В 1917 году правительство большевиков ожидало (или демонстрировало ожидание), что стоит только рабочим всей земли предложить мир и системы европейских государств лишатся почвы, а возможно рухнут. На деле, точно также как немецкие поиски мира убеждали Антанту в слабости Германии, так и большевистское предложение вызвало только усиление германского давления. Смена правительства в России с того, что стояло за войну, на то, что стояло за мир, только усилила враждебность военных противников страны. Немцы воспользовались пролетарской сердобольностью и дошли до Белгорода, Дона и Грузии. Новое правительство оказалось в той же самой лодке войны с Германией, но, к тому же униженным и обворованным.

Казалось бы это сильный урок, который должен заучить каждый коммунист. Если бы он был усвоен, то, возможно, коммунисты также поняли бы суть гражданской войны на 2/3 являвшейся продолжением Первой мировой. Как я уже не раз писал, эта суть заключалась в мятеже белых сил против, как они считали, измены, то есть того самого курса на мир. Следовательно, гениальный внешнеполитический разворот привел к тому что обворованные большевики ещё и оказались в осаде. Тут есть, что признать ошибкой, но красные в большинстве не таковы, чтобы ошибаться.

Возможно в ближайшие дни произойдет обострение войны. Тогда мы вновь услышим от красных теоретиков, что можно быть против войны вообще, что можно предложить мир всем. Это все пройдено - капитуляция ни к миру, ни к порядку не ведет. Люди, желающие установить социализм через поражение, делают скачек от социализма, от реального благополучия граждан, от демократических процедур, в общем от всего их символа веры. Они делают скачек к иностранной оккупации и разрухе. Уже было. Имейте совесть признать, что Ленин был не прав. Ведь даже он на это решился.

"Вспоминаются мне другие времена и другая обстановка. В декабре 1917 года я был схвачен большевиками и посажен в Петропавловскую крепость. В то же время сидел там лидер русских черносотенцев — покойный теперь В. М. Пуришкевич. Большевики "определили" его истопником, и он свободно ходил по коридору и мог заходить в камеры. То был момент, когда Троцкий сделал свой "beau geste", прервал переговоры в Бресте и явился в Петроград проповедовать войну против Германии. Большевистская пресса была полна воинственного пыла. Заявлялось о непреклонном решении отстаивать "красный" Петроград и "красную" Россию. Нам в тюрьму газеты доставлялись. И вот, в одно утро,— с газетой и какими-то бумажками в руках — ко мне влетел возбужденный, взбудораженный Пуришкевич. Он прочел об этом "решении" большевиков и пришел предложить составить и подписать заявление. "Заявим,— говорил он,— что, если так, мы готовы идти делать что угодно. Пошлют на передовые позиции бороться с завоевателем — пойдем. Заставят быть братьями милосердия, сделают пушечным мясом — на все готовы. Пусть руководят, но пусть не слагают оружия защиты". Я отказался от этого заявления и ему посоветовал не делать его, ибо, во-первых, не верил всей этой большевистской шумихе, а во-вторых, наше положение — пленников — было деликатное, и всякое такое движение с нашей стороны могло быть истолковано как желание, прежде всего, выбраться из тюрьмы. Но не в моей позиции дело, и не о ней хочу я говорить теперь. Дело в Пуришкевиче. Мы были с ним политическими антиподами, и никогда ничто общее нас с ним не связывало и не могло связывать. Но я должен сказать, что в тот момент, поскольку я верил полной искренности порыва Пуришкевича, он — руководитель черной сотни — был психологически мне ближе, чем все те — даже радикальные — политики, которые в борьбе с большевизмом уничтожают самый смысл этой борьбы, которые интересам борьбы с большевизмом — сознают они это или нет — жертвуют интересами России"

Николай Авксентьев

Образцовая республика I

Российская Федерация имеет нетипичный для отечественной истории строй. У нас есть парламент, региональные правительства, национальные республики, разноуровневые выборы. Либеральным критикам не нравится, как всё это работает, но система de facto существует. Её имя: либеральная республика.

Среди республик прошлого наши соотечественники почему-то полюбили для сравнений пример "Веймарской" республики. Германская империя проиграла войну, но вновь вышла на путь реванша. Националам эта калька иногда дарит надежду, либералам и коммунистам позволяет рядиться в тогу "антифашистов" – людей, играющих в моральные камертоны, призрак Гитлера возбуждает неимоверно. Может я буду не первый, но давайте перевернем доску и поспекулируем на фактах.

