеванием. Классно. Всем бы так мочь.

У Юзефовича тоже всё хорошо. Он подметил неординарные вещи, но всё-таки решил оттолкнуться от личного — и это правильно, когда только что высказался специалист. Юзефович напомнил о сцене из «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». До Юзефовича не замечаешь её жути, как-то вот не задумываешься, а после… да. Пронимает. Писатель — это тот, кто видит привычное под неявным углом.

А вот Марина Степнова будто бы для LiveLib писала — «это какая-то магия!», «великий текст о по-настоящему великой любви»! Ну то есть опять раскрутилось губительное веретено, с которого слетела волшебная пряжа слов, опутавшая читателя незримыми нитями смысла!.. Рядом стоит Майя Кучерская, которая пересказала составные Гоголя, будто отвечала на уроке по анатомии. Паштет из образов и цитат может состряпать любой опытный литератор. Мазать такой — нехорошо.

Алексей Сальников тоже оттолкнулся от личного, но, если Юзефович великолепно представил один-единственный образ, Сальников начал долго и неинтересно перечислять, как важный гость за столом. Ему принадлежит самый долгий и скучный ответ. Окончания которого обычно ждут с тоской в глазах. Не исключение.

Вера Богданова зачем-то решила сдать ЕГЭ по литературе. Иначе лютые вики-пассажи не объяснить: «Мастер меткой сатиры: он высмеивал болезни общества и бюрократической системы, и его описания противоречий российской действительности того времени актуальны до сих пор». Словно переживая из-за банальностей, Богданова попыталась интеллектуализировать их суждениями барона Розена. Ну конечно, третьестепенный литератор Розен — первый, кто приходит на ум, когда тебя спрашивают о Гоголе! Это ж сколько пришлось гуглить, чтобы вообще о нём вспомнить!? И зачем? В рубрике спрашивали что понял ты сам, на силе воображения или ума. Зато Богдановой по традиции удались плотные синонимические ряды: «абсурд происходящего подчеркнут неопределенными словесными конструкциями, ничто не определено и не ясно».

Наличие среди гоголеведов Веры Богдановой навевает смутные воспоминания… Парты, манная каша… Ага! Это же задачка из детского сада или младшей школы: персик, мандарин, яблочко и… томат, и нужно на лишнее указать. Так вот, Богданова — это такой томат, который исключается из обзора простым логическим помыслом. Все остальные писатели — хороши они или нет — объективно находятся в первом эшелоне российской литературы, прославились, завоевали большие премии, имеют вес, соответствие, а Богданова — нет. У неё нет значимых литературных заслуг. Она ещё ничего не добилась и выглядит в списке лишней.

Вот что заставило обратить внимание на материал. Уж больно он характерный. Есть ломовые, взламывающие наст — Водолазкин, Юзефович; есть свадебный генерал — Сальников, позванный для внушительности стола; есть плескательницы словес — Кучерская и Степнова, которые в таком духе могли налить целый роман; ну и «молодой» «перспективный» «талант», должный олицетворять плюрализм и преемственность. Этакий «студент». Смешно? Не очень-то. Именно из таких студентов на кафедре потом берутся важные люди.

Всё ещё ждём Гоголя, который смог бы это тёмненько просмеять.

Задачка для писателя.

На первых страницах романа Захара Прилепина «Патологии» есть сцена, где малыш уплетает мороженое:

«Он раскрывает рот, чтобы сцапать последние, сладко размякшие, выдавленные из вафельного стаканчика сгустки мороженого».

Один непризнанный «гений» насчитал в предложении шесть ошибок. Четыре есть точно. А сколько ошибок насчитаете вы?

Философ-воровка без обеих стоп готовит побег мужа-поэта из лагеря — по вводной понятно, что речь о послереволюционной России. Опять у нас всё было раньше, но, если Жан Жене мог безбоязненно шалить в буржуазной Франции, советская власть не была настроена на игру. Перед расстрелом Евгения Ярославская-Маркон оставила автобиографические записки.

