Выше я постил цитату Ласлетта о неконсистентности Локка.

Одно из самых поразительных противоречий в философии Локка (если такая существует как целое) — это то, что, кажется, его главный эпистемологический трактат опровергает его главный политический.

В самом начале "Второго трактата" Локк радостно заявляет:

"And upon this is grounded the great Law of Nature, Who so sheddeth Mans Blood, by Man shall his Blood be shed. And Cain was so fully convinced, that every one had a Right to destroy such a Criminal, that after the Murther of his Brother, he cries out, Every one that findeth me, shall slay me, so plain was it writ in the Hearts of all Mankind" (§11).

Локковское обсуждение естественного закона и особенно последняя фраза: so plain was it writ in the Hearts of all Mankind — подозрительно напоминает учение о врожденных практических принципах, которое полностью отвергается в первой книге "Эссе". Причем, отвергается не "за компанию" с врожденными идеями, критике теории врожденных принципов посвящено, кажется, больше текста, чем критике идей. Упс. Кажется, критик врожденных идей и принципов сам не прочь прибегнуть к ним. Это видно даже по языку, на котором говорит Локк. Он активирует совершенно стандартные для такого разговора языковые паттерны.

Конечно, наверняка существуют способы показать, почему "Эссе" не исключает возможность естественного закона, ведь последнюю фразу можно понять метафорически, а выше Локк просто говорил про разум, а в "Эссе" есть всякие квази креационистски-телеалогические пассажи.

С другой стороны, можно серьезно отнестись к тому, что Локк очень не желал, чтобы трактаты выходили под его именем. Он даже в переписке с друзьями долгое время не кололся. Конечно, и тут может быть аргумент, все же Локк помнил обыски у Шефтсбери.

Ситуация становится еще интереснее, если мы обратим внимание на то, что и само "эссе" является не просто "эпистемологическим трактатом" (даже если не учитывать, что эпистемологии еще не существовало). Это неплохо понимали его первые критики. Так Э. Стилингфлит исписал, наверное, тысячу страниц, чтобы показать, что локковское "эссе" вредит христианской религии. И не был неправ! Гольбах будет прямо говорить о том, как Локк "к большому сожалению теологов" показал, что материя могла бы мыслить. Да и вообще французские энциклопедисты, Вольтер и тусовка вокруг них не стеснялись использовать Локка в виде давилки для гадины (тем более, что некоторые из них были, как и Локк, деистами).

Забавно также, что локковское влияние на политическую философию двояко. С одной стороны, это влияние "эссе". Текст, быстро превратившийся в анти-клерикальное (а там по накатанной, сначала спросили, откуда идея Бога, потом проанализировали генезис монархии и поехали) оружие. С другой, это, конечно, влияние Трактатов.

Забавно, кстати и то, что, кажется, и "эссе" и "трактаты" были текстами "по случаю", под совершенно определенную полемику (ситуация с трактатами особенно сложная). Не стоит говорить, что уже в XVIII веке многие уже не помнили этих "случаев".

Автор "Первых возражений" на "Медитации" Декарта, кажется, написал главную фразу во всем собрании сочинений последнего (возражения традиционно публикуются вместе с самими "Медитациями").

Вызвав всесильного покемона (Святого Фому) и раскритиковав с его помощью "онтологический аргумент", наш автор утомился и написал следующее:

"Простите меня, достославные мужи,— устал"

на латыни эта фраза звучит еще лаконичнее:

"Ignoscite, Viri clarissimi, lassus sum"

не знаю почему, но эта фраза меня просто разъебала сегодня утром

Философы конца XVII века делают вид, что не читали Схоластов.

Декарт:

"Однако это никоим образом не рушит мои основания. Но я мог бы опасаться — поскольку я никогда не тратил слишком много времени на чтение книг философов,— как бы не случилось, что я не вполне точно следовал их способу выражения, когда сказал, что идеи, дающие нашему суждению повод к ошибке, материально ложны. Тем не менее у первого же автора, книга которого попала мне в руки, я нашел слово «материально», употребленное точно в таком же смысле: смотри Ф. Суарес. «Метафизические рассужде ния», IX, раздел 2, № 4."

Локк:

"To these difficulties Mr. Locke answers thus : To begin with the last, he declares, that he has not treated his subject in an order perfectly scholastic, having not had much familiarity with those sort of books during the writing of his, and not remembering at the method in which they are written; and therefore his readers ought not to expect definitions regularly placed at the beginning of each new subject"

Теперь пояснительный анекдот.

Фраза принадлежит господину, которого звали Petrus Gassendus — автору пятых возражений на «Размышления» Декарта.

Вообще, у окулярной метафоры большая и славная история в философии XVII и XVIII века. Во многом она была мотивирована оптикой, которая была одним из триггеров развития т.н. идеистских эпистемологией (эпистемологий идей). Сравнение рассудка с глазом было действительно невероятно популярно, особенно на островах.

