Сегодня некие люди, то ли в Телеграме, то ли в Госдуме заключили мир в Гражданской войне.

Было ли это шуткой или нет, но своё послание высокое собрание начало с того, что мол стоило ещё в 1941 году заключить подобный мир между Молотовым и Деникиным.

Объяснять почему нынешнее собрание не может заключать такие договоры излишне, а вот с генералом Деникиным ситуация действительно интересная.

Дело в том, что в эмиграции он сформулировал свою позицию в рамках "двуединой задачи". Дословно она звучит так: "свергать советскую власть и защищать Россию".

Перед войной Деникин в Советскую власть не верил и считал, что она развалится. При этом в деле защиты России генерал полагался... на красную армию. Логично, что без политического руководства красная армия уже не красная, но состоит всё ещё из русских.

В этой ситуации Деникин делал ровно одну оговорку. Только, если народного и армейского движения против большевиков не возникнет, только в этом случае нельзя выступать против СССР, играя в пользу захватчиков.

Некоторые организации вдохновлялись стимулами чисто политическими. Так самарский "Комуч", возглавивший "Народную армию" и при помощи чехословацких штыков имевший крупный, хотя и кратковременный успех на Волге, ставил себе целью изменение формы правления и создание "единого социалистического фронта". Также политическую, хотя совершенно иного рода, окраску (германские и монархические интересы) имела, по существу, "Западная добровольческая армия" Бермонта, не успевшая даже, за выполнением ближайших политических задач (осада Риги), приступить к противобольшевицкой борьбе. Но в обоих этих случаях политическая идеология верхов не проникла в низы, и нутро - масса, состоявшая из тех же элементов, что и другие белые фронты, - жила и воодушевлялась иными побуждениями: социально-экономическими или национальными побуждениями. Поэтому, когда рухнул Поволжский фронт, произошло естественное расслоение: мобилизованное крестьянство, не испытавшее тогда ещё всей тяжести советского режима, повалило толпами по домам, а добровольческие части полковника Каппеля и других безболезненно влились в состав Восточного фронта.

Антон Деникин, Борьба продолжается, 1927 г.

Под действием профдеформации понял, что либеральная республика похожа на газету.

Обычное издание без грантов живёт засчет рекламы и платных материалов (что по сути та же реклама). Цена рекламы зависит от тиража в бумаге и просмотров в интернете. Скучное издание читать не станут и рекламу не купят. Поэтому работа редакции это формировать информационный узел к которому будет вечно приковано внимание. Сотрудники вынужденны писать на скандальные темы, даже, если их никто не заказывал. Людям эта информация нравится, издание становится читаемым, получает рекламу и успех.

То есть, товаром который продают СМИ является информация. Ну да это не новость.

Депутаты и партии выполняют ту же работу. Штампуют информацию без остановки. У них, кстати, тоже можно купить заказуху. Шумиха привлекает внимание граждан к депутатам. В идеале, это означает большее количество голосов, но на деле, скорее, больший размер инвестиций. Депутаты продают себя как информационную площадку. Деньги на выборах играют решающую роль. Нужно купить агитацию, агитаторов, опять же заплатить СМИ. Например, гарантированная победа на муниципальных выборах в  региональном центре в России два года назад оценивалась примерно в 500 тысяч рублей.

В итоге, и у СМИ, и у политиканов выгода от граждан не прямая, а опосредованная. Чем больше просмотров, тем лучше, но за сами просмотры денег не дадут. Возникает экономическое плечо через которое управляется республика. К народной воле такая конструкция отношения не имеет.

Я не могу сказать, чтобы это было заседание, хотя позвали меня, собственно, на заседание. Я не могу также вспомнить, где это было. Но было это в каком-то беспорядочном учреждении, которое не могло не иметь отношения к Земгору, ибо здесь были налицо все земгорские элементы: горы ящиков, горы барышень, стучащих на машинках, и какие-то господа в очках, представлявшие доклады, пересыпанные цифрами, через которые все же ясно чувствовалось, что докладчики проводят одну заранее и сверху приказанную тенденцию, ничего общего с цифрами не имеющую…

Дело шло о ценах на хлеб. Тут были кадетствующие элементы, которые питали ко мне некоторое доверие; поэтому-то меня и позвали. Господин в очках, человек третьего элемента, левее кадет, бормотал свой доклад, который был только предлогом, чтобы начать обмен мнений. И обменивались. Все больше насчет того, что хлеб крестьяне не везут потому в достаточном количестве, что при «этом режиме» вообще ничего не может быть.

