They were confident that one could not open the door far enough to let Kant slip through and then close it quickly enough to keep Hegel out. And on this point of tactics—whatever the advisability of their overall strategic gatekeeping enterprise—they may well turn out to have been correct. We’ll see (Brandom, Between Saying and Doing)

Существует известный нарратив. Современная академическая философия, концентрирующаяся вокруг эпистемологии, обязана своим возникновением Канту. Кант, согласно этому нарративу, провел жесткую границу между философией и другими дисциплинами: «Once Kant replaced the "physiology of the human understanding of the celebrated Mr. Locke" with (in Strawson's words) "the mythical subject of transcendental psychology," "epistemology" as a discipline came of age» (Rorty, PMN, 138) Чтобы сделать это ему понадобилось превратить ее во второ-порядковую дисциплину, которая выносит оценку другим дисциплинам. Философия — это критика, которая судит всех на трибунале чистого разума.

Такая позиция философии делает ее занятием для профессионалов, специально тренированных людей, которым известно, как должен вестись этот процесс. Эти люди не должны быть сведущи в других дисциплинах, они профессионалы: «It is not, they say, that philosophers know more about anything in particular, but that they have a kind of sensitivity to distinctions and presuppositions which is peculiarly their own» (Rorty, Professionalized Philosophy, 62).

Кант сам подчеркивает это в "Критике чистого разума": «Все же мы отдаем должное более скромным притязаниям спекулятивного философа. Он всегда остается исключительно хранителем науки, полезной для публики (если публика и не знает этого), а именно критики разума; ибо такая критика никогда не может стать популярной, да она и не нуждается в этом: ведь уразумению представителей широкой публики недоступны изысканные аргументы в защиту полезных истин, так же как им в голову не приходят столь же утонченные возражения против них. И наоборот, поскольку школа, как и всякий человек, возвышающийся до спекуляции, неизбежно соприкасается со всем этим, то она обязана с помощью основательного исследования прав спекулятивного разума раз и навсегда предотвратить скандал, который рано или поздно должен обрушиться и на широкую публику из-за тех споров, в которые без этой критики неминуемо впутываются метафизики (и в качестве таковых также и теологи), впоследствии сами искажающие свои учения <...> правительства считают оправданным вмешиваться в деятельность ученых, то их мудрой заботливости о науках и о человеке куда более соответствовало бы споспешествование свободе такой критики, единственно благодаря которой можно поставить на прочную основу обработку результатов деятельности разума (xxxiv-xxxv)

Нормальный политический стейтмент на последней странице предисловия. Кто-то метит на должность верховного судьи тайного отделения метафизической полиции. Но для нас важно то, что критика разума — это такая особая дисциплина, которая втайне от самой публики охраняет ее от метафизических ошибок и скандалов. На первой странице текста можно было бы написать: «сделано профессионалами, не повторяйте в домашних условиях». Кант, таким образом, находит для философии место, в котором она может защищать публику от проблем, которые сама публика едва ли может сформулировать. Короче, находит место для академической философии в том виде, в каком мы часто можем наблюдать ее сегодня.

In Verlegenheit oder Ungeduld rückte der Untersuchungsrichter auf seinem Sessel hin und her <...> Die zwei Parteien, die früher so entgegengesetzte Meinungen gehabt zu haben schienen, vermischten sich, einzelne Leute zeigten mit dem Finger auf K., andere auf den Untersuchungsrichter

Не стоит, однако, думать, что Кант был уникален в стремлении к профессионализации философии. Вот какой аргумент приводит Адам Смит.