К установлению республики через падение империи в Европе пришло ещё одно государство - Франция. На землях Галлии это была уже третья республика. Сама республиканская идея в своем нововременном смысле проросла здесь, и кому как ни Франции стать образцовой республикой?

Нужно отдать должное. Страна с честью прошла Первую мировую сломав хребет кайзеровской машине. Но, то что последовало дальше стало предметом горьких шуток и нашло своё завершение в разгромном поражении мая-июня 1940 года.

Начнем складывать параллели. После победы в Первой мировой, ввиду поражения России, Франция осталась один на один со всем миром. Россия должна была поддержать претензии Франции на Ренанию, Франция ответить поддержкой в приобретении проливов. России не было - Англия торпедировала французские притязания, США изображали миротворца и также давили на республику. Германия, естественно, продолжала свою игру дипломатически. В итоге, мир который описывают как столь жестокий к немцам не дал Франции никаких реальных гарантий.

Затем во Франции к власти пришла право-либеральная коалиция. Эти люди сделали два шага вперед, введя войска в рейнскую область, и четыре назад, выведя их. За время недолгой прогулки французов по Рейну, они успели немного поиграть с местным сепаратизмом и затем бросили его, когда политика сменилась на "миролюбивую". В Германии, где к тому времени произошли коммунистический и нацистский мятежи, во французской шизофрении вряд ли хотели разбираться. Противник, желающий реванша, был подогрет заново.

Затем в республике к власти пришли левые полу-либералы полу-социалисты. Эти люди придерживались линии на сокращение версальских ограничений. По их мысли отказ от сдерживания Германии приведет к установлению равноправных отношений. Иными словами, третья республика саботировала результаты собственной победы.

Дальше больше. Дабы не допустить французского шовинизма, скатывающего Европу к войне, республиканские политики боролись за сокращение поддержки армии и отдельно за сокращение наступательных вооружений. Ну чтобы, не дай Бог, не наступать. Из этого выросли громадные вклады в линию Мажино.

Отвести войска с чужой территории, запустить переговорный процесс и стоять на своей земле - этими словами можно полностью описать международную позицию Франции на тот момент. Это ведь разумно, когда имеешь дело с добрым дедушкой рейхспрезидентом фельдмаршалом Гинденбургом. Вот только стул под автором генерального наступления на Париж зашатался. Говорят, старик вляпался в коррупционную схему. На сцену вышел молодой народный лидер Адольф Гитлер. Переговорная позиция Франции его пока устраивала.

Образцовая республика II

Гитлер, конечно, пришел к власти не просто так. Нацисты назвали свой триумф Национальной революцией. Она сопровождалась избиением некоторых несогласных, радикальной риторикой и переписыванием законов. Конечно, все это оставалось внутренним делом Германии. Французскому обществу хватало собственного помутнения рассудка. В феврале 1934 года, республика давит радикалов, взбаламученных крупным коррупционным скандалом. Республиканский строй был спасен и внешняя политика потекла в том же русле.

Уже в 1936 году нацисты заняли Ренанию. Акт национального воссоединения свершился. Так, в рамках саботажа версальских договоренностей республика уступила Гитлеру плацдарм. Собственно, это ведь была его земля, почему бы ему не разместить там войска? Германия шаг доброй воли не оценила, не подобрела, но стала присматриваться к другим территориям.

Чехословакия, широко разрекламированная как самостоятельное государство, на деле могло бы с полным основанием считаться прокси-силами Франции. Даже чехословацкий корпус, восставший в России, подчинялся именно французскому командованию. Политики будущей Чехии долгое время прибывали во Франции, где имели свой национальный центр, а чешские офицеры, конечно, учились в Париже. В таком разрезе трагедия оккупации Чехословакии вовсе не выглядит такой уж трагедией со стороны властей третьей республики. Адекватный патриот своей страны, конечно, не будет цепляться за прокси-республику.

Что же, Германия опять не успокоилась. Теперь уже следующий прикормыш Франции стал под нож. Немцы устремили силы к польским границам. Вот здесь мы остановимся и вспомним уже сказанное: республиканские политики были за мир, против французского национализма, за договор с Германией, против расширения собственных сил. Они охотнее боролись с разжигателями войны внутри страны, большинство из которых были врагами Германии и правыми по убеждениям.

