Несколько слов о том, что такое «Критика» в «Критике чистого разума».
Само по себе слово «критика» имело хождение в условно философской литературе еще с античности. Много трактатов о критике было написано в возрожденческой литературе и в принципе к XVIII веку существовало уже достаточно разных способов говорить о критике: в герменевтике священных текстов, в логике и риторике, в работе с историческими свидетельствами, а также в полемике друг с другом (Critique de la critique de la Recherche de la Vérité — я не выдумал название, это реальный текст). Подробнее можно посмотреть в статье Д. Тонелли, которую я приложу к посту.
Сам Кант, говоря, что он пишет «критику», объясняет значение слова следующим образом.
«Я разумею под этим не критику книг и систем, а критику способности разума вообще в отношении всех познаний, к которым он может стремиться независимо от всякого опыта, стало быть, решение вопроса о возможности или невозможности метафизики вообще и определение источников, а также объема и границ метафизики, и все это на основании принципов» (Аxii)
Критику стоит отличать от доктринального учения:
«Но так как эта система требует весьма многого, и еще неизвестно, возможно ли и здесь вообще какое-нибудь расширение нашего познания и в каких случаях оно возможно, то науку, лишь рассматривающую чистый разум, его источники и границы, мы можем считать пропедевтикой к системе чистого разума. Такая пропедевтика должна называться не доктриной, а только критикой чистого разума, и польза ее по отношению к спекуляции в самом деле может быть только негативной: она может служить не для расширения, а только для очищения нашего разума и освобождения его от заблуждений, что уже представляет собой значительный выигрыш <...> Мы занимаемся здесь именно этим исследованием, которое мы можем назвать собственно не доктриной, а только трансцендентальной критикой, так как оно имеет целью не расширение самих познаний, а только исправление их и должно служить критерием ценности или негодности всех познаний а priori. Поэтому такая критика есть по возможности подготовка к органону или, если бы это не удалось, по крайней мере к канону, согласно которому, во всяком случае в будущем, могла бы быть представлена аналитически и синтетически совершенная система философии чистого разума, все равно, будет ли она состоять в расширении или только в ограничении его познания <...> Таким образом, к критике чистого разума относится все, из чего состоит трансцендентальная философия: она есть полная идея трансцендентальной философии, но еще не сама эта наука, потому что в анализ она углубляется лишь настолько, насколько это необходимо для полной оценки синтетического познания а priori» (A11-14/B25-28)
Критика, однако, не настолько безобидна. Вот он и критический ОМОН.
«Критику чистого разума можно рассматривать как настоящее судилище для всех его споров; действительно, в эти споры, непосредственно касающиеся объектов, она не вмешивается, а предназначена для того, чтобы определить права разума вообще и судить о них по основоположениям его первой инстанции.
Само по себе слово «критика» имело хождение в условно философской литературе еще с античности. Много трактатов о критике было написано в возрожденческой литературе и в принципе к XVIII веку существовало уже достаточно разных способов говорить о критике: в герменевтике священных текстов, в логике и риторике, в работе с историческими свидетельствами, а также в полемике друг с другом (Critique de la critique de la Recherche de la Vérité — я не выдумал название, это реальный текст). Подробнее можно посмотреть в статье Д. Тонелли, которую я приложу к посту.
Сам Кант, говоря, что он пишет «критику», объясняет значение слова следующим образом.
«Я разумею под этим не критику книг и систем, а критику способности разума вообще в отношении всех познаний, к которым он может стремиться независимо от всякого опыта, стало быть, решение вопроса о возможности или невозможности метафизики вообще и определение источников, а также объема и границ метафизики, и все это на основании принципов» (Аxii)
Критику стоит отличать от доктринального учения:
«Но так как эта система требует весьма многого, и еще неизвестно, возможно ли и здесь вообще какое-нибудь расширение нашего познания и в каких случаях оно возможно, то науку, лишь рассматривающую чистый разум, его источники и границы, мы можем считать пропедевтикой к системе чистого разума. Такая пропедевтика должна называться не доктриной, а только критикой чистого разума, и польза ее по отношению к спекуляции в самом деле может быть только негативной: она может служить не для расширения, а только для очищения нашего разума и освобождения его от заблуждений, что уже представляет собой значительный выигрыш <...> Мы занимаемся здесь именно этим исследованием, которое мы можем назвать собственно не доктриной, а только трансцендентальной критикой, так как оно имеет целью не расширение самих познаний, а только исправление их и должно служить критерием ценности или негодности всех познаний а priori. Поэтому такая критика есть по возможности подготовка к органону или, если бы это не удалось, по крайней мере к канону, согласно которому, во всяком случае в будущем, могла бы быть представлена аналитически и синтетически совершенная система философии чистого разума, все равно, будет ли она состоять в расширении или только в ограничении его познания <...> Таким образом, к критике чистого разума относится все, из чего состоит трансцендентальная философия: она есть полная идея трансцендентальной философии, но еще не сама эта наука, потому что в анализ она углубляется лишь настолько, насколько это необходимо для полной оценки синтетического познания а priori» (A11-14/B25-28)
Критика, однако, не настолько безобидна. Вот он и критический ОМОН.
«Критику чистого разума можно рассматривать как настоящее судилище для всех его споров; действительно, в эти споры, непосредственно касающиеся объектов, она не вмешивается, а предназначена для того, чтобы определить права разума вообще и судить о них по основоположениям его первой инстанции.
👍3
Без критики разум находится как бы в естественном состоянии и может отстоять свои утверждения и претензии или обеспечить их не иначе как посредством войны. Наоборот, критика, заимствуя все решения из основных правил его собственного установления, авторитет которого не может быть подвергнут сомнению, создает нам спокойствие правового состояния, при котором наши споры надлежит вести не иначе как в виде процесса. В естественном состоянии конец спору кладет победа, которой хвалятся обе стороны и за которой большей частью следует лишь непрочный мир, устанавливаемый вмешавшимся в дело начальством; в правовом же состоянии дело кончается приговором, который, касаясь здесь самого источника споров, должен обеспечить вечный мир. Да и сами бесконечные споры чисто догматического разума побуждают в конце концов искать спокойствия в какой-нибудь критике этого разума и в законодательстве, основывающемся на ней. Так, Гоббс утверждал: естественное состояние есть состояние несправедливости и насилия, и совершенно необходимо покинуть его, чтобы подчиниться силе закона, который единственно ограничивает нашу свободу так, что она может существовать в согласии со свободой всякого другого и тем самым с общим благом» (A751-751/B779-780)
Одним из значительных челленджей для интерпретации Канта является объяснение того, почему Кант из всех возможных названий выбрал именно то, которое выбрал. Ключом в объяснению может быть (а может и не быть) место и из какого-нибудь другого текста, которое Кант мог бы иметь перед глазами, выбирая название. Вот одно из возможных мест:
Это предпоследний параграф последней главы последней книги «Эссе» Локка. Там он рассуждает о том, что все наше знание можно было бы разделить на три больших группы (никогда такого не было и вот опять кто-то переписал стоическое деление): физику, практику и семиотику (она же "логика"). Первая имеет своим предметом вещи как они суть сами по себе. вторая правила по снисканию счастья, а третья имеет дело со знаками, которые необходимы таким существам как мы, чтобы мыслить. Это сопровождается следующим замечанием:
«The consideration then of ideas and words,as the great instruments of knowledge, makes no despicable part of their contemplation, who would take a view of human knowledge in the whole extent of it. And perhaps if they were distinctly weighed, and duly considered, they would afford us another sort of logic and critic, than what we have been hitherto acquainted with» (Locke, II, Essay, 4, XXI, §4, 297)
Не трудно догадаться, что «another sort of logic and critic» — это в том числе и An Essay Concerning Human Understanding.
