Небольшой обзор повести Романа Богословского «Гангсталкер». Некий синдикат ментально преследует случайных людей. Задумка понравилась, но исполнение показалось простоватым.

Совет, который всегда даю тем, кто спрашивает — ищите в своих текстах лишнее. Научиться удалять лишнее крайне сложно, даже физически больно. На примере рассказа Оли Маркович «Метода» попытался показать, как лишнее делает из отличной вещи просто хорошую.

О повести Александра Пелевина «Гори огнём». Червиво и плохо.

О превратностях отечественной критики и цензуры:

Сидонский рассказывал мне, какому гонению подвергся он от монахов (разумеется, от Филарета) за свою книгу «Введение в философию». От него услышал я также забавный анекдот о том, как Филарет жаловался Бенкендорфу на один стих Пушкина в «Онегине», там, где он, описывая Москву, говорит: «и стая галок на крестах». Здесь Филарет нашел оскорбление святыни. Цензор, которого призывали к ответу по этому поводу, сказал, что «галки, сколько ему известно, действительно садятся на крестах московских церквей, но что, по его мнению, виноват здесь более всего московский полицеймейстер, допускающий это, а не поэт и цензор». Бенкендорф отвечал учтиво Филарету, что это дело не стоит того, чтобы в него вмешивалась такая почтенная духовная особа: «еже писах, писах».

У нас на образование смотрят как на заморское чудище: повсюду устремлены на него рогатины; не мудрено, если оно взбесится.

Из дневников цензора Александра Никитенко, 1834 г.

Когда с Россией вновь происходит «очевидное-невероятное» и этому опять подыскивают множество присталых причин, кое-что ещё более невероятное остаётся за кадром — в России исторически было довольно слабое государство.

Мощная армия и татейный приказ, кости свои и чужие у протяжённых границ — то, из-за чего Россию обычно считают сильной державой, слишком часто затеняет важную вещь: одним только подавлением аппарат публичной власти не исчерпывается. Это ещё и слой гражданских управленцев, наделённых властными полномочиями на основе формализованного права. Профессиональная бюрократия. Те, кто держит государственную осанку. Со скелетом у нас всегда были очень большие проблемы. Держались за счёт мышц.

Клиометрик Борис Миронов приводил данные, что в 1646 году в России было всего 0,24 чиновника на 1000 человек; в 1726, в эпоху постпетровских преобразований — 0,28 (хотя казалось бы); в 1897 — 1,15. Для сравнения: Франция имела 2,5 чиновника на 1000 населения ещё в XVI веке, а к началу ХХ подошла с 7,3, опередив Германию с 6,13, Австро-Венгрию с 5,05 и отстав от Великобритании с 8,2. Причём даже в городе, даже в столице концентрация чиновников не была так высока, как того требовала необходимость. Товарищ министра внутренних дел Дурново жаловался, что каждый день подписывал по триста бумаг! И в это время великая русская литература тычет в бюрократию своим колким пером: «Чиновники размножаются как поганки — делением» (Чехов). Было даже придумано жуткое слово чинодрал, которое, к ещё большему ужасу, не подчёркивает Word. Государственные пороки тех лет происходили из-за недостатка чиновничества и его разрозненности. Что быстро понял СССР, который довёл количество управленцев до европейского уровня уже в 1922 году (5,2), хотя и изъял государственные полномочия в пользу партийных структур. Из-за чего некоторые неортодоксальные теории вообще не видят в СССР какого-либо «государства», а только его ширму, бесправную, подчинённую партократии оболочку.

Но день за днём в нашей литературе пишутся дистопии, где мрачно рассказывают о простёршемся государстве. А ведь даже в сталинщину такая часть публичного госаппарата как суд или прокуратура играли лишь примитивную визирующую роль. Опасность бюрократизации — это реалии Европы. России, наоборот, не хватало государства и его формализованности, слишком многое управлялось на словах, тайно, в междусобойчиках, вплоть до попоек людей сомнительного этнического происхождения. Даже «Мы» — это прежде всего ответ Кампанелле, Мору, Чернышевскому, а не юным большевикам. Что понимал Войнович и написал сатиру. Что не понял Сорокин и написал прогноз.

