В 1943 году, работая в Совинформбюро, я узнала от Евгении Таратуты, которая дружила с А. Платоновым, что он голодает. Я пошла к нему на Тверскую. Открыла дверь женщина, его жена, а он стоял у нее за спиной. Я тогда не знала, что только что умер его сын. Я спросила его, не хочет ли он что-нибудь написать для Информбюро. Он решил, что меня прислали из органов. И он просто выгнал меня. Ему было ужасно плохо. Такой была моя первая и последняя встреча с Платоновым.

На День Победы в Совинформбюро был праздничный вечер вместе с Антифашистским комитетом. Объявили вальс. Ко мне подошел Соломон Михоэлс и пригласил на танец. Я была польщена, это был великий актер, которого я видела в роли Лира в шекспировской постановке. И вдруг я поймала на себе страшный взгляд секретаря ЦК комсомола Мишаковой (считалось, что не без ее помощи был арестован Первый секретарь ЦК комсомола Косарев). Я не могла понять, почему она смотрит на меня с такой ненавистью. Потом подумала, может, дело не во мне, а в нем? Прошло несколько минут. Комсомольская чиновница остановила вальс, приказав гармонисту играть «русского». И тогда она с каменным лицом пошла вприсядку посреди зала.

- Изменники! - завизжал майор, подойдя к Борису.
- Как ваша фамилия? - спокойно спросил меня генерал.
- Не знаю, забыл, - так же спокойно ответил я.
- Как ваша фамилия? - повторил он, не меняя тон.
- Я сказал, - не знаю!
Финскому офицеру это стало надоедать и на ломаном русском языке он начал отвечать за меня.
- Его фамилья…
- Заткнись, холуй! - грубо перебил его я.
- Моя фамилия - Ян Смит! - громко и четко ответил я. Это имя южно-африканского президента первым пришло мне на ум. В Советском Союзе эта была ненавистная фигура. Эффект получился потрясающий. Красное лицо майора превратилось в бордовую рожу, и он теперь нечленораздельно визжал на весь лес. Пограничники ещё выше запрыгали на месте и усерднее защелкали затворами автоматов.
- Ян Смит! Ян Смит! - повторял я.

- Как вы решились на такой отважный шаг - прыгнуть в море, где кишит полно акул? - спросил Ю. Ветохина ведущий.
- Я считаю, что акул понапрасну оклеветали. Самые настоящие и хищные акулы - это коммунисты в Советском Союзе, - ответил Юрий Александрович.

- Ты что-то сильно восхищаешься зарубежной эстрадой! Учти, тебе ведь надо выписываться, - сказала лукаво улыбаясь толстушка, которая не могла дождаться, когда можно будет выключить телевизор и уйти к себе в процедурку.
- А что здесь такого? - удивился я, - мне вообще нравится музыка.
- Нет! Тебе всё нравится западное. Ты ведь поэтому туда и бежал и если ты опять готов слушать западную музыку, то это говорит о том, что в тебе не произошло никаких изменений. Смотри…, - она покачала головой, - если будешь так себя вести и не изменишь своих взглядов, то долго тебе придется быть здесь.

За ним уехал совсем безнадежный больной Сашка, по кличке "Советский Союз". Любой мог сказать ему: "Советский Союз" и Сашка сразу замирал с поднятыми вверх руками и так мог долго стоять, пока кто-нибудь не прикажет ему убраться в палату.

Заменить антенну оказалось совсем просто. Людас расстроил телевизор и больные начали жаловаться, что его невозможно смотреть. Получив разрешение у главной медсестры залезть на крышу, мы настроили антенну-бабочку на Польшу и, спустившись в столовую увидели, что диктор на польском языке сообщал новости, потом по телевизору начался концерт и я был счастлив впервые за свои двадцать шесть лет увидеть выступление "The BEATLES" и "ROLLING STONES". Первый же вечер не обошёлся без конфликтов.
- Включай Калининград, там мультфильм идёт, - потребовал полудебил Витя Видельников.
- Нет, давай Москву! Программу "Время"! - упорствовал дед Иванчихин, который был помешан на том, чтобы увидеть в обзоре по родной стране свой Краснодарский край, а ещё лучше, свой родной колхоз.
- Сиди, старый, обойдёшься без своей программы "Время"! - зашумели на деда прибалты.
Старый дед стоял на своём, полудебил тоже не уступал ему в упрямстве. Назревал скандал. Чего доброго сейчас на шум прибежит медсестра или контролер и запретят вообще включать польский канал.
- Включи этому дебилу Калининград, - толкаю я под бок Людаса.
На экране забегали зверюшки.