На момент казни Маркон не было и тридцати, а она успела лишиться ног, окончить философский факультет, посидеть и поворовать, выпустить подпольный тюремный листок «Урканская правда», побыть биокосмистом, выучить древнееврейский и заняться медиевистикой. Политически Маркон была левее левых эсеров, в том тёмном анархизме, который, по её словам, мог протянуть тонущему чекисту «руку для спасения», но и «пристрелить как собаку… когда он находится при исполнении служебных обязанностей». Маркон исповедовала идею «всеобщей безгрешности», которая была обыкновенным моральным релятивизмом и позволяла от души воровать. Так же легко Маркон нашла извечный революционный класс — бандитов, уркаганов, шпану — который потому прав, что никогда не может оказаться у власти. Воровская диалектика позволяла гнуть реальность как угодно. При лютом анархизме Маркон оправдывала рискующих жизнью барыг: «Спекулянт эпохи военного коммунизма это совсем не то, что какой-нибудь измельчавший потомок Ротшильда, жиреющий на готовом…». И тут же, сравнивая платные советские ночлежки с бесплатными ночлежками Ротшильдов: «Барон Ротшильд — вашу руку! — я вас не знаю, но право же вы порядочнее лицемерной сволочи из Моссовета! — вы гораздо порядочнее!».

Интересно сличить эти автобиографические установки с установками современного женского авто-письма.

Маркон начинает рассказ с обещания откровенно «”заснять” свою жизнь на бумаге», но пишет о себе как о персонаже, на отдалении не только сильных художественных средств, но и неизбежных констант эпохи. Чего только стоит: «мне пришлось ампутировать ступни обоих ног, — событие настолько для меня ничтожное, что я чуть было не забыла о нем упомянуть в своей автобиографии». Эксцентрика движет прозу Маркон. Когда горячая новость помогает распродать газеты, героиня восклицает: «Честь и слава хулиганам насилующим восьмидесятитрехлетних старух!..». Правда, знакомая провокативность? Маркон легко переходит от стихов к политическим и философским эссе; её бессюжетное странствие скреплено возвратными образами; героиня постоянно собирает себя из осколков воспоминаний и опыта; в я-рассказе не представляется возможным отделить подлинную Маркон от выдуманного персонажа. Будто бы вчера написанное, очень знакомое, недостоверное письмо.

Но Маркон прежде всего политический радикал, который готов заплатить жизнью за свои убеждения. Это осознанный маргинал, девиант. Она обрушивается на тех, кто только прикасается к волнующим их явлениям. Маркон называет это переодеванием, после которого принимают ванну. Что не позволяет провести линию к современному автописьму — оно всё о касаниях. Ему потому и не веришь, что где-то на подкорке осознаётся — как бы ни были черны дни, у автора всегда оставалась возможность омыться. Он мог всё легко отстирать. А верится только тем, кто ванну принять не мог.

Своя жизнь интересует Маркон куда меньше, чем эпоха. Она увлечена историей и, как бы ни отрицала, — метафизикой. Еврейку Маркон не волнует этничность. Не волнует женское и половое. Собственно, в автофикшне это и есть история (женское) и метафизика (половое). Неудивительно: интерес к телесности появляется в европейской литературе только после остановки больших нарративов. По Маркон как раз проходит этот разрыв — она не чужда быту и даже мещанству, но вынуждена выбрать гибель в силу колоссальных жёстких детерминант. Революция! Как же её ослушаться? Будь предсмертная записка длиннее, это была бы важная системная трещина — выбор общего вместо частного. Тогда как современное авто-письмо пытается утвердить частное в качестве общего.

Такой вот «мягкий и вкусный санный путь». Пройти по нему опасно, ознакомиться — в самый раз.

Разбор «Кто-то плачет всю ночь за стеною» Александра Ермолаева. Редкий пример злой и скучной литературы. К тому же вписывающийся в коварный план нового российского издательства.

Проза Дмитрия Быкова напоминает лекцию, где автор поясняет о чём же на самом деле его творение. Быков присутствует в своих текстах в качестве ментора, который не рассказывает историю, а как бы читает её. Может быть, даже отчитывает. Дельно, с вызовом, но без искры. Так часто пишут учителя гимназии или филологи.

Давным-давно это помогло Быкову написать великолепный рассказ.

«Можарово» вышел в сборнике «ЖД-рассказы» (2007). Быков ещё оставался не только плохишом-консерватором, но и представителем той столичной литературы, которая много думала о России. От эпохи большого экономического делания выиграли города-миллионники, и многим казалось, что вовне их бродят псоглавцы со сбережённым дедовым топором. Столичная литература того времени была пропитана опасением и стыдом, играла в какой-то вечный 1907, где барин должен был обязательно интересоваться народом. Вот и «Можарово» рассказывает, как столица снаряжает в глубинку гуманитарный поезд. В нём едет журналист Васильев, которому строго-настрого запрещают как-либо взаимодействовать с теми, кто подойдёт к обрешеченному вагону на станции Можарово.