России всегда не доставало качественной бюрократии, при этом бюрократия в России всегда оставалась тем, что можно было ругать при любом строе, справа и слева, славянофилам и западникам.

Сегодня, когда Россия ведёт тяжелейшую войну за независимость, стоит напомнить о том, что классическая гимназия гораздо опаснее автомата Калашникова. Только с перестройкой среднего и высшего образования, с введением логики и древних языков, с выставлением на мороз спортсменов и кэвээншиков, можно добиться впрыска в управленческие структуры людей с иным горизонтом мышления. Если не знаешь, о чём говорил Перикл — на хуй пошёл. Когда-то в России так и не заработал указ блистательного бюрократа Сперанского «Об экзаменах на чин». Он вводил не столько образовательный, сколько умственный ценз на некоторые чины Табеля о рангах. Что было слишком даже для Карамзина.

И очень жаль. Потому что иначе — Курск, и лодка и область теперь, и прохудившееся от лёгкого тычка государство. И публичное молчание тех, кто за это ответственен.

Нет, государство — это не только сила. Это усидчивость, твёрдая горчаковская кость, седалище тысяч незаметных людей. Скелет, бюрократия.

Пока этого нет — держим осанку сами.

Довелось прочитать замечательный, в хорошем смысле старомодный роман «Благодетель» Ирины Маркиной. Редкий для современной русской литературы текст: блестящая авторская подготовка, ум, тихость письма. Драма лишнего человека эпохи Достоевского. Вещь очень классическая, подходящая «толстяку». Если у кого-то есть возможность напечатать рукопись Маркиной — свяжитесь с автором, не пожалеете.

В игре «Диабло» как было: спускаешься в подземелье, а там в окружении приспешников к тебе ковыляет Развратный гуль кровавого мяса. Или спешит Чумной гнилец отвратной канавы. Так для элитных противников работал генератор случайных имён. В основе актуальной литкритики тот же принцип: подбор громких случайных слов без какого-либо смысла. Вот, выжимка из свежей рецензии именитого критика: «Эффектное ожерелье запланированных бусин». Или из другой рецензии на другой роман: «Замолчанные связи обречённой роли». Вместо «ожерелья» могло быть «монисто», вместо «обречённой» — «оборванной», или ещё что. Какая разница? Это конструктор. Подставляй что хочешь, слова ничего не изменят. Серия игр «Диабло» породила вал игр-подражателей, названных диаблоидами. Вот и в литкритике есть свои диаблоиды, генерирующие однотипную восторженную пустоту. Воздушное кружево затаённых надежд! Тонкое полотно тайных желаний! Решено: в частном порядке буду называть такие тексты диаблоидами. Мем по случаю.

Наткнулся на самиздатовский сборник молодого писателя Вячеслава Лентяева. Классная фамилия, и портрет очень хорош: вот Лентяев довольный фавн, вот бунтующий морж или удовлетворённый наличием кота мужчина. Трудится автор на заводе, при этом пишет заметки о том, почему предал Иуда. То есть анамнез замечательный. К тому же у сборника прелестное название: «Записочки и их друзья».

А далее… далее придётся пересказать один рок-н-ролльный анекдот.

Начало семидесятых. Ночь, гроза, отдалённая ферма. Ни одной живой души поблизости. В подвале друг для друга играют «Deep Purple» и «Led Zeppelin». Зарубаются на гитарах Пейдж и Блэкмор, божественно завывает Плант. Все угашены в ноль, полный рок-н-ролл. Вдруг стук в дверь. На пороге замызганный дед с каким-то старым футляром. Можно, спрашивает, к вам? Конечно, отвечают ему, какие вопросы! Дед тихонько садится в углу и слушает. А уже пошли какие-то совсем лютые импровизации на грани возможного. Дед скромно так: «Мальчики, а можно с вами?» и достаёт их футляра доисторический саксофон. Весь ржавый, раздолбанный, кучи кнопок нет, из раструба торчит пук соломы. Мундштук вообще откушен. Все офигевают, но дед продолжает невозмутимо собирать саксофон: достаёт какие-то трости, колья, приматывает что-то изолентой. Наконец, продувает конструкцию и кивает. «Deep Purple» и «Led Zeppelin» начинают играть, в предвкушении подбираются к кульминации, тут дед с саксофоном вступает… и так хуёво!