Не знаю, через Гассенди или еще как-то, но приведенную выше метафору забавным образом подхватывает Локк:

"Ведь рассудок, подобно глазу, судя только о тех предметах, которые находятся в поле его зрения, не может не быть довольным тем, что он открывает, не очень сожалея о том, что ускользнуло от него, так как то ему неизвестно" — это вполне стандартный тейк, в нем самом по себе нет ничего интересного. Но вот в следующей цитате мы видим рождение критической философии из исследования глаза.

"Рассудок, подобно глазу, давая нам возможность видеть и воспринимать все остальные вещи, не замечает сам себя: необходимы искусство и труд, чтобы поставить его на некотором отдалении и сделать его собственным объектом. Но каковы бы ни были трудности, лежащие на пути к этому исследованию, что бы ни держало нас в таком неведении о нас самих, я уверен, что всякий свет, который мы сможем бросить на свои собственные умы, всякое знакомство со своим собственным рассудком будет не только очень приятно, но и весьма полезно, помогая направить наше мышление на исследование других вещей"

Вот такой анекдот!

Философская перспектива и практика:

Декарт:

Однако это сомнение не следует относить к жизненной практике [ad usum vitae].

Но это сомнение должно быть ограничено лишь областью созерцания истины. Ибо что касается жизненной практики, то, поскольку зачастую мы должны действовать прежде, чем избавиться от сомнений, мы нередко бываем вынуждены усвоить то, что является всего лишь правдоподобным, а иногда и просто выбрать одно из двух, если ни одно из них не представляется более правдоподобным, чем другое.
(Декарт, Первоначала Философии)

Юм:

Моя практика , скажете вы, опровергает мои сомнения; но в таком случае вы не понимаете сути моего вопроса. Как существо деятельное, я вполне удовлетворен данным решением, но как философ, которому свойственна некоторая доля любознательности, если не скептицизма, я хочу узнать основание упомянутого вывода (Юм, Трактат)

Так как я пытаюсь писать диссертацию, количество однообразных постов про всяких просвещенческих (и около) покемонов будет увеличиваться в числе. Следующий пост — один из первых в (наверное) серии постов про т.н. "Путь идей".

Есть много способов тематизировать «картезианскую революцию в философии». Можно полагать, что она состояла в открытии «перспективы чистого исследования», субъективности и субъекта, в формулировании психо-физического дуализма, разрыва со схоластикой, изобретении эпистемологии и т.д. Но вместо таких рассуждений я бы обратил внимание на риторику самого Декарта и его современников, касающуюся разрыва с предшественниками.

Сама стратегия само-презентации Декарта и многих картезианцев предполагала риторику разрыва с предыдущей философией. Выражение «детские размышления философов прошлого» использовалось не только для указания на этот разрыв, но и в качестве полемического инструмента в кругу
сторонников Декарта.

Примечательно, что риторика новизны разделялась не только в лагере сторонников Декарта. Так, например, судя по всему большую ставку на нее возлагал автор седьмых возражений на «Размышления Декарта». Он раз за разом повторяет, что Декарт предлагает «новый метод исследования истины», «новый метод философствования». Делает он это, однако, не для того, чтобы похвалить Декарта. «Я очень серьезно предъявляю тебе этот иск и умоляю тебя: ответь, пожалуйста. Можешь ли ты, покидая старую философию и зачиная новую, отрясти это, как прах со своих ног, выбросить, проклясть как ложное, причем сделать это вполне сознательно?». Ответ автора возражений очевиден.

Причем, стоит обратить внимание на то, что прилагательное «новый» здесь применяется к методу или способу заниматься философией. Не следует думать, что этот новый способ – это математический метод. Математический метод применялся в философии и задолго до Декарта. По той же причине вряд ли можно просто назвать этот способ «анализом». Это особый анализ, непредвзятый и нейтральный. Переводящий споры и бесконечные соперничества доктрин (особенно в теологии) на нейтральную почву, на которой наконец-то можно прийти к однозначному ясному и отчетливому решению. В схожих терминах Хр. Вольф в автобиографии описывает свое
обращение к картезианству, которое, правда, для самого Вольфа неразрывно связано с применением математического метода.

Стоит задаться вопросом, что это за нейтральная теория, на которой новый метод показывает себя во всей мощи? Эта территория – поле идей. А новый метод называется «Путем идей» или «Новым путем идей». Так его называл один из локковских оппонентов Э. Стиллингфлит. В своей критике Локка он то обвиняет последнего в картезианстве, то пытается показать, что Локк может быть даже и хуже, чем Декарт, потому что идет по этому пути идей еще дальше, чем первый (схожим образом выстраивает атаку на Локка и Дж. Сержант в книге с говорящим названием: «Solid philosophy asserted, against the fancies of the ideists, or, The method to science farther illustrated
with reflexions on Mr. Locke’s Essay concerning human understanding»)

В одном месте Лейбниц следующим образом прокомментировал метод Декарта:
Он, согласно Лейбницу, подобен наставлениям химиков:

«возьми то, что нужно, делай то, что следует, и получишь то, что хочешь»

Правильный ответ — Декарт) Это из его неопубликованного при жизни, но известного многим людям в конце XVII века и в XVIII веке, текста — "Правила для руководства ума" (VIII правило). Впрочем есть еще целая серия мест у Декарта, где он говорит похожие вещи.