Быков умело располагает статичные картины: «тихий косарь, в одиночку выкашивавший овраг»; «угрюмый ельник, над которым клубилась лиловая туча» — напряжение крепнет с каждым кадром, но вместо чудовищ к окну поезда стекаются обычные люди. И это непонятно, это странно и... страшно. Быков поглотил столько литературы, что, как чревовещатель, может достать любой тон и любого персонажа. Обычно его проза от этого сильно проигрывала. Пожалуй, лишь в раннем «Оправдании» было необходимо говорить животом. Но то, что Быков только похож на писателя, в хорроре неожиданно совпало с таким явлением как эффект «зловещей долины».

Нас пугают подобия. Манекены, антропоморфные роботы, куклы. И особенно нас пугает, когда кто-то неотличимый от человека на самом деле им не является. Когда в «Можарово» Быков начинает доставать из багажа русской классики образы маленьких человечков, это умножает суть: пытающийся быть похожим на писателя автор изображает существ, пытающихся быть похожими на людей. И кажется, что Быков сам из этих. Что с ним тоже что-то не так. Будто он — другой.

Рассказ часто вызывает читательское затруднение. В нём видят что-то либеральное, хотя текст критикует все стереотипы разом. Прекраснодушный Васильев не понимает Можарово, и хочет распахнуть двери, чтобы как в 1917 или 1991. Ему противостоят «единственные европейцы» — силовики РЖД и Минсельхоза, то есть государство, которое объясняет: не надо, дурик, — сожрут. В моменте даже цитируется Урсула Ле Гуин. Угомонись типа, мы здесь ум. Но и охранители не придумали ничего умнее, чем возить народу гуманитарку. Это уже после устыдившийся Быков чего-то там наплёл про ведущую тему жалости, а в 2007 ему нравилось фрондёрствовать против всех. «Можарово» — это рассказ об этической западне, о неприятном моральном заложничестве: отворять дверь нельзя, но и не отворять — тоже. Выхода нет: «Уйдут солдаты, придут немцы, никто не спасет». Но если ничего не делать и опустить на окна шторы — так в комментах «логически» пытались бороть Можарово — ослепший поезд однажды просто сойдёт с рельс.

Как в таких случаях говорят мудрые люди: рассказ заставляет задуматься.

Разбор «Руки женщин моей семьи были не для письма» Еганы Джаббаровой. Смесь из ислама, крови и прогрессивности, которая так и не была разогрета.

Писатель Леонид Юзефович ненавязчиво показывает собеседнику, что такое стиль.

Свежие книги о войне Дмитрия Артиса и Даниила Туленкова и вправду такая гонзо-журналистика. Чего-то иного на столь малой дистанции всё равно не напишешь. Причём у обоих авторов почти нет баталий. Ими и так забиты все сети. Гораздо важнее стал быт, мелочи, разговоры. Если война на экранах разрослась, стала совсем невозможной, война в книгах утихла, стала почти родной. Быть может, грядущая военная проза как раз и будет о той окопной алхимии, которую никогда не выцелит камера. И написать такую прозу смогут лишь те, кто был томим в этом тигле. А не как Садулаев, например. О контурах будущих книг не так давно высказался молодой интеллектуал, кавалер двух орденов Мужества, Станислав Гетманец: «Лицо войны — это женщина с голубыми глазами. И каждый, кто ходил в бой, на штурмы — не самолетики запускал, а именно ходил на войну — он видел эту женщину, он знает, что она существует». Пафос юности? Возможно. Но в ХХ веке всё то же самое увидел ветеран многих войн, польский художник Адам Бунш. Картина «Винтовочная пуля».

В день рождения Ленина интересно вспомнить о его взглядах на художественную литературу. Только надо кое-что уточнить. Ленин внёс вклад в гносеологию, где к познанию как к форме объективного отражения действительности добавил теорию, как именно эта действительность отражается в человеке. И обязал проверять отражённые образы вещей практикой.