- Ты всё критикуешь, всё тебе не нравится у нас. Телевидение тебе наше не нравится, музыка тоже. А что же ты хочешь? Ты так молод! Что ты сделал для Родины? Что ты сделал хорошего для неё? На готовое всё сразу хочешь. Ну и что, что больница, как твой брат пишет, в бывшей конюшне? Ничего с тобой не случится, - говорила Биссирова гневным тоном, от которого веяло хорошим курсом аминазина.

- Саша, зачем тебе понадобился этот журнал "США - политика, экономика, идеология"? Ты что, снова собираешься туда бежать? Ведь так выходит. Всё тебя за границу тянет, и жалобы на тебя, что польское телевидение ты включал, ведь кроме тебя его смотреть никто не желает, ты просто навязываешь его больным. Я вижу тебе всё советское не нравится, а мы тебя хотели в эту комиссию на выписку подготовить.
- Лидия Николаевна! - взмолился я, мгновенно сообразив, что я в очень плачевном положении, - ведь все эти журналы наши, советские, благодаря им я хочу узнать насколько хитроумно работает американская пропаганда и какую ложь они распространяют против нас, а что касается польского телевидения, так я уже несколько месяцев назад сдал ключи от телевизора и не отвечаю за него. Ведь я прихожу с посудомойки поздно и поэтому редко его смотрю.
- А зачем ты выписал журнал "Судебная психиатрия"?
- Чтобы лучше изучить свою болезнь и в будущем не совершать преступлений. Как только почувствую, что заболел, я буду об этом знать и сразу обращусь к врачу за помощью.
- Мы решили, что тебе нужно немного подлечиться, - сказал робко светловолосый Пчеловод, поглядывая на Биссирову, - вот ты и с Лидией Николаевной был груб, - добавил он, как бы в оправдание. - Всё! Будешь два раза в сутки получать в инъекциях аминазин. Свободен, - подтвердила приговор врач.

- Саша! У тебя такой хороший отец, только благодаря его просьбе я отменяю тебе лечение, - сообщила мне врач.
- Лидия Николаевна, я был с вами груб, простите.
- Саша! Но почему ты такой инфантильный? Как ты думаешь жить дальше?
- Я не буду никогда больше читать газеты и журналы и выписывать их, простите меня за это.

Искренний патриот, Майк никак не мог понять, как можно приноровиться к переменам, которые ведут к явному развалу империи. Мы много беседовали с ним в то время о политических переменах, и я был крайне удивлен, что внешне аполитичный Майк, оказывается, имел собственные (и весьма странные) взгляды на многие волновавшие нас тогда проблемы.

Сохранился бланк гостиницы «Астория» с перечислением двенадцати Мишиных песен и ниже пометкой: «Утверждаю. О.Е. Осетинский». Бланк датирован 11 ноября 1980 года.

Есть также отдельный лист, на котором слева обозначен репертуар Бориса Гребенщикова, а справа - Миши. В последовательность Мишиных песен рукой Олега внесены изменения. Заключает репертуарные списки следующая надпись: «Майк! Это первая главная программа твоей жизни. Повесь ее в туалете, плюнь на нее, начало, смерть, раздача началась. Твой крестный». Подпись: Осетинский, 30 ноября -1 декабря 1980 года.

Особенно трудными и тревожными для психологического климата нашей семьи были семидесятые годы, начиная с 1973-го, когда Миша покинул нас и отбыл в свой киевский вояж. Стало очевидно, что его тяготит учеба в институте, но, в то же время, крайне волнует перспектива службы в армии. Он почувствовал себя взрослым, но не определил свой жизненный путь. В его поведении и настроении прослеживались неудовлетворенность, неуверенность, подавленность и какой-то надлом. Он перестал любить свой дом со скучным для него стандартным бытом и уютом. Ему неинтересны были мы, его родители, безоговорочно преданные своей работе, партии и правительству.

Напрямую он, конечно, ничего подобного не высказывал, но мы все это чувствовали и понимали, утешая себя тем, что все пройдет, что все это признаки переходного возраста, что скоро все встанет на свои места. Однако мы были настолько взволнованы и обеспокоены настроением и поведением Миши, настолько морально не подготовлены к происходящим в нем переменам, что даже решили обратиться к психиатру. Я очень опасалась, что он откажется от этой затеи, но он, к моему удивлению, довольно быстро согласился. Нам удалось попасть в институт им. Бехтерева к очень хорошему и внимательному специалисту. До этого мне никогда не приходилось иметь дело с психиатрами, и я сама здорово волновалась. Профессор принял нас очень хорошо; долго, интересно и даже поучительно беседовал сначала со мной, а затем с Мишей. Вывод его был краток и однозначен: «Ничего серьезного нет, но нужно дать ему год отдохнуть от учебы. Армия абсолютно противопоказана». А я-то по простоте душевной считала, что как раз сейчас для него самое лучшее, это служба в армии: там он займется спортом, возмужает, окрепнет физически и морально. Наивное представление об армии, как о родном доме с добрыми умными командирами и идеальном месте для мужания юношей, сложилось у меня, конечно, под влиянием кино и телефильмов. И я даже всячески уговаривала Мишу не уклоняться от святого гражданского долга.