Стоит заметить, что, с некоторой точки зрения, нельзя сказать, что в этом опросы были неправые. Почти все претенденты могли написать эту фразу или написали когда-либо очень похожую. И это показательно.

Показательно потому, что эта фраза носит идиоматический характер. На протяжении всего XVIII века (и конца XVII) мы будем видеть бесчисленные ее варианты. Несколько поколений людей, в том или ином виде разделявших идеистский фреймворк, будут раз за разом воспроизводить рассуждения о важности исследования о границах познания для философии и даже утверждать, что такое исследование — это первая философия. Думаю, не нужно напоминать, какой бякой Кант заменил "гордое имя онтологии".

Показательно, что такие рассуждения будут объединять людей из разных лагерей (еще бы они знали о том, что находятся в разных лагерях. Но это известная проблема нашей историографии) . Декарт — записной рационалист будет звучать точно так же как Юм или Кант (ну у Канта будет предложение подлиннее).

Интересно, что с точки зрения условной схоластики, тезис о том, что изучение границ возможностей интеллекта должно предшествовать остальным исследованиям, звучит странно. Ведь логика (а этим традиционно занималась логика) — это наука о вторичных актах интеллекта и естественным образом зависит от наук об актах первичных и их предметах. Более того, долгое время шли дискуссии о том, является ли логика наукой (scientia) или она просто искусство (ars) [вспоминаем название логики Пор-Рояля].

Среди всех канонических фигур конца XVII-первой половины XVIII века, возможно, только Хр. Вольф (последний схоласт — по выражению Жильсона), кажется, был готов отстаивать тезис о не фундаментальном статусе логики.

Вот такой вот анекдот!

The theory of knowledge has been dominated for centuries by geometrical examples (Sellars. The Metaphysics of
Epistemology, 8)

!

Известно, что Декарт был ярым противником применения в философии всякого вымысла, не верил в возможность для истории быть наукой и вообще изображал из себя ярого противника всего образного, метафорического и аллегорического. Но одно французское слово — fable — его все же подвело.

В «Рассуждении о методе» Декарт пафосно заявляет:

"Я знал, что изучаемые там языки необхо димы для понимания сочинений древних; что прелесть вымыслов (des fables) оживляет ум <...> Но я полагал, что достаточно уже посвятил времени языкам, а также чтению древних книг с их историями и вымыслами (leurs fables), ибо беседовать с писателями других веков — то же, что путешествовать <...> Кроме того, (les fables) сказки представляют возможными такие события, которые в действительности невозможны"

Короче, можно подумать, что fables в серьезном научном занятии Декарт совсем не уважает.

Но у него есть (немного недописанный) трактат "Мир", который Декарт так при жизни не издал. В нем Декарт излагает свою версию космологии или даже космогонии. Порассуждав о том, чем же являются ощущения т.н. вторичных качеств, Декарт, приступая к, собственно, цели работы — трактат называется "Мир или трактат о свете" — радостно пишет:

"Мне остается объяснить многое другое, и я всегда буду рад прибавить к этому несколько соображений, чтобы мои доводы были более убедительными. Но чтобы вам не наскучило это длинное рассуждение, я представлю кое-что в виде аллегории (Fable), в которой, надеюсь, истина выступит достаточно ясно; читать ее будет не менее приятно, чем простое изложение"

Аллегорией, в свою очередь, является повествование о том, как из первоначально созданного хаоса материи мир приходит к тому состоянию, в котором мы его наблюдаем. Все это предлагается в качестве "альтернативной истории" — с помощью Fable.

В целом, в такого рода рассуждениях нет ничего необычного. В политических текстах они вообще были очень распространены. Но этот конкретный случай, помимо забавного употребления слова, делает интересным еще и то, что Декарт, а за ним и несчастные просвещенцы, обнаруживает некоторое напряжение между двумя полюсами понятности и доступности: с точки зрения строго философского анализа, никакую Fable мы, конечно, не хотим видеть, но дело в том, что fables почему-то лучше понятны, чем строгие философские рассуждения.

Этот рассуждение неплохо резюмируют один из героев одного справедливо забытого немецкого драматурга: «Басню (die Fabel), конечно, понять проще, чем каузальную дефиницию».

Напряжение между двумя видами понятности в принципе будет волновать многих просвещенцев и у большинства крупных фигур так или иначе можно будет найти какое-то осмысление этого напряжения.

Так выглядел иезуитский коллеж La Flèche, в котором обучался Декарт
Литералли басмач

Кстати. Вспомнилось сейчас. Не все знают, но я когда-то написал философскую статью о футболе. https://www.sports.ru/tribuna/blogs/semerka/1369010.html
Чтобы прочитать и понять её правильно, у вас должны быть уши и структура