Поэтому Ленин ценил ту художественную литературу, которая не только достоверно описывала мир, но и предлагала практический рецепт по его изменению. А так как Ленин жил в самый разгар эпохи, где царил полный «Дыр бул щил», то регулярно входил в диссонанс с авангардным искусством. В 1921 перед студентами ВХУТЕМАСа Ленин удивлённо защищал Пушкина от пароходных футуристов. Ленина обескуражил даже «Наш марш» Маяковского, чего уж говорить о попытке прочесть хотя бы Мариенгофа. Ознакомившись с поэмой «Магдалина», Ленин якобы заметил, что Мариенгоф «больной мальчик». Чего-то иного на «сосцы луны» и «страданьями огаженные тротуары» Ленин изречь не мог.

Самым любимым романом Ленина оставалось «Что делать?», то есть замаскированный социалистический памфлет. Но не стоит видеть в Ленине скучного прагматика. Крупская описала супружеский круг чтения, куда помимо Герцена и Писарева входили Некрасов, Чехов, Толстой. Из иностранной литературы Шекспир, Гёте и Гейне. Хотя Ленин всё равно тяготел к «объективному отображению действительности»:

«В Мюнхене из книг, нравившихся Ильичу, помню роман Гергардта «Bei Mama» («У мамы») и «Buttnerbauer» («Крестьянин») Поленца».

Всё предельно понятно. Поленц был из тех писателей, о которых в справках пишут: «автор дал правдивую картину тяжёлой народной жизни». Очень понравилось.

Нравилась Ленину и сатира. Он любил Салтыкова-Щедрина, а в Париже был поклонником шансонье Монтегюса, который пел по кабакам обличительные уличные песни. Можно лишь догадываться о степени отвращения Ленина, когда до него доносились дадаистские завывания из цюрихского кафе «Кабаре Вольтер», неподалёку от которого он жил в 1916 г. Что не помешало мифологизировать Ленина как отца дадаизма. Третья жена Лимонова, писательница Наталия Медведева, густо пела о Ленине: «Да-да! Да-да! Да-да! Ураа!».

Книжный вкус Владимира Ленина — это вкус обывателя. Ленин умудрялся сочетать невероятный социальный радикализм и консервативные художественные пристрастия. Упокоиться после такого в чуть ли не супрематистском граните — та ещё насмешка. На дух не переносящий авангард Ленин стал отправной точкой радикального левого искусства ХХ века, ведь оно так или иначе испытало влияние Октябрьской революции.

Но Ленин не всегда обожал условного Чернышевского. Критик Лев Данилкин в биографии с чудесным названием «Пантократор солнечных пылинок» приводит вот какое воспоминание о юном вожде:

«Сестре… ребенок запомнился декламирующим «Где гнутся над омутом лозы» А. К. Толстого: про мальчика, у которого заснула на берегу водоема мать и которого вот-вот увлекут на дно обещающие блаженство полета стрекозы с бирюзовыми спинками. Эта романтическая — или даже буддистская — баллада как нельзя лучше описывает ту нарушаемую лишь согласным гуденьем насекомых нирвану, в которой можно пренебречь всеми намеками на смерть, старость, болезнь, насилие и страдание — и оставаться под материнской опекой».

Не лучше бы увлекли?

Имя для писателя — первая вещь. Многие подыскивают себе аллитеративные, уменьшительно-ласкательные имена. Условная Туся Тараканова — это вот прям по моде. Куда сложнее настроить неочевидное внутреннее звучание, как сделал Прилепин сменив Евгения на Захара, или вообще пойти наперекор, сломив семантическое неблагозвучие силой таланта. В таком имени уже не только писатель, но и то, что он сумел выразить. Очень трудный путь. А пока в современной русской литературе присутствует писательница с самым невероятным именем. Повесть «Черёмуховой торт с новокаином» входила в длинный список «Дебюта», а «Химио-терра» — в короткий «Лицея». Творит писательница в жанрах «мистического реализма, постмодерна и нелинейной литературы». Сейчас пишет о психотерапии. Зовут её Дейногалериан Вера-Фелиция Александровна. Что в имени особенно хорошо? Почему оно существенно? Основательно? Потому что Александровна, разумеется.

На днях в «Новой газете» вышла статья Дмитрия Быкова, где он сравнил «Союз 24 февраля» с РАПП. В ответной статье поговорим о том, почему Быков так уповает на дефицит в русской литературе.