Я живо представлял себе своих волынских Бизюков и Сопрунцов, как они не повезут хлеб из-за того, что председатель совета министров – князь Голицын, а не Милюков. Я понимал, что это чепуха. Заминка с хлебом происходила, по моему мнению, потому, что не повышали цену в то время, когда уже пришел срок ее повысить. Это я высказал.

Кто-то из господ левее кадетов не преминул мне возразить. Я не слушал его слов, потому что по его глазам я прекрасно видел, в чем дело. У этих высосанных злостью людей – «левее кадетов», неистребимая ненависть, бессмысленная и жгучая… к помещикам. И так как от повышения цен на хлеб могли бы в некоторой мере выиграть и помещики (хотя подавляющее большинство хлеба – крестьянское), то эти озлобленные существа готовы были на что угодно, но только не на повышение цен. И мои возражения эти узенькие, конечно, рассматривали только как мнение «агрария».

Впрочем, это общеизвестно…
Но меня поразил Шингарев. Он встал и с влажными от вдохновения глазами произнес великолепную речь, горячую, прочувствованную, которую, право, не стоило метать перед девятью, и так убежденными, и десятым неубедимым никаким красноречием… Но он говорил, и голос его, то мягкий, задушевный, то раскатистый, звенел о том, что неужели я не чувствую, что нужно одно: нужен порыв, нужен подъем, подъем, который будет, когда сбудется мечта, когда наконец у власти появятся другие светлые люди, разумные, любящие свою родину и уважающие свободу великого народа, и что тогда в этот день хлеб неудержимыми реками потечет туда, куда ему следует. А иначе, т. е. «рублем», ничего не сделаешь… Шингарев был очень хорош в этом своем «контррублевом» вдохновении, он был подкупающе мягок и увлекательно темпераментен.

По окончании его удивительной речи я сказал коротко:
– Я остаюсь при своем мнении. Надо назначить три рубля за пуд хлеба вместо двух пятидесяти…
Увы, прошло всего несколько дней, совершилась революция, и министр Шингарев первым делом назначил три рубля за пуд хлеба вместо двух пятидесяти… Ибо, несмотря на «сбывшуюся мечту», хлеб не двинулся.

Василий Шульгин, Дни

Нужно держать в голове, кто такие либералы и как они мыслят. А мыслят они так, что покалечить тридцать человек дело благородное. Раздел страны и оккупация тоже их устроят. Меня вот нет. Разногласия давно уже пролегают по "аграрному вопросу". И это не острое словцо.

Капиталистическая метрополия уперлась своим основанием в Россию. И здесь не тоже самое, просто потому, что капитализм это система власти. Буквально заговор конкретных людей. Российская республика от них оторвана.

Пуповину связи с Европой привычно перерезают немецкие танки. А на самом острие Трепова. С кошельком набитым карбованцами. Идеология здесь заключается ровно в одном: по одну сторону с немецкими танками антифашистов нет.

Революция, деколонизация, блокада и еврейский заговор.

Перечитывая историю одного из русских регионов вновь наткнулся на то, сколь причудливой и поучительной была наша гражданская война. На этот раз речь пойдет о Крыме периода 1918-1919 гг. Пересказывать все подряд не имеет смысла потому, что здесь важны аспекты.

Революция. Начало 1918 года Крым встретил уже разделенным. Сказывалось эхо событий октября 1917 года и медленный развал русского фронта. Правил непонятно кто, то есть и большевики и местный курултай одновременно. Конечно, красные такого соседства не вытерпели и татарскую власть подавили, а её лидера Номана Челибжихана расстреляли. В Крыму прокатилась ещё одна волна революционного террора.

Уже при нынешней Украине в честь Номана Челибжихана назвали татарское подразделение, которое привлекли к блокаде полуострова, происходившей после 2014 года.

Деколонизация. Весна 1918 года принесла Крыму сразу два новых нашествия. Обгоняя немецкие войска на полуостров ворвался украинский полковник Болбачан. Но уже вскоре он был интернирован спокойно следующими по пятам немцами. На всякий случай, господа освободители также сменили власть в Киеве. Но главное, что оккупированный Крым был объявлен самостоятельным государством.

Во главе новоявленной державы немцы поставили литовского татарина и бывшего русского генерала Матвея Сулькевича. Полностью находясь в руках генерала Коша он, тем не менее, вел переговоры с Берлином и Киевом. Берлин даже соизволил подтвердить независимый статус Крыма в сентябре 1918 года. В таком положении Сулькевич продвигал политику отказа от губернских регалий полуострова и потихоньку размышлял о возрождении Крымского ханства.