Одним из значительных челленджей для интерпретации Канта является объяснение того, почему Кант из всех возможных названий выбрал именно то, которое выбрал. Ключом в объяснению может быть (а может и не быть) место и из какого-нибудь другого текста, которое Кант мог бы иметь перед глазами, выбирая название. Вот одно из возможных мест:
Это предпоследний параграф последней главы последней книги «Эссе» Локка. Там он рассуждает о том, что все наше знание можно было бы разделить на три больших группы (
«The consideration then of ideas and words,as the great instruments of knowledge, makes no despicable part of their contemplation, who would take a view of human knowledge in the whole extent of it. And perhaps if they were distinctly weighed, and duly considered, they would afford us another sort of logic and critic, than what we have been hitherto acquainted with» (Locke, II, Essay, 4, XXI, §4, 297)
Не трудно догадаться, что «another sort of logic and critic» — это в том числе и An Essay Concerning Human Understanding.
🔥4
Страшный сон романтиков: «Светлая религия отчетливых понятий»
Литературная мода, мы знаем, постоянно меняется. Мы также обычно ассоциируем упрощение языка с Просвещением. Обычно наши ассоциации такого рода только вводят в заблуждение. Но не в этот раз.
Смотрите, как Кондильяк объясняет свой выбор выражений:
«Локк допускает идеи ясные и смутные, отчетливые и спутаные (idées claires et obscures, distinctes et confuses), истинные и ложные; но объяснения, которые он им дает, показывают, что между ним и мною здесь различие лишь в способе выражения. Преимущество способа, каким я пользуюсь, состоит в том, что он точнее и проще (plus nette et plus simple). На этом основании его следует предпочитать, ибо только посредством упрощения языка можно предотвратить злоупотребление им, доказательством чего будет все это сочинение» (Condillac, Essai, I, i, 2, §14, 29)
Упрощение — один из главных способов борьбы со злоупотреблением языком, а последнее — это один из главных источников заблуждений в жизни и философии, считают наши ребятишки. А Локк — является фигурой, которую обычно поднимают на знамени борьбы со злоупотреблениями. Смотрите как выражается один из его немецких почитателей:
«Тебя, о мудрый Локк, должен я благодарить за то, что ты вознес меня из омерзительного хаоса схоластических прорицаний (Zeichendeutereien) в светлую религию отчетливых понятий [одна из худших библейских аллюзий из всех, что я видел]» (Meiners, Revision der Philosophie, 161)
Литературная мода, мы знаем, постоянно меняется. Мы также обычно ассоциируем упрощение языка с Просвещением. Обычно наши ассоциации такого рода только вводят в заблуждение. Но не в этот раз.
Смотрите, как Кондильяк объясняет свой выбор выражений:
«Локк допускает идеи ясные и смутные, отчетливые и спутаные (idées claires et obscures, distinctes et confuses), истинные и ложные; но объяснения, которые он им дает, показывают, что между ним и мною здесь различие лишь в способе выражения. Преимущество способа, каким я пользуюсь, состоит в том, что он точнее и проще (plus nette et plus simple). На этом основании его следует предпочитать, ибо только посредством упрощения языка можно предотвратить злоупотребление им, доказательством чего будет все это сочинение» (Condillac, Essai, I, i, 2, §14, 29)
Упрощение — один из главных способов борьбы со злоупотреблением языком, а последнее — это один из главных источников заблуждений в жизни и философии, считают наши ребятишки. А Локк — является фигурой, которую обычно поднимают на знамени борьбы со злоупотреблениями. Смотрите как выражается один из его немецких почитателей:
«Тебя, о мудрый Локк, должен я благодарить за то, что ты вознес меня из омерзительного хаоса схоластических прорицаний (Zeichendeutereien) в светлую религию отчетливых понятий [одна из худших библейских аллюзий из всех, что я видел]» (Meiners, Revision der Philosophie, 161)
👍2❤1😁1
Philosophia naturalis et artificialis
В просвещенческой философии есть один постоянно повторяющийся троп во многом популяризованный Локком. Философы прошлого — строители систем, схоласты — занимались произвольными построениями и строили замки на песке (это уже метафора Декарта) à son cabinet ou à l’école (Condillac, Traité des systèmes, II, 17) . Мы же так делать не будем, не будем строить произвольные системы, а займем некоторую естественную позицию. Не будем подгонять наши способности под какие-то внешние недостижимые для них стандарты (в этом во многом состоит пафос «эссе» Локка), а посмотрит на что они сами способны: «We should not then perhaps be so forward, out of an affectation of an universal knowledge, to raise questions, and perplex our selves and others with disputes about things, to which our understandings are not suited; and of which we cannot frame in our minds any clear or distinct perceptions, or whereof (as it has perhaps too often happened) we have not any notions at all. If we can find out how far the understanding can extend its view, how far it has faculties to attain certainty, and in what cases it can only judge and guess ; we may learn to content ourselves with what is attainable by us in this state» (Locke, I, Essay, 1, I, §4, 3)
Однако эта перспектива новой философии оказывается не такой простой. Во-первых, она требует некоторых усилий. Занять ее не так-то просто. «The understanding, like the eye, whilst it makes us see, and perceive all other things, takes no notice of itself: and it requires art and pains to set it at a distance, and make it its own object» (Locke, I, Essay, 1, I, §1, 1) Или: «Иной раз наши исследования бывают тем сложнее, чем проще их предмет. Пример этого — восприятия. Что может быть по видимости легче, чем решить, полу чает ли душа знание от всего того, что она испытывает? Нужно ли что-то другое, чтобы ей размышлять о самой себе?» (Condillac, Essai, I, ii, 1, §4, 31) Или: «I am sensible how abstruse all this reasoning must appear to the generality of readers, who not being accustom’d to such profound reflections on the intellectual faculties of the mind, will be apt to reject as chimerical whatever strikes not in with the common receiv’d notions, and with the easiest and most obvious principles of philosophy. And no doubt there are some pains requir’d to enter into these arguments; tho’ perhaps very little are necessary to perceive the imperfection of every vulgar hypothesis on this subject, and the little light, which philosophy can yet afford us in such sublime and such curious speculations» (Hume, Treatise, 1.3.12, 95)
Ситуация становится еще сложнее у Юма. У него философская — естественная — перспектива начинает вообще расходиться с обыденной: «Why may it not happen always, and with regard to all objects? What logic, what process of argument secures you against this supposition? My practice, you say, refutes my doubts. But you mistake the purport of my question. As an agent, I am quite satisfied in the point; but as a philosopher, who has some share of curiosity, I will not say scepticism, I want to learn the foundation of this inference» (Hume, Enquiry, IV, §21, 28)». Он даже замечает, что есть некая unthinking and unphilosophical part of mankind, к которой мы время от времени принадлежим, которая не улавливает некоторых важных философских дистинкций (Hume, Treatise, 1.4.2, 136)
То есть, если в случае Локка, мы сталкиваемся с пафосом, что философы занимаются какой-то обскурной болтовней, а в правдивости того, что делает он, может убедиться всякий, обратив внимание на действия своего собственного рассудка, то у Юма мы имеем дело уже с довольно жестким различие философской и нефилософской перспектив. Это различие доходит до своего предала у Канта, для которого философская перспектива не только не сходится с обыденной, но и, более того, кажется, существует только для профессионалов.