У Петрова-Водкина в «Пространстве Эвклида» чудесно описан не только страх чистого листа, но и угадана суть современной русской литературы:

«Всякому пишущему — не только школьнику — известно, что самое трудное в письменности — это первая фраза. Писатели-специалисты утверждают, что удачное начало заранее определяет иной раз развитие целой книги…

План у меня возник довольно быстро, но, вероятно, я его начал чересчур издалека. Начало я запомнил: «Древние русские жили в курных ямах, как полудикие люди, и сеяли хлебные злаки…» На этом месте застопорило меня надолго.

Картины одна мрачнее другой вставали в моём воображении. «Курные ямы» населил я древнерусскими детьми, которые умирали в них, «как котята», — «ка, ка, ко» не понравилось по звучности и показалось оскорбительным для ребятишек. Зачеркнул «котята» и написал — «цыплята»… Взяло раздумье: через «ы» или через «и» цыплята пишутся… Зачеркнул «цыплята» и написал еще близкое по памяти: «умирали, как от холеры».

Затем с трудом выплыли промыслы за «пушным зверем», за «гонкой водки». Потом на этих «полудиких жителей» полезли артели вооруженных людей и начали собирать с них дань, а на эти деньги начали строить города. Отсюда, уже не помню как, у меня возникли междоусобицы между князьями… Тоска на меня, помню, напала невыносимая от изложенных картин родной истории, но все-таки я себя почувствовал перелезшим через колючую изгородь — дальше становилось яснее и проще: татарское иго объединит силы страны возле Москвы, а там и Петр Великий: «Все флаги будут в гости к нам» я уже наметил впустить в сочинение… Говоря по совести, если бы мне дали запасную бумагу и время, я бы выправил мой план, но до княжеских междоусобиц протекли положенные два часа, и ведущий экзамен объявил конец письменности.

На этом сочинении я провалился.

Седой с зелеными кантами старик, вручая мне мои бумаги, уныло посмотрел на меня и сказал:

— Этак, молодой человек, ты и поезд в яму загонишь, как отечество родное загнал…»

На комментарий к статье Быкова поступило здравое замечание от шатуна Фёдора Соннова.

Соннов пишет о том, что наивно уповать на некую чистую конкуренцию, так как в неприглядной реальности люди тысячами читают «перетекающий из романа в роман косноязычный перечень обид, огорчений, комплексов, манифесты колхозного наивняка и сортирной фелософии». Попутно Соннов высказывает классную мысль, что «новый корпус обиженной литературы прямо происходит от корпуса книжек про попаданцев в Сталина». Об этом тоже надо подумать. Как отправная точка: «попаданцы» и «травма» равно неудовлетворены действительностью, из-за чего уходят в мечты по её правке.

Конечно, чистой конкуренции не существует, т.к. никто в полной мере не осведомлён о реальности. К тому же для идеальной конкуренции нужно продавать одинаковый товар, что сразу бы превратило литературу в скобяную лавку. Да и само понятие конкуренции лучше заменить соревновательностью, то есть перейти от вынужденной борьбы за ограниченный ресурс к добровольному и независимому достижению общей цели. Вместо бежать и толкаться — просто бежать, а может — лежать и наблюдать из ямы далёкие звёзды.

Работает ли конкуренция в российской литературе?

Да, отчасти работает. Любой талантливый текст при должных усилиях будет издан. И не просто издан, а даже прочитан. Так, в этом году фантастическую премию «Новые Горизонты» присудили «Метро» Ивана Прохорова. Электронная публикация с отчётливым привкусом графомании, в которой жюри верно увидело нечто особенное. Почему? Потому что существует независимая премиальная институция, основанная критиками Владимирским-Шикарёвым. Та самая инфраструктура, по которой могут двигаться тексты. Но если бы вместо «Новых Горизонтов» существовала премия «Старые Зениты», мы бы читали глобалистский шмурдяк, который нацедила Линор Горалик.

Литература существует в треугольнике читатель-автор-критик. По крайней мере, такова была конвенция ХХ века. Сегодня литература испытывает дефицит даже не критиков, а читателей — написанное некому потребить. Популярная критика упростилась до рыночного зазывалы, которому нужно поскорее продать текст. В такой ситуации трудно винить выжившего читателя в скудности вкуса. Не его задача знать сложное меню текстов. Это задача критиков и премий. Если их нет — делай свои. Всё возможно. Когда-то давно ещё не поехавшая от ненависти «Мракопедия» была лучшей инстанцией по русскоязычному хоррору. От реалистического «У меня нет брата» до притчи «Чудовища».