Проза Лентяева вовсе не х… Просто не оправдались надежды. Заявка была на «сборник радостей и печалей, сборник успехов и ошибок одного толстого человека из Нижегородской губернии». То есть на маленькие вещички с большим значением. А получилось слабо, стилистически безыскусно, без пронзительных наблюдений. Лентяев говорит, что оглядывался на «Закорючки» Мамонова и «Бесполезное ископаемое» Ерофеева, но посмотреть можно было и на Розанова. Он как раз придумал утешительный автобиографический жанр — опавшие листья. Чтобы успешно творить в нём нужно быть либо первоклассным стилистом, либо святым. Это, пожалуй, единственный русский жанр, посюсторонний и тихий, как бы незамечающий современность. В нём может попробоваться любой. Очень демократичный, но и очень сложный. Справится с ним ещё труднее, чем с форточкой в автобусе.

В общем, нужно было так:

Что же русский человек: покушал, заснул. И совсем незачем было сюда прибавлять “промышленность и торговлю”.

А получилось так:

Завёл привычку на заводе в обед смотреть на птичек в окошке, если не иду на променад. Замечательная привычка — летом одни птички, зимой другие.

Ситуация тонкая, устремление верное, но чего-то не хватает. Летом одни, зимой другие — просто данность, из неё не поднять смысла, а «опавшие листья» как раз и есть извлечение смысла из простых вещей. Как найти в самой обычной книге дедушкин гербарий. Не просто что-то подметить, но сделать так, чтобы и другой узнал.

Вячеславу Лентяеву это пока что не удалось. Зато направление он выбрал точное. Да и личность весьма примечательная. Интересно будет взглянуть на писателя через пять-семь лет.

Рубрика «Писатели бранятся».

За неделю до смерти Эдуард Лимонов назвал Захара Прилепина «толстолягим».

Там много чего было в этой филиппике, но выжило только про то, что у Захара Прилепина толстые ляжки. Убийственная и очень неожиданная для мужчины характеристика. Трус там, графоман, «высказывает пошлые истины для домохозяек» — это всё понятно, это всё из саванн. Но толстолягий… тут Лимонов напоследок рванул свой талант, который весь был в одном решающем слове.

В 2020 году про Прилепина много чего можно было сказать. Но сказано было так. И всё бы забылось — позёр, либеральничал, жадный до славы. Кому какое дело, в общем-то? Бывает. Неинтересно. Но толстолягий! Очень лягушачье получилось сравнение, подмечающее невидимое аристократическое превосходство. Что вот есть чернь с толстыми ногами, а есть тонкий донкихотный Лимонов на прямых ходулях. И это ничем не преодолеть, хоть настоящим героем войны стань, хоть полностью великий роман напиши. Толстые ляжки. Всё.

И ведь это оскорбление из очень сильной позиции. Оно инфантильное, и то, что старик не побоялся использовать довод с детской площадки, делает Лимонова немножечко неотмирным, как бы защищённым от ответной тирады. Завистливый неудачник? Дрищ? Цитрус? Лимонов крутится перед зеркалом с закатанными портками и с удовольствием рассматривает поджарые бёдра. Его не волнует мир, не беспокоит близкая смерть. Лимонов всё понял. По крайнее мере, для себя.

Он банален и слишком толстые ляжки.

Писатели, бранитесь правильно!

Вышедшая в «Городце» повесть Анны Ивановой «Краснодарская прописка» настолько плоха, что говорить хочется о мухах и эсхатологии.

У Джармуша есть предельный фильм «Патерсон» (2016). Там почти ничего не происходит, лишь посреди незаметных провинциальных драм поэт по имени Патерсон правит пассажирским автобусом. Повседневность в фильме приближена настолько, что общие места кажутся откровениями. Быт преображается, становится вечным, надмирным. И никакой скуки. Увлечь обыденностью — вот высшее из искусств.