В просвещенческой философии есть один постоянно повторяющийся троп во многом популяризованный Локком. Философы прошлого — строители систем, схоласты — занимались произвольными построениями и строили замки на песке (это уже метафора Декарта) à son cabinet ou à l’école (Condillac, Traité des systèmes, II, 17) . Мы же так делать не будем, не будем строить произвольные системы, а займем некоторую естественную позицию. Не будем подгонять наши способности под какие-то внешние недостижимые для них стандарты (в этом во многом состоит пафос «эссе» Локка), а посмотрит на что они сами способны: «We should not then perhaps be so forward, out of an affectation of an universal knowledge, to raise questions, and perplex our selves and others with disputes about things, to which our understandings are not suited; and of which we cannot frame in our minds any clear or distinct perceptions, or whereof (as it has perhaps too often happened) we have not any notions at all. If we can find out how far the understanding can extend its view, how far it has faculties to attain certainty, and in what cases it can only judge and guess ; we may learn to content ourselves with what is attainable by us in this state» (Locke, I, Essay, 1, I, §4, 3)
Однако эта перспектива новой философии оказывается не такой простой. Во-первых, она требует некоторых усилий. Занять ее не так-то просто. «The understanding, like the eye, whilst it makes us see, and perceive all other things, takes no notice of itself: and it requires art and pains to set it at a distance, and make it its own object» (Locke, I, Essay, 1, I, §1, 1) Или: «Иной раз наши исследования бывают тем сложнее, чем проще их предмет. Пример этого — восприятия. Что может быть по видимости легче, чем решить, полу чает ли душа знание от всего того, что она испытывает? Нужно ли что-то другое, чтобы ей размышлять о самой себе?» (Condillac, Essai, I, ii, 1, §4, 31) Или: «I am sensible how abstruse all this reasoning must appear to the generality of readers, who not being accustom’d to such profound reflections on the intellectual faculties of the mind, will be apt to reject as chimerical whatever strikes not in with the common receiv’d notions, and with the easiest and most obvious principles of philosophy. And no doubt there are some pains requir’d to enter into these arguments; tho’ perhaps very little are necessary to perceive the imperfection of every vulgar hypothesis on this subject, and the little light, which philosophy can yet afford us in such sublime and such curious speculations» (Hume, Treatise, 1.3.12, 95)
Ситуация становится еще сложнее у Юма. У него философская — естественная — перспектива начинает вообще расходиться с обыденной: «Why may it not happen always, and with regard to all objects? What logic, what process of argument secures you against this supposition? My practice, you say, refutes my doubts. But you mistake the purport of my question. As an agent, I am quite satisfied in the point; but as a philosopher, who has some share of curiosity, I will not say scepticism, I want to learn the foundation of this inference» (Hume, Enquiry, IV, §21, 28)». Он даже замечает, что есть некая unthinking and unphilosophical part of mankind, к которой мы время от времени принадлежим, которая не улавливает некоторых важных философских дистинкций (Hume, Treatise, 1.4.2, 136)
То есть, если в случае Локка, мы сталкиваемся с пафосом, что философы занимаются какой-то обскурной болтовней, а в правдивости того, что делает он, может убедиться всякий, обратив внимание на действия своего собственного рассудка, то у Юма мы имеем дело уже с довольно жестким различие философской и нефилософской перспектив. Это различие доходит до своего предала у Канта, для которого философская перспектива не только не сходится с обыденной, но и, более того, кажется, существует только для профессионалов.
👍3
From an administrative point of view, the professors often seem self-indulgent and self-obsessed. They look like loose cannons, people whose habits of setting their own agendas needs to be curbed. But administrators sometimes forget that college students badly need to find themselves in a place in which people are not ordered to a purpose, in which loose cannons are free to roll about. The only point in having real live professors around instead of just computer terminals, videotapes and mimeod lecture notes is that students need to have freedom enacted before their eyes by actual human beings. That is why tenure and academic freedom are more than just trade union demands. Teachers setting their own agendas --- putting their individual, lovingly prepared specialties on display in the curricular cafeteria, without regard to any larger end, much less any institutional plan --- is what non-vocational higher education is all about (Rorty, Education as Socialization and as Individualization, 125)
Популярность той или иной фигуры в истории философии складывается из множества факторов. Недостаточно быть очень умными, хорошо понимать проблемы и находить хорошие решения. Важны также друзья, стиль, желание акцентировать на себе внимание и т.д. Поэтому существует множество, хотя и известных, но при этом не очень модных фигур, к творчеству которых порой полезно обращаться.
Одним из таких людей был Б. Уильямс. Это имя скорее всего известно тем, кто занимается этикой, особенно утилитаризмом, теориями моральной удачи и т.д. Но при этом, насколько я могу судить, Уильямс не является фигурой в истории философии мимо которой нельзя пройти. Один из многих неплохих авторов.
При этом, на мой взгляд, это очень внимательный, эрудированный, техничный и умный автор. Мне нравится его книга о Декарте, думаю она во-многом сформировала мой способ смотреть на Декарта.
Помимо литературного стиля, Уильямс также является и очень хорошим рассказчиком. Его просто приятно слушать, что редко случается с людьми, потрепанными философским образованием.
