🌊🌊🌊 Славой Жижек:

Существует хорошо известное дело немецкого офицера, который помогал евреям, рискуя собственной жизнью (в конце концов он был пойман и застрелен гестапо): как человек он был консервативным антисемитом из высшего общества, презиравшим евреев, избегавшим любого контакта с ними и полностью поддерживавшим экономико-правовые меры, предусмотренные нацистами для сдерживания «чрезмерного» влияния евреев. Однако внезапно, полностью осознав происходящее (полное уничтожение евреев), он из простой непоколебимой убежденности в том, что подобное нельзя допускать, всеми возможными способами начал помогать евреям. Было бы совершенным заблуждением интерпретировать этот внезапный сдвиг амбивалентностью отношений нееврея к евреям, колеблющихся между ненавистью и притяжением: в трезвое решение офицера помогать евреям вмешивается совершенно другой порядок, порядок, не имеющий никакого отношения к эмоциям и их колебаниям, — этическое измерение как таковое, в строгом кантианском смысле.

Это измерение следует противопоставить морали. Со школьных времен я помню один жест моего хорошего друга, который тогда сильно меня потряс. Учительница задала нам написать эссе о том, «какое удовлетворение приносит добро, сделанное для своего соседа»: формулировка подразумевала, что каждый из нас должен описать глубокое удовлетворение, возникающее из осознания совершенного хорошего поступка. Мой друг, отложив бумагу и ручку, сидел неподвижно, пока весь класс бойко строчил. Когда учительница спросила у него, в чем дело, он ответил, что не может ничего написать, так как попросту никогда не чувствовал ни нужды в таких поступках, ни удовлетворения от них — он никогда не делал ничего хорошего. Учительница была так потрясена, что дала моему другу особую возможность написать свою работу дома после школы — конечно же, он обязательно вспомнит какой-нибудь хороший поступок... На следующий день мой друг пришел в школу с тем же чистым листом бумаги, заявив, что вчера днем он много думал, но такого хорошего поступка, который он мог бы вспомнить, просто не было. Тогда учительница в отчаянии выпалила: «Почему же ты просто не мог выдумать какую-нибудь историю на эту тему?», — на что мой друг ответил, что даже фантазировать о подобных вещах у него не получается. Учительница пригрозила, что из-за своего упрямства он получит низкую оценку, которая серьезно пошатнет его положение, но мой друг продолжал настаивать, что ничего не может поделать, что абсолютно бессилен, поскольку не способен размышлять на эту тему и в голове его совершенно пусто. Этот отказ идти на компромисс и менять свою позицию — этика в чистом виде, этика в противоположность морали, моральному состраданию. Нет необходимости добавлять, что на деле мой друг очень много помогал другим и был хорошим человеком, но ему казалось совершенно отвратительным, что он должен был находить нарциссическое удовлетворение в наблюдении за собственными добрыми делами, — по его мнению, подобный рефлексивный поворот приравнивался к глубочайшему этическому предательству.