И вот. Франция с худшей авиацией. С худшей бронетехникой. С большой-большой линией Мажино. С пораженческими настроениями. Без плана войны. Заключает договор с Польшей. Польшу атакуют. Верная союзническому долгу третья республика сама объявляет войну Германии. Подчеркнем: Франция нападает на Германию. Это просто факт. Он не связан с тем, кто тут плохой. Собственно, даже французы поняли это с трудом.

Вновь к вопросу отсутствия гражданской войны после отречений, и начала таковой сразу же после переворота большевиков. Деникин черным по белому:

Было бы ошибочно думать, что армия являлась вполне подготовленной для восприятия временной "демократической республики", что в ней не было "верных частей" и "верных начальников", которые решились бы вступить в борьбу. Несомненно, были. Но сдерживающим началом для всех их являлись два обстоятельства: первое — видимая легальность обоих актов отречения, причем второй из них, призывая подчиниться Временному правительству, "облеченному всей полнотой власти", выбивал из рук монархистов всякое оружие, и второе — боязнь междуусобной войной открыть фронт. Армия тогда была послушна своим вождям. А они — генерал Алексеев, все главнокомандующие — признали новую власть. Вновь назначенный Верховный главнокомандующий, великий князь Николай Николаевич, в первом приказе своем говорил: "Установлена власть в лице нового правительства. Для пользы нашей родины я, Верховный главнокомандующий, признал ее, показав тем пример нашего воинского долга. Повелеваю всем чинам славной нашей армии и флота неуклонно повиноваться установленному правительству через своих прямых начальников. Только тогда Бог нам даст победу"

Почему подобной "боязни открыть фронт" не могло возникнуть при большевиках ясно говорит уже Ленин в своей ноябрьской телеграмме войскам:

"Пусть полки, стоящие на позициях, выбирают тотчас уполномоченных для формального вступления в переговоры о перемирии с неприятелем"

Образцовая республика III

Взяв на себя инициативу Франция теперь решила немного понаступать. Нет смысла вдаваться в подробности сколько деревень французская армия заняла в сентябре 1939 года. Армия, которую не готовили к наступлению, вполне логично не могла этого делать. Французские силы вскоре отошли под защиту бетонных громад Мажино. Началась "странная война". Ситуация, в которой фронт существовал, но французы только и делали, что стояли на своей земле. За это время немцы успели, такую мелочь как захват Дании и Норвегии.

В мае 1940 года началось уже германское наступление на Францию. Англо-французские силы учли опыт первой мировой быстро втянувшись в Бельгию. Позади этой группировки находился пролив Ла-Манш. Используя свою бронетехнику немцы ударили серпом к морю. Достичь его танки вермахта смогли за десять дней. Не имея возможности вырваться из окружения, войска союзников потянулись для эвакуации в Дюнкерк. Это был разгром французской армии.

В тылу дела обстояли следующим образом. С объявления Францией войны Германии, республиканское общество достигло пика безумия. Правые, до того попираемые за свою воинственную позицию, не поняли почему теперь республика бросилась воевать. Не поняли, но многие отправились на фронт. Лево-либералы, до того игравшие в переговоры, преисполнились решимости вести войну, но так чтобы виноват был Гитлер, то есть в обороне. Коммунисты выступили за войну с фашизмом, но потом из-за московских директив назвали войну империалистической и выступили против... правительства республики. Глава компартии Морис Торез бежал в Москву.

В июне 1940 республика окончательно сколлапсировала. Был заключен мир. Венцом политики уважения чужих границ стала передача в оккупацию 3/5 территорий своей страны. Там господствовали нацисты. Чуть позже, в свободной зоне депутаты проголосовали за создание диктатуры во главе с генералом Петеном. Это был коллапс самой парламентской, либеральной и свободной республики на тот момент.