Вот подборка некоторых видео с ним:
https://www.youtube.com/watch?v=9ztLmWvlS1c&t=1262s&ab_channel=PhilosophyOverdose
https://www.youtube.com/watch?v=UEnyJrUBJmg&ab_channel=PhilosophyOverdose
https://www.youtube.com/watch?v=UoeNO7-HyYE&ab_channel=mehranshargh
P.S. Фрагмент из воспоминаний Дж. Серла:
"For sheer intelligence Bernard Williams was the most powerful figure that I met in Oxford in the 1950s, in philosophy or in any other subject. Even in the most casual conversation Bernard could be quite dazzling. He also, like a lot of brilliant people, has a wonderfully ironic wit and sense of humor.
For all of the brilliant works of philosophy that Bernard wrote, anyone who knew him always had the feeling that the published work was not quite up to the level of the man. The published books and articles are indeed among the best things to come out of the philosophy of his era, but one always felt that the peculiar dazzle that one got in conversation with Bernard or when he taught a class or gave a lecture never quite came across completely in the published work. I think there is a deep reason for this. Bernard never achieved the greatness in philosophy that he was capable of because he never really took the subject all that seriously. I am not quite certain why he did not take it very seriously, but I think one reason is that he found it, in a sense, too easy. He could see immediately the limitations in other people’s arguments, and I sometimes felt he often saw the limitations in his own <...> There is a sense in which Bernard did not give a damn. He was clever at the subject, he enjoyed doing it at least some of the time, but in the end it was to him a kind of ‘mental masturbation’, as he once described how certain scientists thought of philosophy, and as I think he sometimes thought of it himself <...>
Bernard tended to admire philosophers who were outside the mainstream. He discovered Nietzsche when he was already well advanced in philosophy, and though he was contemptuous of Nietzsche’s looseness at first, he became as much a follower of Nietzsche as he was capable of being of any other philosopher. He once said to me about Nietzsche that he thought it was ‘about 80% true’. I cannot imagine any other philosopher of whom Bernard would say that. I think he especially liked Nietzsche’s cynicism about mainstream academic life and academic philosophy" (Searle, Oxford Philosophy in the 1950s, 185-188)
Одним из таких людей был Б. Уильямс. Это имя скорее всего известно тем, кто занимается этикой, особенно утилитаризмом, теориями моральной удачи и т.д. Но при этом, насколько я могу судить, Уильямс не является фигурой в истории философии мимо которой нельзя пройти. Один из многих неплохих авторов.
При этом, на мой взгляд, это очень внимательный, эрудированный, техничный и умный автор. Мне нравится его книга о Декарте, думаю она во-многом сформировала мой способ смотреть на Декарта.
Помимо литературного стиля, Уильямс также является и очень хорошим рассказчиком. Его просто приятно слушать, что редко случается с людьми, потрепанными философским образованием.
Вот подборка некоторых видео с ним:
https://www.youtube.com/watch?v=9ztLmWvlS1c&t=1262s&ab_channel=PhilosophyOverdose
https://www.youtube.com/watch?v=UEnyJrUBJmg&ab_channel=PhilosophyOverdose
https://www.youtube.com/watch?v=UoeNO7-HyYE&ab_channel=mehranshargh
P.S. Фрагмент из воспоминаний Дж. Серла:
"For sheer intelligence Bernard Williams was the most powerful figure that I met in Oxford in the 1950s, in philosophy or in any other subject. Even in the most casual conversation Bernard could be quite dazzling. He also, like a lot of brilliant people, has a wonderfully ironic wit and sense of humor.
For all of the brilliant works of philosophy that Bernard wrote, anyone who knew him always had the feeling that the published work was not quite up to the level of the man. The published books and articles are indeed among the best things to come out of the philosophy of his era, but one always felt that the peculiar dazzle that one got in conversation with Bernard or when he taught a class or gave a lecture never quite came across completely in the published work. I think there is a deep reason for this. Bernard never achieved the greatness in philosophy that he was capable of because he never really took the subject all that seriously. I am not quite certain why he did not take it very seriously, but I think one reason is that he found it, in a sense, too easy. He could see immediately the limitations in other people’s arguments, and I sometimes felt he often saw the limitations in his own <...> There is a sense in which Bernard did not give a damn. He was clever at the subject, he enjoyed doing it at least some of the time, but in the end it was to him a kind of ‘mental masturbation’, as he once described how certain scientists thought of philosophy, and as I think he sometimes thought of it himself <...>
Bernard tended to admire philosophers who were outside the mainstream. He discovered Nietzsche when he was already well advanced in philosophy, and though he was contemptuous of Nietzsche’s looseness at first, he became as much a follower of Nietzsche as he was capable of being of any other philosopher. He once said to me about Nietzsche that he thought it was ‘about 80% true’. I cannot imagine any other philosopher of whom Bernard would say that. I think he especially liked Nietzsche’s cynicism about mainstream academic life and academic philosophy" (Searle, Oxford Philosophy in the 1950s, 185-188)
YouTube
The Spell of Linguistic Philosophy - Bernard Williams & Bryan Magee (1978)
In this program, Bernard Williams discusses the spell of linguistic philosophy (i.e. ordinary language philosophy) with Bryan Magee. This is from a 1978 series on Modern Philosophy called Men of Ideas.
You can find one of the best and most influential works…
You can find one of the best and most influential works…
❤6👍2
Один из важных просвещенческих сюжетов — это отношение инстинкта и разума. Человек — это природное существо, движимое инстинктом (гласом Божьим — как его называет Кант (MAM, AA 08, S.111)), но не только им одним.
Одно из самых известных высказываний по поводу отношения инстинкта и разума принадлежит А. Поупу.
"See then the acting and comparing pow’rs
One in their nature, which are two in ours,
And Reason raise o’er Instinct as you can,
In this ’tis God directs, in that ’tis Man
Who taught the nations of the field and wood
To shun their poison, and to chuse their food?
Prescient, the tides or tempests to withstand,
Build on the wave, or arch beneath the sand?
Who made the spider parallels design,
Sure as De- moivre, without rule or line?
Who bid the stork, Columbus- like, explore
Heav’ns not his own, and worlds unknown before?
Who calls the council, states the certain day,
Who forms the phalanx, and who points the way?"