Вкусы читателей вообще достаточно специфичны. На закате Российской империи творила невероятно популярная феминистка Анастасия Вербицкая. По её роману «Ключи счастья» был снят самый кассовый фильм Империи. От Вербицкой выла критика тех лет, но время ничего не оставило от её славы. Фильм и тот не сохранился. Только вот у примеров а-ля «Где теперь Бенедиктов, а где Пушкин?» есть слабое место. Посредственности отсеивались в силу наличия мощных критических инстанций. Поэт Владимир Бенедиктов в моменте обходил Пушкина, но был отщёлкнут Белинским: «поэзия средних кружков бюрократического народонаселения Петербурга». Есть ли сегодня такие стражи? Да, и немало! Но им противостоят не несколько газеток и недалёких кружков, а гибельное кубло медиа, нечто столь чудовищное, сколь и невообразимое. Сама идея состязаться с этим кажется смешной. Поэтому, кстати, Быков ритуальный сторонник конкуренции. Когда господство на рынке достигнуто силой, поддерживать его можно мирными способами. Так работает гегемония.

Ну, если ты на её стороне.

Тем же, кто в стороне, и вправду не осталось ничего другого, кроме наивности. На неё вылито столько насмешек, что просто в пику им хочется быть доверчивым дураком. Да, именно так: верую, что самоотверженный труд может многое изменить. В том числе и литературу. Как облёк Егор Летов:

«Я человек, свято и отчаянно верующий в чудо… В чудо победы богомола, угрожающе топорщащего крылышки навстречу надвигающемуся на него поезду».

Однажды богомол победит.

Зимой 1921 года Ленин посетил коммуну ВХУТЕМАСа, где творила самая передовая молодёжь. Как передаёт Инна Арманд, Ленина особо привлёк «рисунок паровоза с какими-то особыми “динамическими” линиями». Автор рисунка пояснил, что если таким авангардным образом красить паровозы, то они станут ездить куда быстрее. В конце 1960-х это даже попало в один из советских фильмов. Ну то есть безвестный авангардист ещё в далёком 1921 году заявил Ленину буквально следующее: «DA SYPREMATIZM WUNZ GO FASTA». ВАААГХ!!!

Разбор дебютного романа критика Марии Лебедевой. Ну или, точнее сказать, реферата.

Одна из самых умных мыслей русской литературы принадлежит Фонвизину. Через преисполнившегося Стародума он сказал следующее:

«Стародум. Постой. Сердце мое кипит еще негодованием на недостойный поступок здешних хозяев. Побудем здесь несколько минут. У меня правило: в первом движении ничего не начинать.

Правдин. Редкие правило ваше наблюдать умеют.

Стародум. Опыты жизни моей меня к тому приучили. О, если б я ранее умел владеть собою, я имел бы удовольствие служить долее отечеству».

Замечательное правило. Захотел озлобиться, сел ли писать — помни, в первом движении ничего не начинать! Правило лентяев, правило аскетов. Нужно распечатать и повесить над рабочим столом. Или лучше сразу над диваном.

Порой кажется, что с писательскими организациями в России нужно поступить так же, как и с диаспорами — безжалостно разогнать. Восстановить миф о писателе-одиночке, который в нищете вынашивает роман. Стать «комедиантом непоправимого», как писал об этом Эмиль Чоран.

Конечно, писатель не может быть одинок, ведь письмо исторично, многоимённо. Писатели сверялись друг с другом, часть пьес Шекспира вообще совместна. Не в пустоте, в опыте пребываем. Это понятно. Речь об организации. Структуре. Созданный в 1934 Союз писателей помимо очевидных функций контроля расколдовывал литературу, объявляя её всего лишь занятием, только трудом. У Бродского на суде вполне серьёзно интересовались, где он учился на поэта, какая инстанция может стихи подтвердить. Над чем много смеются, но смеются из мифа, где поэта санкционирует природа или сам Бог, тогда как спрашивали Бродского тоже вполне справедливо — из чистой механики, простого советского ratio. Это и сейчас живо: попробуйте догадаться, где стихи Летова, а где нейросеть. Так пытаются показать бессмысленность строк, хотя этим-то всё и доказывают — объективность зыбка, и прежде всего важен миф, наша готовность считать что-то великим — такая же спекулятивная, как плесень или грибок. Однажды миф будет единственным, что защитит человеческую культуру от совершенной культуры ИИ.