Вот потрясающее по своему реализму свидетельство из французской глубинки нашего эмигранта Р. Гуля. В деревне, где он жил, только у некоего Габриеля было старенькое радио. В дом к Габриелю, вспоминает Р. Гуль, «набились все мы, окрестные испольщики, арендаторы, крестьяне-собственники, услышав, что маршал Петэн произнесет какое-то обращение к французам». «У всех на уме было одно слово – “армистис”, что означало, что немцы не пойдут сюда, не расквартируют здесь свои войска, не будут забирать скот, хлеб, виноград, вино, не придавят этих французов так, как, наверное, придавили на севере», – так описывает умонастроения жителей Р. Гуль. И вот, наконец, выступление Петэна и впечатление, которое оно произвело на окружающих: «Катастрофа закончилась голосом маршала Петэна по радио. Ощущение полета в бездну как бы прервалось… И когда раздались последние слова старческого голоса “Я приношу себя в жертву Франции”, я почувствовал у присутствующих волнение благодарности, что в этот момент катастрофы у них во Франции нашелся человек, взявший на себя всю позорную тяжесть переговоров с Гитлером, чтобы прикрыть своим именем всех их, средних французов, не желающих воевать, которым было наплевать на все, только бы сохранить свое спокойствие, пусть вот такое, несчастное, позорное, общипанное, разгромленное»

А.Н. Бурлаков, "Казус Петэна в политической жизни
современной Франции"

Статья Бурлакова целиком. Даёт представление о том, кого назначили виновным и как к тем событиям отнеслись после.

Сегодня некие люди, то ли в Телеграме, то ли в Госдуме заключили мир в Гражданской войне.

Было ли это шуткой или нет, но своё послание высокое собрание начало с того, что мол стоило ещё в 1941 году заключить подобный мир между Молотовым и Деникиным.

Объяснять почему нынешнее собрание не может заключать такие договоры излишне, а вот с генералом Деникиным ситуация действительно интересная.

Дело в том, что в эмиграции он сформулировал свою позицию в рамках "двуединой задачи". Дословно она звучит так: "свергать советскую власть и защищать Россию".

Перед войной Деникин в Советскую власть не верил и считал, что она развалится. При этом в деле защиты России генерал полагался... на красную армию. Логично, что без политического руководства красная армия уже не красная, но состоит всё ещё из русских.

В этой ситуации Деникин делал ровно одну оговорку. Только, если народного и армейского движения против большевиков не возникнет, только в этом случае нельзя выступать против СССР, играя в пользу захватчиков.

Некоторые организации вдохновлялись стимулами чисто политическими. Так самарский "Комуч", возглавивший "Народную армию" и при помощи чехословацких штыков имевший крупный, хотя и кратковременный успех на Волге, ставил себе целью изменение формы правления и создание "единого социалистического фронта". Также политическую, хотя совершенно иного рода, окраску (германские и монархические интересы) имела, по существу, "Западная добровольческая армия" Бермонта, не успевшая даже, за выполнением ближайших политических задач (осада Риги), приступить к противобольшевицкой борьбе. Но в обоих этих случаях политическая идеология верхов не проникла в низы, и нутро - масса, состоявшая из тех же элементов, что и другие белые фронты, - жила и воодушевлялась иными побуждениями: социально-экономическими или национальными побуждениями. Поэтому, когда рухнул Поволжский фронт, произошло естественное расслоение: мобилизованное крестьянство, не испытавшее тогда ещё всей тяжести советского режима, повалило толпами по домам, а добровольческие части полковника Каппеля и других безболезненно влились в состав Восточного фронта.

Антон Деникин, Борьба продолжается, 1927 г.

Под действием профдеформации понял, что либеральная республика похожа на газету.

Обычное издание без грантов живёт засчет рекламы и платных материалов (что по сути та же реклама). Цена рекламы зависит от тиража в бумаге и просмотров в интернете. Скучное издание читать не станут и рекламу не купят. Поэтому работа редакции это формировать информационный узел к которому будет вечно приковано внимание. Сотрудники вынужденны писать на скандальные темы, даже, если их никто не заказывал. Людям эта информация нравится, издание становится читаемым, получает рекламу и успех.

То есть, товаром который продают СМИ является информация. Ну да это не новость.

Депутаты и партии выполняют ту же работу. Штампуют информацию без остановки. У них, кстати, тоже можно купить заказуху. Шумиха привлекает внимание граждан к депутатам. В идеале, это означает большее количество голосов, но на деле, скорее, больший размер инвестиций. Депутаты продают себя как информационную площадку. Деньги на выборах играют решающую роль. Нужно купить агитацию, агитаторов, опять же заплатить СМИ. Например, гарантированная победа на муниципальных выборах в  региональном центре в России два года назад оценивалась примерно в 500 тысяч рублей.