Блокада. Поняв, что немцы будут играть в деколонизацию восточной Европы надолго украинское правительство Скоропадского осмелело и предприняло попытку объявить Сулькевича своим "старостой". Сулькевич, который для употребления в Крыму ввел русский, татарский и немецкий получил телеграмму на украинском и попросил писать ему впредь на общеупотребимых языках. В ответ на отказ подчиниться Киев организовал блокаду полуострова. В своей системе координат украинцы логично рассудили, что если морить кого-то голодом, то он обязательно признает тебя за главного. Фокус, однако, не удался и оба правительства Сулькевича и Скоропадского рухнули ровно в тот момент, когда германская армия убралась восвояси. Так история независимого Крыма кончилась.

Еврейский заговор. Но история Крыма автономного продолжилась. Ибо первое краевое правительство Сулькевича заменило собой второе краевое правительство. В качестве премьер министра местные земские и кадетские деятели выдвинули хорошо им знакомого депутата государственной думы и караима по имени Соломон Крым. Караимы, если что исповедуют свою версию иудаизма. А вот министром иностранных дел при Соломоне стал Максим Моисеевич Винавер, который для сношений с высадившимися войсками Антанты даже переехал из столичного Симферополя в приморский Севастополь. Вообще же правительство собралось блистательное, полное именитых кадетов. Однако, продолжая изображать из себя нечто вроде региональной власти в правильной федерации эти люди полагали, что военными делами должен заниматься кто-то другой. В итоге, союзники при появлении реальной угрозы поспешили скрыться, а самостоятельные отряды, завербованные представителями Добровольческой армии, защитить полуостров не смогли. Весной 1919 года, большевики вошли в Крым и правительство Соломона закончилось.

Наконец, нам всё же удалось устроиться на ночлег в одной избе. После выпитого самовара и ужина мои товарищи улеглись по другую сторону громадной русской печи на соломе, чтобы хоть несколько часов поспать. Я сидел за огромным столом на лавке. Ко мне присела крестьянка с изможденным скуластым лицом. Платок прикрывал почти весь ее лоб, и тем виднее были ее полные испуга глаза. Она мне с оханьем сообщила, что всё мужское население покинуло деревню и с минуты на минуту можно ожидать вступления большевиков. В деревне известно, что есть такая молитва против большевиков. "Большевик придет, скажешь молитву, - он вертится, вертится, - а порога переступить не может". Не знаю ли я эту молитву или где ее можно достать, или куда за ней послать?

Виктор Чернов, "Перед бурей"

В момент оккупации 1918 года, в Крыму находился один из старых революционеров с большим стажем, Сергей Никонов. Этот человек участвовал в организации покушения на Александра III, казнен не был и попал в ссылку, снова организовывал покушения на других лиц и, наконец, оказался там куда привела его революция... у дверей немецкой комендатуры. Не без издевательства об этом написал генерал Федор Рерберг:

"Каким восторженным приехал он к нам в Севастополь после свержения деспота Николая, какими радужными мечтами было наполнено его сердце… Человек он был очень хороший, добрый и сердечный, но дитя малое, увлекавшееся социалистическими бреднями… И вот тут-то, на кожаном диване в германской комендатуре, сидя два битых часа пока немецкий комендант Ашауэр пожелает его потребовать к себе в кабинет, он начинал понимать, к чему привели они Россию…"

На самом деле, и Сулькевич, и Рерберг, и Никонов находились во власти одних и тех же людей. В разной степени каждого можно назвать немецким коллаборационистом (хотя такого слова ещё не было).

Причины, которые побудили всех троих работать с немцами вполне универсальны. Во-первых, сила оккупационных войск была подавляющей. Во-вторых, легальных и легитимных правительств в России в тот момент не было, и верность какому-либо из центров определялась личными политическими предпочтениями. То есть, верность стала выбором, а не долгом или дисциплиной. В-третьих, у каждого на месте осталось собственное дело, и, если у сознательного коллаборациониста Сулькевича это было построение собственного государства, то Рерберг и Никонов старались ради вверенных им учреждений в Севастополе.

Николай II при посещении казарм Крымского конного полка в Бахчисарае. 1912 год.