(Pope, An Essay on Man, III, 2, 57-58)
Это место (а именно, первое четверостишье) Кондильяк комментирует следующим образом:
"Есть три действия, которые здесь уместно будет сопоставить, чтобы лучше понять разницу между ними. Это инстинкт, безумие (folie) и разум. Инстинкт — это лишь то воображение, деятельность которого вовсе не находится в нашей власти, но которое благодаря своей живости прекрасно содействует сохранению нашего существования. Оно исключает пользование памятью, размышлением и другими действиями души. Безумие, напротив, допускает исполнение всех этих действий; но их направляет рас строенное воображение. Наконец, разум проистекает из всех действий хорошо управляемой души [Кондильяк называет разум "венцом рассудка" и буквально определяет как то, что направляет всеми действиями души (Condillac, Essai, I, ii, 11, §92, 79)]. Если бы Поп смог составить себе отчетливые идеи этих вещей, он не выступал бы так против разума и тем более не стал бы заключать [приводится первое четверостишье]" (Condillac, Essai, I, ii, 11, §95, 80)
Кондильяк цепляется за фразу "Reason raise o’er [это "over", если не догадались] Instinct". Он предлагает следующий анализ фразы "быть выше разума":
"Впрочем, очень легко объяснить здесь различие, которое проводят между быть выше разума, быть согласным с разумом и быть противным разуму [это очень популярный сюжет, независимо от национальности. Сюда попадают как вопросы ограниченности наших познавательных возможностей, так и вопрос о чудесах и всякие прочие ооочень увлекательные сюжеты] . Всякая истина, заключающая в себе идеи, которые не могут быть объектом действий души, потому что они не могли ни прийти к нам через органы чувств, ни быть извлечены из ощущений, выше разума. Истина, которая заключает в себе только те идеи, которыми наш ум может оперировать, согласна с разумом. Наконец, всякое предложение, которое противоречит предложению, вытекающему из действий хорошо управляемой души, противно разуму" (Condillac, Essai, I, ii, 11, §96, 80)
Одно из самых известных высказываний по поводу отношения инстинкта и разума принадлежит А. Поупу.
"See then the acting and comparing pow’rs
One in their nature, which are two in ours,
And Reason raise o’er Instinct as you can,
In this ’tis God directs, in that ’tis Man
Who taught the nations of the field and wood
To shun their poison, and to chuse their food?
Prescient, the tides or tempests to withstand,
Build on the wave, or arch beneath the sand?
Who made the spider parallels design,
Sure as De- moivre, without rule or line?
Who bid the stork, Columbus- like, explore
Heav’ns not his own, and worlds unknown before?
Who calls the council, states the certain day,
Who forms the phalanx, and who points the way?"
(Pope, An Essay on Man, III, 2, 57-58)
Это место (а именно, первое четверостишье) Кондильяк комментирует следующим образом:
"Есть три действия, которые здесь уместно будет сопоставить, чтобы лучше понять разницу между ними. Это инстинкт, безумие (folie) и разум. Инстинкт — это лишь то воображение, деятельность которого вовсе не находится в нашей власти, но которое благодаря своей живости прекрасно содействует сохранению нашего существования. Оно исключает пользование памятью, размышлением и другими действиями души. Безумие, напротив, допускает исполнение всех этих действий; но их направляет рас строенное воображение. Наконец, разум проистекает из всех действий хорошо управляемой души [Кондильяк называет разум "венцом рассудка" и буквально определяет как то, что направляет всеми действиями души (Condillac, Essai, I, ii, 11, §92, 79)]. Если бы Поп смог составить себе отчетливые идеи этих вещей, он не выступал бы так против разума и тем более не стал бы заключать [приводится первое четверостишье]" (Condillac, Essai, I, ii, 11, §95, 80)
Кондильяк цепляется за фразу "Reason raise o’er [это "over", если не догадались] Instinct". Он предлагает следующий анализ фразы "быть выше разума":
"Впрочем, очень легко объяснить здесь различие, которое проводят между быть выше разума, быть согласным с разумом и быть противным разуму [это очень популярный сюжет, независимо от национальности. Сюда попадают как вопросы ограниченности наших познавательных возможностей, так и вопрос о чудесах и всякие прочие ооочень увлекательные сюжеты] . Всякая истина, заключающая в себе идеи, которые не могут быть объектом действий души, потому что они не могли ни прийти к нам через органы чувств, ни быть извлечены из ощущений, выше разума. Истина, которая заключает в себе только те идеи, которыми наш ум может оперировать, согласна с разумом. Наконец, всякое предложение, которое противоречит предложению, вытекающему из действий хорошо управляемой души, противно разуму" (Condillac, Essai, I, ii, 11, §96, 80)
👍2
Примеры, которые что-то доказывают.
Локк тесно связывал счет с операциями со знаками.
"By the repeating, as has been said, the idea of an unit, and joining it to another unit, we make thereof one collective idea, marked by the name two. And whosoever can do this, and proceed on still, adding one more to the last collective idea which he had of any number, and give a name to it, may count, or have ideas for several collections of units, distinguished one from another, as far as he hath a series of names for following numbers, and a memory to retain that series, with their several names : all numeration being but still the adding of one unit more, and giving to the whole together, as comprehended in one idea, a new or distinct name or sign, whereby to know it from those before and after, and distinguish it from every smaller or greater multitude of units .<...> For without such names or marks, we can hardly well make use of numbers in reckoning, especially where the combination is made up of any great multitude of units; which put together without a name or mark, to distinguish that precise collection, mill hardly be kept from being a heap in confusion" (Locke, I, Essay, 2, XVI, §5, 190-191)
Этот тезис Локк подтверждает следующим примером:
"This I think to be the reason, why some Americans I have spoken with, (who were otherwise of quick and rational parts enough) could not, as we do, by any means count to one thousand ; nor had any distinct idea of that number, though they could reckon very well to twenty. Because their language being scanty and accommodated only to the few necessaries of a needy simple life, unacquainted either with trade or mathematics, had no words in it to stand for one thousand; so that when they were discoursed with of those great numbers, they would show the hairs of their head, to express a great multitude which they could not number : which inability, I suppose, proceeded from their want of names" (Locke, I, Essay, 2, XVI, §6, 191)
Тезис Локка на примере тех же несчастных американцев усиливает Кондильяк. Он пишет:
"Локк сообщает о жителях Америки, которые не имели идеи числа «тысяча», поскольку ими были придуманы названия лишь для счета до двадцати. И я прибавлю, что они испытывали б некоторые трудности, составляя себе число двадцать один. Вот какова причина этих трудностей.
Природа нашего исчисления такова, что достаточно иметь идеи первых чисел, чтобы быть в состоянии составить из них все те числа, которые можно определить. Дело в том, что, раз даны первые знаки, мы имеем правила для изобретения других знаков. Те, кто настолько пренебрег бы этим методом, что должны были бы связы вать каждую сумму со знаками, не имеющими никакой аналогии между собой, были бы лишены всего того, что может направлять их при изобретении знаков. Таким образом, им было бы не так легко составлять себе новые идеи. Вероятно, именно так и обстояло дело с теми жителями Америки" (Condillac, Essai, I, iv, 1, §2, 96)
Тезис о близкой (и даже неразрывной) связи между исчислением и операциями со знаками вообще типичен для литературы середины 18 века.
Его мы находим, например, в кантовском призовом эссе.
Так как мы рассматриваем здесь наши положения лишь как выводы, основывающиеся непосредственно на опыте, то по поводу того, что здесь сказано, я сошлюсь прежде всего на арифметику — как на общую арифметику неопределенных величин и на арифметику чисел, в которых отношение величины к единице определенно. И в той и в другой арифметике сначала на место самих вещей ставятся их знаки с особыми обозначениями их увеличения и уменьшения, их отношений и т. д., а затем уже с этими знаками согласно легким и определенным правилам производят перемещение, сложение, вычитание и разного рода изменения, так что сами обозначаемые вещи остаются при этом совершенно вне сферы мысли, до тех пор пока в конце концов не расшифровывается значение символического вывода (UD, AA 02, S.278)
Локк тесно связывал счет с операциями со знаками.