В итоге, и у СМИ, и у политиканов выгода от граждан не прямая, а опосредованная. Чем больше просмотров, тем лучше, но за сами просмотры денег не дадут. Возникает экономическое плечо через которое управляется республика. К народной воле такая конструкция отношения не имеет.

Я не могу сказать, чтобы это было заседание, хотя позвали меня, собственно, на заседание. Я не могу также вспомнить, где это было. Но было это в каком-то беспорядочном учреждении, которое не могло не иметь отношения к Земгору, ибо здесь были налицо все земгорские элементы: горы ящиков, горы барышень, стучащих на машинках, и какие-то господа в очках, представлявшие доклады, пересыпанные цифрами, через которые все же ясно чувствовалось, что докладчики проводят одну заранее и сверху приказанную тенденцию, ничего общего с цифрами не имеющую…

Дело шло о ценах на хлеб. Тут были кадетствующие элементы, которые питали ко мне некоторое доверие; поэтому-то меня и позвали. Господин в очках, человек третьего элемента, левее кадет, бормотал свой доклад, который был только предлогом, чтобы начать обмен мнений. И обменивались. Все больше насчет того, что хлеб крестьяне не везут потому в достаточном количестве, что при «этом режиме» вообще ничего не может быть.

Я живо представлял себе своих волынских Бизюков и Сопрунцов, как они не повезут хлеб из-за того, что председатель совета министров – князь Голицын, а не Милюков. Я понимал, что это чепуха. Заминка с хлебом происходила, по моему мнению, потому, что не повышали цену в то время, когда уже пришел срок ее повысить. Это я высказал.

Кто-то из господ левее кадетов не преминул мне возразить. Я не слушал его слов, потому что по его глазам я прекрасно видел, в чем дело. У этих высосанных злостью людей – «левее кадетов», неистребимая ненависть, бессмысленная и жгучая… к помещикам. И так как от повышения цен на хлеб могли бы в некоторой мере выиграть и помещики (хотя подавляющее большинство хлеба – крестьянское), то эти озлобленные существа готовы были на что угодно, но только не на повышение цен. И мои возражения эти узенькие, конечно, рассматривали только как мнение «агрария».

Впрочем, это общеизвестно…
Но меня поразил Шингарев. Он встал и с влажными от вдохновения глазами произнес великолепную речь, горячую, прочувствованную, которую, право, не стоило метать перед девятью, и так убежденными, и десятым неубедимым никаким красноречием… Но он говорил, и голос его, то мягкий, задушевный, то раскатистый, звенел о том, что неужели я не чувствую, что нужно одно: нужен порыв, нужен подъем, подъем, который будет, когда сбудется мечта, когда наконец у власти появятся другие светлые люди, разумные, любящие свою родину и уважающие свободу великого народа, и что тогда в этот день хлеб неудержимыми реками потечет туда, куда ему следует. А иначе, т. е. «рублем», ничего не сделаешь… Шингарев был очень хорош в этом своем «контррублевом» вдохновении, он был подкупающе мягок и увлекательно темпераментен.

По окончании его удивительной речи я сказал коротко:
– Я остаюсь при своем мнении. Надо назначить три рубля за пуд хлеба вместо двух пятидесяти…
Увы, прошло всего несколько дней, совершилась революция, и министр Шингарев первым делом назначил три рубля за пуд хлеба вместо двух пятидесяти… Ибо, несмотря на «сбывшуюся мечту», хлеб не двинулся.

Василий Шульгин, Дни

Нужно держать в голове, кто такие либералы и как они мыслят. А мыслят они так, что покалечить тридцать человек дело благородное. Раздел страны и оккупация тоже их устроят. Меня вот нет. Разногласия давно уже пролегают по "аграрному вопросу". И это не острое словцо.

Капиталистическая метрополия уперлась своим основанием в Россию. И здесь не тоже самое, просто потому, что капитализм это система власти. Буквально заговор конкретных людей. Российская республика от них оторвана.

Пуповину связи с Европой привычно перерезают немецкие танки. А на самом острие Трепова. С кошельком набитым карбованцами. Идеология здесь заключается ровно в одном: по одну сторону с немецкими танками антифашистов нет.