Фильм может здорово помочь писателям и поэтам, ведь в нём напоминают, что свобода — это счастье совпасть со своим призванием. Патерсон не занимает никакой позиции, а просто живёт: пишет стихи, работает, по вечерам пьёт пиво, и мир раскрывается для него в тайной соседствующей красоте. Кажется, что путь писателя — это путь ненамеренного одиночества, не какой-то там громкой отшельнической заявки, а тихого, скромного включения в жизнь на правах разносчика почты или водителя. Писательские конференции? Стратегии продвижения? Я бы с радостью, но жена попросила молока купить.

Здесь нет гордыни. Просто наблюдения изнутри.

«Станция» Александра Шантаева одно из лучших, что читал за последнее время, но столь невыносимо, что советовал бы только сильным.

Рубрика «Держи удар!»

Первая книга Владимира Набокова потерпела полный провал. Взбалмошный преподаватель словесности Тенишевского училища В.В. Гиппиус даже принёс сборник «Стихи» (1916) в класс, где «разнес при всеобщем, или почти всеобщем, смехе». Чему способствовали сентиментальные стилизации про «экстаз огненных ночей». По счастью, отцу Набокова удалось перехватить хвалебный отзыв одного нуждавшегося журналиста, который попытался напечатать пятьсот восторженных строк о «Стихах». Зато словесника было не остановить. Родственницей ему приходилась та самая Зинаида Гиппиус, которая поспешила лично сказать Набокову-старшему:

Пожалуйста, передайте вашему сыну, что он никогда писателем не будет.

Гиппиус было почти пятьдесят, Владимиру Набокову исполнилось семнадцать.

А теперь внимательно рассмотри человека на прилагающейся фотографии. Можешь представить, что он жалуется на критиков? Почему в его взгляде — железо, в его осанке — сталь, а вместо кожи — свинец?

Потому что это Владимир Набоков, разумеется.

Литературный критик в естественной среде обитания.

Разбор подросткового рассказа Дмитрия Быкова.

Роман Сенчин — это психоделический автор, читать которого нужно на пустую кишку.

Перед чтением необходимо несколько дней поститься. В день чтения пить только кипячёную воду. Вы должны быть одни. Отключите все электрические приборы. Сделайте так, чтобы заняться было нельзя ничем другим кроме Сенчина. Он обязательно должен быть в бумаге и тоже один, без товарищей. Читайте Романа Сенчина шесть-восемь часов подряд ни на что не отвлекаясь.

Вас обязательно накроет приход.

Эффект незабываемый.

Как если бы тусклым осенним днём вы шли мимо серых косых заборчиков, а вдалеке, у деревенского дома, вам помахала знакомая фигура, и дымный ветер донёс: «..тыше-вы!», «…тыше-вы!». И всё становится тише, умолкают тревоги, вы растворяетесь в вечном покое.

Это не шутки. Проза Сенчина правда вот так работает.

Читайте Романа Сенчина только таким образом и никак иначе.

В 2010 году Владимир Сорокин предложил изменить премиальную литературу в России. Эссе получилось коротким и увлекательным. В нём Сорокин ещё вполне себе приятельствовал с Россией: «литературная сверхдержава», унизительно брать подачки от англичан, горд от Толстого… Есть даже нотки национального превосходства: «”Румынский Букер” звучит органичней, чем “Русский Букер”», хотя кто-кто, но румыны в ХХ веке так жахнули в слове, что и по сей день имеют отрыв.

Сам план Сорокина по спасению русской литературы выглядел так вот, с зачином:

Два наших неистовых бородатых старца и ироничный интеллигент в пенсне — мощная троица, сияющая на мировом литературном небосклоне. Ее окружает десятка два тоже весьма не слабосиятельных: практикующий легкое дыхание, сокрушитель мелких бесов, босяк с усами Ницше, красный граф, коллекционер бабочек, донской казак без шашки, еврейский казак в очках, пловец по рекам огненным, изобретатель коктейля «М+Маргарита», инженер безразмерных котлованов, бородатый зек с Евангелием, безбородый зек с киркой, бородатый зек с Пушкиным, социально грустящий, любитель выпадающих из окон старух, выпивающий в электричках и не только, хозяин шатунов, обитатель Пушкинского дома, смертельноинавсегдавлюбленный в Эдичку, сторож в школе для дураков, и так далее.Почти каждый из вышеперечисленных литературных небожителей написал книгу как минимум десятилетия.