"By the repeating, as has been said, the idea of an unit, and joining it to another unit, we make thereof one collective idea, marked by the name two. And whosoever can do this, and proceed on still, adding one more to the last collective idea which he had of any number, and give a name to it, may count, or have ideas for several collections of units, distinguished one from another, as far as he hath a series of names for following numbers, and a memory to retain that series, with their several names : all numeration being but still the adding of one unit more, and giving to the whole together, as comprehended in one idea, a new or distinct name or sign, whereby to know it from those before and after, and distinguish it from every smaller or greater multitude of units .<...> For without such names or marks, we can hardly well make use of numbers in reckoning, especially where the combination is made up of any great multitude of units; which put together without a name or mark, to distinguish that precise collection, mill hardly be kept from being a heap in confusion" (Locke, I, Essay, 2, XVI, §5, 190-191)
Этот тезис Локк подтверждает следующим примером:
"This I think to be the reason, why some Americans I have spoken with, (who were otherwise of quick and rational parts enough) could not, as we do, by any means count to one thousand ; nor had any distinct idea of that number, though they could reckon very well to twenty. Because their language being scanty and accommodated only to the few necessaries of a needy simple life, unacquainted either with trade or mathematics, had no words in it to stand for one thousand; so that when they were discoursed with of those great numbers, they would show the hairs of their head, to express a great multitude which they could not number : which inability, I suppose, proceeded from their want of names" (Locke, I, Essay, 2, XVI, §6, 191)
Тезис Локка на примере тех же несчастных американцев усиливает Кондильяк. Он пишет:
"Локк сообщает о жителях Америки, которые не имели идеи числа «тысяча», поскольку ими были придуманы названия лишь для счета до двадцати. И я прибавлю, что они испытывали б некоторые трудности, составляя себе число двадцать один. Вот какова причина этих трудностей.
Природа нашего исчисления такова, что достаточно иметь идеи первых чисел, чтобы быть в состоянии составить из них все те числа, которые можно определить. Дело в том, что, раз даны первые знаки, мы имеем правила для изобретения других знаков. Те, кто настолько пренебрег бы этим методом, что должны были бы связы вать каждую сумму со знаками, не имеющими никакой аналогии между собой, были бы лишены всего того, что может направлять их при изобретении знаков. Таким образом, им было бы не так легко составлять себе новые идеи. Вероятно, именно так и обстояло дело с теми жителями Америки" (Condillac, Essai, I, iv, 1, §2, 96)
Тезис о близкой (и даже неразрывной) связи между исчислением и операциями со знаками вообще типичен для литературы середины 18 века.
Его мы находим, например, в кантовском призовом эссе.
Так как мы рассматриваем здесь наши положения лишь как выводы, основывающиеся непосредственно на опыте, то по поводу того, что здесь сказано, я сошлюсь прежде всего на арифметику — как на общую арифметику неопределенных величин и на арифметику чисел, в которых отношение величины к единице определенно. И в той и в другой арифметике сначала на место самих вещей ставятся их знаки с особыми обозначениями их увеличения и уменьшения, их отношений и т. д., а затем уже с этими знаками согласно легким и определенным правилам производят перемещение, сложение, вычитание и разного рода изменения, так что сами обозначаемые вещи остаются при этом совершенно вне сферы мысли, до тех пор пока в конце концов не расшифровывается значение символического вывода (UD, AA 02, S.278)
👍2😁1
Товарищи! тут вот такая штучка организовалась.
В субботу (4 февраля) в 16.00 в Лаборатории ненужных вещей (Большой Лёвшинский 17) состоится мой доклад на тему «Теория интенсивных величин И. Канта». В ходе доклада будет реконструирована кантовская теория величин в целом и будет показано ее значение для всего проекта. Далее мы сконцентрируемся на теории интенсивных величин. В рамках доклада будет показано место интенсивных величин в кантовской модели познания, а также ее роль в проекте «Метафизических начал естествознания». По ходу обсуждения мы уделим особое внимание историческому контексту кантовской теории и постараемся понять, на какие сюжеты Кант скорее всего опирался.
Для подготовки к мероприятию можно прочитать места из КЧР (А166-176/B207-218)
Можно приходить очно или подключиться онлайн по зуму:
https://us06web.zoom.us/j/7118948521?pwd=I3N98BHCVHkRHVHglKmsByxp2tmhAB.1
ID конференции: 897 6977 3498
код: intense
(просьба не кормить ссылкой троллей)
В субботу (4 февраля) в 16.00 в Лаборатории ненужных вещей (Большой Лёвшинский 17) состоится мой доклад на тему «Теория интенсивных величин И. Канта». В ходе доклада будет реконструирована кантовская теория величин в целом и будет показано ее значение для всего проекта. Далее мы сконцентрируемся на теории интенсивных величин. В рамках доклада будет показано место интенсивных величин в кантовской модели познания, а также ее роль в проекте «Метафизических начал естествознания». По ходу обсуждения мы уделим особое внимание историческому контексту кантовской теории и постараемся понять, на какие сюжеты Кант скорее всего опирался.
Для подготовки к мероприятию можно прочитать места из КЧР (А166-176/B207-218)
Можно приходить очно или подключиться онлайн по зуму:
https://us06web.zoom.us/j/7118948521?pwd=I3N98BHCVHkRHVHglKmsByxp2tmhAB.1
ID конференции: 897 6977 3498
код: intense
(просьба не кормить ссылкой троллей)
Zoom Video
Join our Cloud HD Video Meeting
Zoom is the leader in modern enterprise video communications, with an easy, reliable cloud platform for video and audio conferencing, chat, and webinars across mobile, desktop, and room systems. Zoom Rooms is the original software-based conference room solution…
🔥7
Если что, еще есть возможность подать заявку:
Приглашаем всех желающих (студентов, магистрантов, аспирантов, независимых исследователей) принять участие в следующем этапе “Never ending conference”!
В этом феврале мы решили провести тематическое событие, посвящённое эмпиризму.
Идея в том, чтобы разнообразить формат традиционных конференций и воркшопов по философии, и попробовать новый формат — “тема и вариации”. Участвующим предлагается сделать вариацию на тему, развить ее или построить контрапункт (вместо серии отдельных докладов с нормативным регламентом). Со всеми подробностями можно ознакомиться на нашем сайте.
Дедлайн подачи заявок: 10 февраля
Время проведения: 17 и/или 18 февраля
Чтобы принять участие, нужно заполнить гугл-форму.