«Я наслаждался этим. Я терпеть не мог этих людей, и даже в таком положении никакой жалости у меня к ним совершенно не было. И может быть, когда первый выстрел прозвучал, я увидел, что это заключительный акт. Поэтому на меня слишком удручающего впечатления это не произвело."
(Окуджава, из интервью газете «Подмосковные известия», 11.12.1993 года)

А в последнее время я от него как-то отошел, потому что стал замечать за ним фальшь. Фальшь выражалась в том, хотя бы, что он, например, так прикалывался на своем «чпоке». Он водку смешивал с «Пепси-колой», накрывал стакан рукой, взбалтывал об колено и залпом выпивал. И как он ни приходил ко мне в гости, обязательно делал этот «чпок». И так намеренно, так нарочито, демонстративно, что я подумал: «Куда-то ты не туда идешь, Майк».

Майк мне всегда очень нравился. Я помню картинку, что-то вроде дня рождения Гребенщикова. Какая-то квартира, какие-то ублюдочные девочки по стенам, пьют, курят, все, как полагается. Картошка в мундире, бутерброды, намазанные кетчупом. Все выпили водки. А у Майка очередной приступ игры в хорошего семьянина. И вот его очень милая жена Наташа… Он уходит и говорит ей: «Ты пойдешь домой!». Она: «Нет, не пойду». Он ее тянет. Наташа вцепляется в косяк двери, а Майк отрывает ее пальцы по одному. Это надо было видеть! (хохот). Майк весь в этом. Или их ребенок… Они закрывали его, как попугая, какой-то тряпкой, чтобы он в темноте засыпал. Вокруг бухалово идет, мальчик раскрылся - голос Майка: «Закрой, задраить!»

Подошел к пульту тихий, необыкновенно интеллигентный человек с большим носом и в темных очках. Долго и вежливо объяснял звукорежиссеру, какой бы он хотел звук. Потом вышел на сцену, и вдруг в лице его что-то изменилось, нижняя челюсть выехала вперед, и с удивительно неприятными интонациями он затянул «Ты дрянь..».. Очень мне не понравилась такая метаморфоза.

- Пора домой, - сказал Майк и попытался зайти за дверцу стоявшего рядом с выходом из моей комнаты шкафа. Это были уже девяностые.

Секс-обозревательница, колумнистка журнала Menʼs Health и полиаморка Арина Винтовкина считает, что комперсия — очень важное условие существования полиамории.

Бело-сине-красный атлас трепещет и переливается под горячим июньским солнцем. Тот, кто держит древко, застыл, как прекрасное изваяние – воплощение веры, любви и бесстрашия. Принимающие парад обходят ряды и поднимаются на трибуну. Председатель германского учреждения обращается с речью к собравшимся:
- Русские крестьяне и крестьянки! Вы собрались сегодня сюда затем, чтобы выслушать новую радостную для вас весть – декларацию о введении личной собственности на землю!

Мощный рупор разносит далеко по площади почти каждое слово. Люди слушают скупую, лаконичную, но полную содержания речь, гласящую о том, в чем каждый убедился сам за этот год плодотворного труда, под защитой и в тесной дружбе с германской армией. Рядом со мной стоит пожилой рабочий, и его голова непроизвольно и незаметно для него самого кивает в такт каждой фразе. За этот год немцы узнали и полюбили русских, и русские узнали и полюбили немцев. Германское правительство не обещает им молочных рек, ни кисельных берегов, требует честного отношения к труду, но делает все возможное, чтобы трудящимся жилось хорошо.
- Да здравствует свободный русский крестьянин!
Могучее ура гремит в рядах русских солдат и перекатывается в толпу. Оркестр играет туш.

И когда, уходя с площади, колонна русских солдат на ходу молниеносно берет штыки на изготовку, - старый рабочий восхищенно притоптывает ногой:
- Ай, молодцы! Вот они, наши русские-то: вместе с немцами всего добьются.
Торжество кончилось. Начинается народный праздник. На площадь въезжает фургон, нагруженный доверху булками, мороженым. Выступает ансамбль песни и пляски, хор. Молодые березки мягко шелестят на легком ветру.

Inna Denisova
5 ч ·
Все, не могу больше, тошнит.
Футбол это всегда про агрессию и насилие.
И даже не этот конкретный гадкий чемпионат, происходящий на фоне мучений голодающего политзаключенного.
Футбол - кратчайший путь к пробуждению в человеке зверя.