То есть минимальное расстояние между выдающимися книгами ХХ века в России — 10 лет. Не меньше. В промежутках написано много достойных книг, но книга десятилетия — одна. Она определяется довольно легко, ибо не заметить вершину невозможно. По этой книге судят о десятилетии. А часто — и об эпохе. За такую книгу и надо давать Главную Русскую Премию. Которой нет до сих пор. Это премия может именоваться «Роман десятилетия». По-моему, звучит вполне. Размер денежного вознаграждения должен соответствовать названию премии: миллион евро. Потратить эту сумму раз в десять лет для спонсоров — вполне разумно и вовсе не безумно. Мне кажется, присуждать каждый год «Большую Книгу» гораздо более неразумно. Ибо большие книги каждый год не пишутся.

Хороша идея иль нет, но и через четырнадцать лет в премиальном процессе те же проблемы. Кстати, всех узнали писателей? Кто такие «социально грустящий» и «пловец по реке огненной»? А так важных Владимир Георгиевич зашифровал авторов. Лишним в ряду выглядит разве что Андрей Синявский. Может быть, Соколов. И тоже интересный вопрос — окажется ли сам Сорокин в таком вот списке ещё через четырнадцать лет?

Не так давно вышла неплохая социологическая беллетристика от француза Эмманюэля Тодда. Называется «Поражение Запада».

Это случилось в самом начале первого курса. Нам только-только начитали лекции по истории Древней Руси, когда нагрянули вербовщики из КВН. Вихлястые третьекуры с экстравагантной дамой неопределённого возраста, но вполне определённых намерений сразу же прибрали нестойких и попросту малодушных. Что удивительно — многие пошли по своей воле.

И развернулся террор. Четверть группы начала пропускать занятия, что-то вопить в коридорах, тягать оставшихся на прогоны, проверять на них свои шутки… Студенческая жизнь только началась, от неё нельзя было устать, но учёба была заброшена как что-то давно надоевшее. Источниковедение? Мы песню недоучили! Археология? У нас районная лига!

Выжившие ждали, что египтолог — высокий, иссушенный неведомым солнцем — осадит кэвээншиков. Он был очень строг и не терпел прогулов. Но когда к нему сунулись с просьбой отпустить на репетицию, тот молча кивнул — гиксосы завоюют Египет и без вашей помощи. Мы были разочарованы. Теперь я понимаю, что в этом человеке была мудрость веков — он знал, что с моровым поветрием не борются, а лишь отсекают больных.

К старшим курсам беда отступила. В КВН-е осталось несколько человек. И встал вопрос — что это было?

Феномен КВН — это целенаправленная стратегия по деполитизации студенчества, самой активной и радикальной части общества. В России до сих пор нет студенческих корпораций, братств и дуэльных обществ, зато есть команды КВН «Морской подмостик» и «Чепошенский крокодил». Вместо того, чтобы учиться, читать подозрительные брошюры, бунтовать или хотя бы дискутировать, студенты ставят сценки из жизни деканата и хохмят над зачёткой. Шпильки в сторону власти — безобидные, высмеивающие бюрократию, очереди, воровство. Иначе культорг заругает. Но почему это так востребованно? Почему даже в 2024 пользуется таким спросом?

У команды «Утомлённые солнцем» есть знаменитая сценка «Будите Герцена скорей!». Так вот, если разбудить отца русского социализма или какого ещё народника, он бы немедленно распознал в КВН-е след крестьянской общины. КВН возник в 1960-е, в среде первого городского поколения Советского Союза. В нём приняли участие дети крестьян, переехавших в город. Почивший Масляков — горожанин в первом поколении, его родители из деревни. Команды КВН складывались территориально — на заводах, факультетах, в воинских частях. Содержательно КВН повторяет общинный праздник: гуляния-частушки, хороводы, травести, показ удали молодецкой. Вместо кулачного боя с командой другого района — бой на словах. И всё очень и очень спаянно, буквально круговая порука. Даже власть в КВН-е передалась патрилинейно, от патриарха Маслякова к Маслякову-младшему.