P.S. Обратите внимание: желаемую длительность своего выступления в семинаре определяете вы сами (можно заявить небольшую ремарку, а можно — развернутый доклад или даже короткую лекцию, которая будет развитием темы).
Приглашаем всех желающих (студентов, магистрантов, аспирантов, независимых исследователей) принять участие в следующем этапе “Never ending conference”!
В этом феврале мы решили провести тематическое событие, посвящённое эмпиризму.
Идея в том, чтобы разнообразить формат традиционных конференций и воркшопов по философии, и попробовать новый формат — “тема и вариации”. Участвующим предлагается сделать вариацию на тему, развить ее или построить контрапункт (вместо серии отдельных докладов с нормативным регламентом). Со всеми подробностями можно ознакомиться на нашем сайте.
Дедлайн подачи заявок: 10 февраля
Время проведения: 17 и/или 18 февраля
Чтобы принять участие, нужно заполнить гугл-форму.
P.S. Обратите внимание: желаемую длительность своего выступления в семинаре определяете вы сами (можно заявить небольшую ремарку, а можно — развернутый доклад или даже короткую лекцию, которая будет развитием темы).
Google
NEC
На идею и название Never Ending Conference (NEC) нас вдохновил «Never Ending Tour» Боба Дилана.
Мы исходим из того, что философское исследование не следует превращать в официальный отчет о проделанной работе.
Студенческое — да и не только — сообщество…
Мы исходим из того, что философское исследование не следует превращать в официальный отчет о проделанной работе.
Студенческое — да и не только — сообщество…
❤2
Из самого сердца "Венского кружка". Отто Нейрат приглашает на выставку утопий в Немецкий экономический музей.
Как часто слово «Утопист» произносится тоном тихого презрения или жалостливого признания (Anerkennung). Тот, кто стоит на одной только почве случайного настоящего и знает только его одно, без промедления судит стремящихся заглянуть за занавес подмостков судьбы, тех, кто борется за то, чтобы подготовить игру будущего. Только откроется занавес, неловко и неуклюже выходят актеры из-за кулис, неизвестные сталкиваются с неизвестными и неизвестным. Одни пытаются изображать беспристрастность, другие косятся на будку суфлеров и с благодарностью внимают исходящим оттуда речам. Ратенау, Атлантикус, Поппер-Линкеус и проч. вдруг уже не утописты, а социальные инженеры, обогнавшие время. Теперь звучат со всех сторон лозунги (Schlagworte) и требования, которые мы находим у Фурье, Кабе, Беллами, да и у Томаса Мора и Платона.
Сегодня утопии — это единственные эксперименты (Vershuche) общественно-технических конструкций (gesellschaftstechnischer Gesamtkonstruktionen), к которым мы можем прибегать. Тому, кто не хочет, будучи полностью безоружным, противостоять бесконечным инициативам и стремления, которые штурмуют нас сегодня, следует читать утопии, до сих пор остающиеся забытыми пасынками экономической науки. Именно посредством часто преувеличенного воплощения некоторого основоположения утопии вводят нас в его сущность и, тем самым, служат действительности.
Как часто слово «Утопист» произносится тоном тихого презрения или жалостливого признания (Anerkennung). Тот, кто стоит на одной только почве случайного настоящего и знает только его одно, без промедления судит стремящихся заглянуть за занавес подмостков судьбы, тех, кто борется за то, чтобы подготовить игру будущего. Только откроется занавес, неловко и неуклюже выходят актеры из-за кулис, неизвестные сталкиваются с неизвестными и неизвестным. Одни пытаются изображать беспристрастность, другие косятся на будку суфлеров и с благодарностью внимают исходящим оттуда речам. Ратенау, Атлантикус, Поппер-Линкеус и проч. вдруг уже не утописты, а социальные инженеры, обогнавшие время. Теперь звучат со всех сторон лозунги (Schlagworte) и требования, которые мы находим у Фурье, Кабе, Беллами, да и у Томаса Мора и Платона.
Сегодня утопии — это единственные эксперименты (Vershuche) общественно-технических конструкций (gesellschaftstechnischer Gesamtkonstruktionen), к которым мы можем прибегать. Тому, кто не хочет, будучи полностью безоружным, противостоять бесконечным инициативам и стремления, которые штурмуют нас сегодня, следует читать утопии, до сих пор остающиеся забытыми пасынками экономической науки. Именно посредством часто преувеличенного воплощения некоторого основоположения утопии вводят нас в его сущность и, тем самым, служат действительности.
🔥4👍1
Продолжаем публикации из сердца "Венского кружка". Боевой эмпиризм
Буржуазия сделала свою революцию тогда, когда большое число профессоров, юристов, административных специалистов, поэтов было взращено внутри старого феодально-абсолютистского строя. Атака началась с революционного искусства и революционных песен. Положение пролетариата другое. Он должен сначала свергнуть общественный и экономический порядок, прежде чем сможет взять под контроль науку и искусство. Наука искусство сегодня находится по большей части в руках правящих классов и применяется в качестве инструмента классовой борьбы против пролетариата. Лишь малое число ученых и художников встает на сторону грядущего порядка и сопротивляется этой форме реакционного мышления.
Идеалистическая школьная философия наших дней от Шпана до Хайдеггера хочет править так, как когда-то правила теология. Однако схоластики могли положиться на фундамент феодального порядка производства, наши же школьные философы на замечают, как фундамент ускользает у них из под ног (Neurath, Die „Philosophie“ im Kampf gegen den Fortschritt der Wissenschaft, 572)
Буржуазия сделала свою революцию тогда, когда большое число профессоров, юристов, административных специалистов, поэтов было взращено внутри старого феодально-абсолютистского строя. Атака началась с революционного искусства и революционных песен. Положение пролетариата другое. Он должен сначала свергнуть общественный и экономический порядок, прежде чем сможет взять под контроль науку и искусство. Наука искусство сегодня находится по большей части в руках правящих классов и применяется в качестве инструмента классовой борьбы против пролетариата. Лишь малое число ученых и художников встает на сторону грядущего порядка и сопротивляется этой форме реакционного мышления.
Идеалистическая школьная философия наших дней от Шпана до Хайдеггера хочет править так, как когда-то правила теология. Однако схоластики могли положиться на фундамент феодального порядка производства, наши же школьные философы на замечают, как фундамент ускользает у них из под ног (Neurath, Die „Philosophie“ im Kampf gegen den Fortschritt der Wissenschaft, 572)
👍3❤2🤝1
Интересненько и показательненько...