Пока же, как корабли в морской воде обрастают полипами, писатели обрастают тормозящими ход бета-ридерами, лит-агентами, коучами или даже вот writing buddy (это кто вообще? кто-то вроде sugar daddy?). Коммерческой верфи одинаковые суда. А хочется грубо сколоченных плотов, неповоротливых тяжёлых дредноутов, самонадеянных ванн и, конечно, тазов. Всё чаще в толстяках плашка: «Публикация осуществляется в рамках проекта…». Обычно с такими формулировками в ВУЗ-ы зачисляют спортсменов. Курсы, курсы, курсы… учиться необходимо, литература недоступна из биологии, но учатся ведь строить инфраструктуру — себя, окружение… У писателя Евгения Эдина есть большой рассказ про «Липки»: многообещающий в начале, разочаровывающий в конце. Выпускник, участник, резидент… Когда рассматриваешь в преамбуле этот иконостас, почему-то думаешь о генералах товарища Кима.

В идеале писатель — это «известный незнакомец», одиночка из среды, который смог выразить что-то посредством чистого вымысла. Без какой-либо этики оригинальности, просто в силу тех жизненных обстоятельств, что окружают каждого. Не очень понятно, где здесь место для организационных структур кроме минимально необходимых (издателя, критики, публики). Один из лучших писателей современной русской литературы, Роман Михайлов, спокойно обходится без пайка и различного рода членств. На него работает миф. Это устойчивая штука, он будет воспроизводиться покуда жив человек. Организация, наоборот, воспроизводит ограниченные социальные ожидания. Это видно по однообразной премиальной литературе или молодёжной прозе, которая устаревает через несколько лет.

Миф — это тоже ожидание и тоже структура, но уже вечности. Когда тридцатилетний прозаик вспоминает детство на даче — это вспоминает Адам. Интенция сохранилась. Нужно сохранить остальное и добавить риска. Стоящую литературу пишут те, кто не боится в одиночку плыть в дырявом тазу.

Эмиль Чоран, один из самых мрачных и беззащитных писателей ХХ века, идеально подходит для обращения за ответами, которые на самом деле ты не хочешь узнать. Родом из глухого трансильванского села, где он играл в мяч человеческими черепами, Чоран перекочевал на чердаки Парижа, накапливая там свою безрадостную философию. С Чораном есть замечательное интервью, на которое он согласился незадолго до смерти. Вышло несколько сглажено, без неудобных вопросов о «молодой Румынии», но здесь важен стиль, особое нигилистическое отношение к литературе. Писать нужно мало! Лучше вообще не писать! И страшно много читать! Сейчас такое нельзя повторить без рисовки, да и в ХХ веке нигилизм уже был освоен богемой, но у Чорана всё удалось: «На протяжении всего своего существования люди стремились к свободе и радовались, когда её теряли».

Вошёл в длинный список премии «Неистовый Виссарион». Номинироваться предложили такие серьёзные критики как Кирилл Анкудинов и Василий Ширяев. Большое им спасибо. Конечно, номинированные тексты слабые, просто какая-то публицистика. Нормальных текстов у меня только два — про Васякину и про Веркина. На подходе третий, про прозу тридцатилетних. Но тексты на личной странице для номинации не годятся. Вот и пришлось критикам выбирать то, что было хоть где-то опубликовано. Ещё раз большое спасибо! Меня всё это сильно удивило. Если с работами Анкудинова познакомился поздно, с Ширяевым дело обстояло так: 2011 год, в лучшем толстом журнале страны («Урал») выискиваю Кузьменкова, который был за всех нас, неудачников, и вдруг натыкаюсь на что-то совсем странное, на какие-то шизотеории. Фамилия ещё такая на ш... По темноте своей подумал, что это Баян Ширянов забавляется. Запомнил из тех лет статью «Всё утопить». Врезалось в память: «Оригинальность, в сущности, — и есть сущность». Весёлая очень статья. Пиратская критика — лучшая критика!

Разбор «Да» Антона Серенкова. Очень хороший роман.