КВН до сих пор воспроизводит элементы русской крестьянской общины, что выглядит крайне архаично. В целом юмор — это индивидуальный опыт. Занятие для одиночки или труппы. КВН же занимается коллективным юмором, смехом всех. Неудивительно, что такая социальная организация возникла именно в СССР. Народники считали общину основой для построения социализма, но, как и любая община, она лишь законсервировала существующие отношения. В этом как успех КВН-а, так и его слабость. Он способен конкурировать с чем-то гиперсовременным вроде стендапа, но не способен радикально измениться. Вышедшие из КВН-а участники, получившие отруба и хутора Ютуба или Камеди Клаба, помнят свои корни. А власть помнит как ей было удобно направлять и следить.

КВН — это последний выдох великой крестьянской общины.

Егору Летову шестьдесят. Как могло бы выглядеть его творчество, если бы Летов был писателем, а не поэтом?

Он и так писал прозу, но она не была его устремлением. Летов даже музыку считал чем-то вроде почты, вынужденным средством доставки слов. В случае прозы все концерты, звучания и стихи должны уместиться в одном лишь письме. Это новое качество. Простым инвертированием к нему не прийти.

Скорее всего, писать Егор Летов начал бы с подражания русскому авангарду и ОБЭРИУ. Он обожал Введенского, читал Кручёных и Хлебникова, и его проза 1980-х носила бы абсурдный, алогичный, может даже заумный характер. Причём эта проза была бы интуитивной: Летов многое бы открывал заново, как бы переизобретал, ведь русские авангардисты стали кое-как издаваться в СССР только в конце 1980-х, а Введенский и того позже. Столкнувшись с их текстами, Летов, вероятно, отошёл бы от абсурдизма, ведь незачем повторять то, что другие сделали раньше и лучше. Примером служит «История одной радости» (1984), вполне хармсианская вещь, взбодрённая фрейдизмом и матом. Весёлая бессмыслица коротких сжатых историй обязательно передавалась бы самиздатом, но, в отличие от московских концептуальных кругов, в Омске это выглядело бы уездно. Тем не менее, в первых прозаических опытах Летова уже бы чувствовалась дикость, непричёсанность и сильная, манифестационная метафорика.

Расцвет прозы Егора Летова пришёлся бы на конец 1980-х вплоть до конца 1990-х. Летов уходит от бессмыслиц ранних вещей и пишет истошные задиристые рассказы, где бродят маргиналы и дураки. В этих рассказах люди становятся рисунками в подворотнях, а Достоевский никогда не покидал Омск. Несколько рассказов публикуются в журнале «Сибирские огни», но основную часть Летов выпускает собственноручно. Тексты этого периода напоминают грязное, очень вязкое вещество, собранное в тяжкие капли того ненастного настроения, из которого хочется поскорее вырваться за облака. Тягостная, повторяющаяся проза, луковичными слоями покрывающая суть, и нужно счищать, счищать и слезиться, чтобы добраться до наивного святого лиризма.

Вокруг Летова образуется дискуссия: критики пытаются зачислить его в последователи Мамлеева, но сам Летов в интервью замечает, что писал «боевую», а не «коммунальную» метафизику. Абсолютным противником прозы Летова становится Дмитрий Быков: «Это, знаете ли, мушиные крики». Письмо Летова считают неуклюжим и велеречивым, называют «отпетой графоманией» (в этой временной линии иронию высказывания считывают только несколько иркутских торчков). В ответ Летов пишет памфлет «Пошли вы все на хуй». По неясной причине «Сибирские огни» отказываются публиковать его.

К концу 1990-х проза Летова успокаивается и укрупняется. Он много молчит, в перерывах пишет несколько повестей. Магия в них сменяет политику, но вместо жаркого латиноамериканского реализма Летов создаёт что-то холодное и сибирское. Если сперва он напоминал шамана, то после уже не камлал, а так приближал реальность, что она сама по себе начинала казаться волшебной. Ко всем повестям эпиграфом служит первое предложение из «Ста лет одиночества». Новые тексты кажутся отстранёнными, некоторые поклонники Летова разочаровываются в нём. Критика, наоборот, благосклонна. Все ждут от писателя большой роман на стыке Маркеса и Достоевского, но Летов опять выпускает прозаический сборник. В нём девятнадцать тихих, почти колыбельных рассказов, наполненных таким просветлённым лиризмом, что скорая смерть писателя кажется вполне естественной.