Революция, деколонизация, блокада и еврейский заговор.

Перечитывая историю одного из русских регионов вновь наткнулся на то, сколь причудливой и поучительной была наша гражданская война. На этот раз речь пойдет о Крыме периода 1918-1919 гг. Пересказывать все подряд не имеет смысла потому, что здесь важны аспекты.

Революция. Начало 1918 года Крым встретил уже разделенным. Сказывалось эхо событий октября 1917 года и медленный развал русского фронта. Правил непонятно кто, то есть и большевики и местный курултай одновременно. Конечно, красные такого соседства не вытерпели и татарскую власть подавили, а её лидера Номана Челибжихана расстреляли. В Крыму прокатилась ещё одна волна революционного террора.

Уже при нынешней Украине в честь Номана Челибжихана назвали татарское подразделение, которое привлекли к блокаде полуострова, происходившей после 2014 года.

Деколонизация. Весна 1918 года принесла Крыму сразу два новых нашествия. Обгоняя немецкие войска на полуостров ворвался украинский полковник Болбачан. Но уже вскоре он был интернирован спокойно следующими по пятам немцами. На всякий случай, господа освободители также сменили власть в Киеве. Но главное, что оккупированный Крым был объявлен самостоятельным государством.

Во главе новоявленной державы немцы поставили литовского татарина и бывшего русского генерала Матвея Сулькевича. Полностью находясь в руках генерала Коша он, тем не менее, вел переговоры с Берлином и Киевом. Берлин даже соизволил подтвердить независимый статус Крыма в сентябре 1918 года. В таком положении Сулькевич продвигал политику отказа от губернских регалий полуострова и потихоньку размышлял о возрождении Крымского ханства.

Блокада. Поняв, что немцы будут играть в деколонизацию восточной Европы надолго украинское правительство Скоропадского осмелело и предприняло попытку объявить Сулькевича своим "старостой". Сулькевич, который для употребления в Крыму ввел русский, татарский и немецкий получил телеграмму на украинском и попросил писать ему впредь на общеупотребимых языках. В ответ на отказ подчиниться Киев организовал блокаду полуострова. В своей системе координат украинцы логично рассудили, что если морить кого-то голодом, то он обязательно признает тебя за главного. Фокус, однако, не удался и оба правительства Сулькевича и Скоропадского рухнули ровно в тот момент, когда германская армия убралась восвояси. Так история независимого Крыма кончилась.

Еврейский заговор. Но история Крыма автономного продолжилась. Ибо первое краевое правительство Сулькевича заменило собой второе краевое правительство. В качестве премьер министра местные земские и кадетские деятели выдвинули хорошо им знакомого депутата государственной думы и караима по имени Соломон Крым. Караимы, если что исповедуют свою версию иудаизма. А вот министром иностранных дел при Соломоне стал Максим Моисеевич Винавер, который для сношений с высадившимися войсками Антанты даже переехал из столичного Симферополя в приморский Севастополь. Вообще же правительство собралось блистательное, полное именитых кадетов. Однако, продолжая изображать из себя нечто вроде региональной власти в правильной федерации эти люди полагали, что военными делами должен заниматься кто-то другой. В итоге, союзники при появлении реальной угрозы поспешили скрыться, а самостоятельные отряды, завербованные представителями Добровольческой армии, защитить полуостров не смогли. Весной 1919 года, большевики вошли в Крым и правительство Соломона закончилось.

Наконец, нам всё же удалось устроиться на ночлег в одной избе. После выпитого самовара и ужина мои товарищи улеглись по другую сторону громадной русской печи на соломе, чтобы хоть несколько часов поспать. Я сидел за огромным столом на лавке. Ко мне присела крестьянка с изможденным скуластым лицом. Платок прикрывал почти весь ее лоб, и тем виднее были ее полные испуга глаза. Она мне с оханьем сообщила, что всё мужское население покинуло деревню и с минуты на минуту можно ожидать вступления большевиков. В деревне известно, что есть такая молитва против большевиков. "Большевик придет, скажешь молитву, - он вертится, вертится, - а порога переступить не может". Не знаю ли я эту молитву или где ее можно достать, или куда за ней послать?

Виктор Чернов, "Перед бурей"