Как приходят вербовать

Приехал комендант из Биарица, один из штабных офицеров и переводчик, услуги которого не понадобились, т.к. жена хорошо знает немецкий язык. Штабной офицер сообщил, что мой личный архив обнаружен в Праге и перевезен в Берлин. И затем любезно спросил, «не желаете ли вы, генерал, переехать в Берлин. Вы могли бы работать в нашем архиве…» - Офицер при этом окинул взглядом бедную комнатку, в которой мы с женой ютились, и снисходительно добавил: - В Берлине, конечно, вы будите поставлены в другие, более благоприятные условия жизни. – Я спросил: это приказ или совет. – Нет, какой же приказ, - это совет. – Я до конца войны никуда из Мимизана не уеду. – Немцы были явно разочарованы и поднялись с мест. – Может быть, мы здесь можем быть вам полезны. – Благодарю вас. Мне ничего не надо… Они удалились, попросив меня не менять местожительства без их ведома. На этот вой контакт с немцами кончился.

Так генерал Деникин вспоминал о попытке немцев начать с ним дружбу. Антон Иванович, конечно, знал как вербуют и на, казалось бы, невинное предложение ответил формальной декларацией, что никуда из своей французской лачуги не уедет. Никто ничего не сказал, все всё поняли. Присмотримся поближе к этому простому, но наглядному уроку.

Вербовщик. Для вербовки отправляют человека незаметного, или с хорошей легендой. Он должен представить сторону, которой предлагается служить, но так, чтобы эта сторона сильно не светилась. Если вербовка провалится всегда должен быть вариант оправдаться, что её и вовсе не было. Несмотря на то, что в случае с Деникиным вербовщик приезжает свободно по оккупированной территории его ранг не особо высок, что казалось бы должно наоборот повредить предполагаемой операции. Но вот вербовка не удалась и назад уехал простой штабист - теперь это эпизод не стоящий внимания.

Вообще вербовщики могут иметь легенду дипломатов, бизнесменов, журналистов, туристов и других полуофициальных лиц. В последнем громком теракте в России вербовщики выступали как журналисты, во всяком случае такая версия сейчас основная. Также в нашей стране свободно действуют люди имеющие контакты с сотрудниками редакций во враждебных государствах и они даже снимают док.фильмы.

Во всех отношениях, неофициальный человек удобен как вербовщик, и удобен в том числе для безопасности агента.

Предложение. Повод для контакта также должен быть безобидным. К Деникину пришли по поводу архива. От Антона Ивановича требовалось приехать в Берлин и работать с документами, то есть, создавать новые сочинения направленные против большевизма. Такая акция могла хорошо прорекламировать германский режим, хотя сама по себе, казалось бы, не предполагала сотрудничества. Деникин пишет в архиве, немцы смотрят одним глазом, чтобы не писал лишнего. Всё происходит параллельно, но в нужном гестапо русле. И, если генерал работает в архиве хорошо, то можно сделать следующее предложение - контакт проверен.

Мне известен и другой интересных случай вербовки тех времен. Мальчишка на оккупированных немцами территориях заходил в группы молодых ребят с картами. Во время игры он между делом нелестно отзывался о новых господах. Тех, кто тему поддерживал подмечали, и приглашали к сотрудничеству с русским сопротивлением.

Более современный пример не отличается оригинальностью. Не далее чем полгода назад группа российских блогеров получила предложение поработать над своими ютюб-каналами в Париже. Предложение было принято.

Когда люди работают аккуратно, вот так и выглядит вербовка. Поэтому тем, кто врага уже распознал, но доказать этого не может приходится обсуждать что-то вроде достоверности сообщений, которые транслирует агент, и, конечно, находятся те, кто оправдывают деятельность агента простыми убеждениями. В таком случае, кажется, нет иного пути кроме опубликования доказательств, которых при правильной работе может вообще не быть.

Впрочем, чем выше агент по рангу, тем свободней он транслирует взгляды врага, и порой может совсем уж бессовестно проговорится. И если уж он говорит и действует как враг, то безразлично,доказана ли была вербовка.

Конец сентября 1917 года, журнал "Нива". До Октябрьского переворота остается всего ничего. В политическом обозрении уже пишут о начале "советского" периода революции, ещё не вкладывая в это слово смысл "большевистского".

На обложке стих Георгия Иванова. В наше время его, конечно, записали бы в фашисты, но раз уж умер он заранее, то либералы сами непрочь записаться в Георгии Ивановы. Например, открывают поэтом релокантский альбом "После России". В фальшивости этого хода можно убедиться прочитав прикрепленный листок.

Примерно в тоже время происходит сдача Риги. Это событие вызвало у многих истерику, и стало удачным поводом, чтобы обвинить Временное правительство в недееспособности. В том числе на этой волне к власти пришли люди, которые сдали не только Ригу, но Минск, Киев и Крым. Однако, как оказалось, Россия ни в тот момент, ни годом позже возможности к войне не исчерпала. Все разговоры вокруг Риги были политической игрой, имевшей своей целью смену режима.