После себя прозаик оставляет кучу разрозненных текстов и новый потенциальный жанр. Дать ему точное определение никто не может. Лишь Дмитрий Быков публикует язвительный некролог «Вот и всё стихотворение». За Летовым закрепляется слава гениального самиздатчика и говорливого отшельника, который так и не сказал самого главного. Впрочем, многие с этим решительно не согласны. За неизданными текстами Летова начинается настоящая охота, хотя самые прозорливые ищут прозаика на стенах омских подворотен.

Поэт Андрей Фамицкий (1989) написал для «Лёгкой кавалерии» обиженную заметку о том, как в рассылке премии «Лицей» его ласково назвали котом. Так секретарь премии Жанна Астахова обратилась к финалистам, попросив их поделиться своими успехами.

Начинается инвектива с прекрасного:

Русская литература — великая литература. Но речь не об этом.

Пахнуло самотёком толстых литературных журналов: «Александр Сергеевич Пушкин — великий русский поэт!». И можно закрывать. Это стоило бы принять за шутку, но приятельское обращение секретаря исторгло из Фамицкого «весь запас неблагопристойной лексики русского языка». То есть человек люто выматерился из-за сниженной сетевой просьбы! А потом сел и наблямкал разгневанную заметку с надеждой обрушить кару на ответственное лицо. Только вышло серо, бубнисто, с отчётливым ресентиментом — так ругаются клерки, крючкотворы, хозяева карандашей и бумажек. Как вообще нужно было обратиться к лицеистам? Доброго времени суток уважаемые участники МЛМП «Лицей» дПиП пп МЦРСиМК РФ? Вот теперь хорошо! По профессии Фамицкий юрист, что, видимо, и превратило критический текст в протокол. Как тут не вспомнить слова другого юриста и поэта, великого Георга Гейма:

Открываю своё скотско-сраное юридическое говно и продираюсь сквозь него некоторое время с опущенной головой, пока внезапно меня не одолевает жажда сочинять стихи.

Видимо, не продрались и не одолела.

И ладно бы беспричинная нападка служила толчком для большого нужного рассуждения, но Фамицкий с умным видом произносит банальности. О подборках, которые принимают, но не печатают. А если печатают, то с ошибками. Это плохо, говорит Фамицкий! Это дилетантизм! Поэт призывает быть профессионалом, а дилетантизма избегать. Мудры слова его… Хотя даже в таком позитивистском отношении к навыку содержится значимая ошибка: дилетантизм — это всегда плохо, профессионализм — это не всегда хорошо. Что может быть скучнее, чем только профессиональная проза или стихи? Кроме навыка должно быть что-то ещё, а значит, профессионализм-дилетантизм не являются теми координатными осями, по которым можно было бы ориентировать литературный процесс. И к чему всё тогда? К тому, что нужно блюсти взятые обязательства? Хорошо делать, а плохо не делать? Вот так новость.

Зато колонка Андрея Фамицкого отвечает на вопрос, откуда берутся деды из президиумов. Человеку всего тридцать пять, но у него повадки матёрого бюрократа, готового гневаться на запятые. Всегда волновал генез литературных чиновников, не отвечает же малыш в детском саду, что хочет стать дедом-заседателем. А оно вон откуда! Дед — это не про возраст и даже не пол, это ментальное состояние, когда считаешь себя вправе надзирать за порядком. Онтология деда — это онтология огороженного двора. Дед бдит. Мимо него не проскочить, не порадоваться. Хотя такому деду на самом деле нечего сторожить — у него нет ни внучки, ни яблони.

Если бы Фамицкий проявил чуть больше такта, он бы осознал, что милое обращение секретаря «Лицея» — это достоинство премии. Ни Юлия Линде, ни Жанна Астахова ни разу не допустили не то, что грубого, но даже язвительного комментария, отвечая полным радушием самым отпетым неадекватам, которых нужно сразу колотить бамбуковой палкой. И всё же поэт надеется, что его «колонку прочтут организаторы премии», но в таком случае существует опасность, что Фамицкого вместо кота всё-таки назовут псом.