This very radical cultural shift toward emphasis on natural sociability is illustrated in the proportions of certain word occurrences in French for the years 1600±1700 and 1701±1800, based on a survey of 334 texts by ninety-three authors for the first of those centuries and 488 texts by a hundred and fifty-six authors for the second. The figures are not directly comparable, but still striking enough to leave no doubt about their lesson. See the accompanying table
(Aarsleff, Introduction to Condillac's Essay on the Origin of Human Knowlede , xii-xiii)
This very radical cultural shift toward emphasis on natural sociability is illustrated in the proportions of certain word occurrences in French for the years 1600±1700 and 1701±1800, based on a survey of 334 texts by ninety-three authors for the first of those centuries and 488 texts by a hundred and fifty-six authors for the second. The figures are not directly comparable, but still striking enough to leave no doubt about their lesson. See the accompanying table
(Aarsleff, Introduction to Condillac's Essay on the Origin of Human Knowlede , xii-xiii)
😁1🌚1
Вчера на одном из семинаров возник оффтоп по поводу того, что для А.Д. Айера — главного популяризатора программы логического эмпиризма в истории — было важно представлять свои исследования как в определенном смысле наследующие философскую традицию "британского эмпиризма" (Юма и Берки).
Так предисловие к первому изданию "Языка, истины и логики" открывается следующими словами:
The views which are put forward in this treatise derive from the doctrine of Bertrand Russell and Wittgenstein, which are themselves the logical outcome of the empiricism of Berkeley and David Hume (Ayer, Language, Truth and Logic, 31)
Стоит отдать Айеру должное, он читает этих ребятишек довольно последовательно. Так он использует дихотомию анализа и метафизики, чтобы показать, что хорошие девчата, парни и не бинарные персоны, занимаются анализом, а плохие — метафизикой. В этом отношении он довольно точно воспроизводит риторику Локка или Кондильяка (у последнего есть специальный текст — "Трактат о системах", где он разваливает всю известную ему метафизику и показывает, что вместо нее стоило бы просто заниматься анализом):
It will be said that the “history of philosophy” is, almost entirely, a history of metaphysics; and, consequently, that although there is no actual fallacy involved in our using the word “philosophy” in the sense in which philosophy is incompatible with metaphysics, it is dan gerously misleading <...> Our answer to this is that it is not the case that the “ history of philosophy” is almost entirely a history of metaphysics. That it contains some metaphysics is undeniable. But I think it can be shown that the majority of those who are commonly supposed to have been great philosophers were primarily not metaphysicians but analysts. For example, I do not see how anyone who follows the account which we shall give of the nature of philosophical analysis and then turns to Locke’s Essay Concerning Human Understanding can fail to conclude that it is essentially an analytic work (Ayer, Language, Truth and Logic, 52)
<...>
Nor is it fair to regard Berkeley as a metaphysician. For he did not, in.fact, deny the reality of material things, as we are still too commonly told. What he denied was the adequacy of Locke’s analysis of the notion of a material thing. He maintained that to say of various “ ideas of sensation” that they belonged to a single material thing was not, as Locke thought, to say that they were related to a single unobservable underlying “ somewhat,” but rather that they stood in certain relations to one another. And in this he was right (Ayer, Language, Truth and Logic, 53)
<...>
Of Hume we may say not merely that he was not in practice a metaphysician, but that he explicitly rejected metaphysics (Ayer, Language, Truth and Logic, 53)
Примечательно, что такая попытка связать себя с традицией была не супер типична венской компании. Их риторика, насколько я могу судить, скорее вращалась не вокруг "продолжение дела британских эмпириков", а вокруг утверждений, что "было старое, а теперь новое". Более того, в манифесте кружка прямо указано размежевание со старым эмпиризмом: Diese Methode der logischen Analyse ist es, die den neuen Empirismus und Positivismus wesentlich von dem früheren unterscheidet, der mehr biologisch-psychologisch orientiert war [Это метод логического анализа — это то, что существенным образом отличает новый эмпиризм и позитивизм от предыдущего, который был более биолого-психологически ориентирован].
Иными словами, если Вена представляла себя как философский авангард, порвавший с традицией, то консервативные британцы (по крайней мере один), стремился найти корни нового революционного движения в философии где-то в прошлом своей родной земли.
Так предисловие к первому изданию "Языка, истины и логики" открывается следующими словами:
The views which are put forward in this treatise derive from the doctrine of Bertrand Russell and Wittgenstein, which are themselves the logical outcome of the empiricism of Berkeley and David Hume (Ayer, Language, Truth and Logic, 31)
Стоит отдать Айеру должное, он читает этих ребятишек довольно последовательно. Так он использует дихотомию анализа и метафизики, чтобы показать, что хорошие девчата, парни и не бинарные персоны, занимаются анализом, а плохие — метафизикой. В этом отношении он довольно точно воспроизводит риторику Локка или Кондильяка (у последнего есть специальный текст — "Трактат о системах", где он разваливает всю известную ему метафизику и показывает, что вместо нее стоило бы просто заниматься анализом):
It will be said that the “history of philosophy” is, almost entirely, a history of metaphysics; and, consequently, that although there is no actual fallacy involved in our using the word “philosophy” in the sense in which philosophy is incompatible with metaphysics, it is dan gerously misleading <...> Our answer to this is that it is not the case that the “ history of philosophy” is almost entirely a history of metaphysics. That it contains some metaphysics is undeniable. But I think it can be shown that the majority of those who are commonly supposed to have been great philosophers were primarily not metaphysicians but analysts. For example, I do not see how anyone who follows the account which we shall give of the nature of philosophical analysis and then turns to Locke’s Essay Concerning Human Understanding can fail to conclude that it is essentially an analytic work (Ayer, Language, Truth and Logic, 52)
<...>
Nor is it fair to regard Berkeley as a metaphysician. For he did not, in.fact, deny the reality of material things, as we are still too commonly told. What he denied was the adequacy of Locke’s analysis of the notion of a material thing. He maintained that to say of various “ ideas of sensation” that they belonged to a single material thing was not, as Locke thought, to say that they were related to a single unobservable underlying “ somewhat,” but rather that they stood in certain relations to one another. And in this he was right (Ayer, Language, Truth and Logic, 53)
<...>
Of Hume we may say not merely that he was not in practice a metaphysician, but that he explicitly rejected metaphysics (Ayer, Language, Truth and Logic, 53)
Примечательно, что такая попытка связать себя с традицией была не супер типична венской компании. Их риторика, насколько я могу судить, скорее вращалась не вокруг "продолжение дела британских эмпириков", а вокруг утверждений, что "было старое, а теперь новое". Более того, в манифесте кружка прямо указано размежевание со старым эмпиризмом: Diese Methode der logischen Analyse ist es, die den neuen Empirismus und Positivismus wesentlich von dem früheren unterscheidet, der mehr biologisch-psychologisch orientiert war [Это метод логического анализа — это то, что существенным образом отличает новый эмпиризм и позитивизм от предыдущего, который был более биолого-психологически ориентирован].
Иными словами, если Вена представляла себя как философский авангард, порвавший с традицией, то консервативные британцы (по крайней мере один), стремился найти корни нового революционного движения в философии где-то в прошлом своей родной земли.
👍6🔥1🎉1