Many improvements have been made by the ingenuity of the makers of the machines, when to make them became the business of a peculiar trade; and some by that of those who are called philosophers or men of speculation, whose trade it is not to do anything, but to observe everything; and who, upon that account, are often capable of combining together the powers of the most distant and dissimilar objects. In the progress of society, philosophy or speculation becomes, like every other employment, the principal or sole trade and occupation of a particular class of citizens. Like every other employment too, it is subdivided into a great number of different branches, each of which affords occupation to a peculiar tribe or class of philosophers; and this subdivision of employment in philosophy, as well as in every other
business, improves dexterity, and saves time. Each individual becomes more expert in his own peculiar branch, more work is done upon the whole, and the quantity of science is considerably increased by it (Smith, The Wealth of Nations, I, 1, 115)

Осталось понять, при чем тут вот это: https://teacode.com/online/udc/1/1.html

The Romanists say, it is best for men, and so suitable to the goodness of God, that there should be an infallible judge of controversies on earth; and therefore there is one. ' And I, by the same reason, say, it is better for men that every man himself should be infallible. I leave them to consider, whether by the force of this argument they shall think, that every man is so. I think it a very good argument, to say, the infinitely wise God hath made it so; and therefore it is best. But it seems to me a little too much confidence of our own wisdom to say, I think "it best, and therefore God hath made it so;" (Locke, I, Essay, 1, iv, §12, 63)

— Будем работать без рассуждений, — сказал Мартен, — это единственное средство сделать жизнь сносною.
<...> Панглос иногда говорил Кандиду: «Все события неразрывно связаны в лучшем из возможных миров [Tous les événements sont enchaînés dans le meilleur des mondes possibles]. Если бы вы не были изгнаны из прекрасного замка здоровым пинком в зад за любовь к Кунигунде, если бы не были взяты инквизицей, если бы не обошли пешком всю Америку, если бы не проткнули шпагой барона, если бы не потеряли всех ваших баранов из славной страны Эльдорадо, — не есть бы вам сейчас ни лимонной корки в сахаре, ни фисташек». — Это вы хорошо сказали, — отвечал Кандид, — но надо возделывать наш сад.
(Voltaire, M, 21, Candide, 217-218)



https://www.youtube.com/watch?v=R3ANMTxGVIw&ab_channel=arnau884

https://www.youtube.com/watch?v=tgXMxhMhYm4&ab_channel=Nick

Progress in philosophy:

Mary is a brilliant scientist who is, for whatever reason, forced to investigate the world from a black and white room via a black and white television monitor. She specialises in the neurophysiology of vision and acquires, let us suppose, all the physical information there is to obtain about what goes on when we see ripe tomatoes, or the sky, and use terms like 'red', 'blue', and so on. She discovers, for example, just which wave-length combinations from the sky stimulate the retina, and exactly how this produces via the central nervous system the contraction of the vocal chords and expulsion of air from the lungs that results in the uttering of the sentence 'The sky is blue'. (It can hardly be denied that it is in principle possible to obtain all this physical information from black and white television, otherwise the Open University would of necessity need to use colour television.) (Jackson, Epiphenomenal Qualia, 130)

Light and colours are busy at hand every-where, when the eye is but open; sounds and some tangible qualities fail not to solicit their proper senses, and force an entrance to the mind: but yet, I think, it will be granted easily, that if a child were kept in a place where he never saw any other but black and white till he were a man, he would have no more ideas of scarlet or green, than he that from his childhood never tasted an oyster or a pine apple has of those particular relishes (Locke, I, Essay, 2, i, §6, 80)

18 января, 15.30 – лекция Максима Евстигнеева «Fancies of ideists: Джон Локк и век анализа» в Царицыно (дома+zoom)

Ш.Монтескье мог бы назвать XVIII век не просто «веком философии», но «веком анализа». Ответственен за это в первую очередь Дж.Локк. Проект философского анализа, основание которому были положены в «Эссе о человеческом рассудке», с самого начала века и до 80-90х годов был одним из самых ярких трендов в философии (особенно теоретической) того времени. Об этом тексте и его судьбе в XVIII в. и пойдет речь на лекции. Мы начнем с дискуссий о статусе идей в стане «картезианцев» второй половины XVII в., за которыми герой лекции пристально наблюдал. Далее последовательно развернем основные аргументы «эссе», посмотрим на то, как они звучали в своем историческом контексте, и, наконец, проследим развитие основных сюжетов этого текста в философии XVIII в., где главными героями станут Д.Юм, Э.Кондильяк, Гольбах, Т.Рид и И.Кант.

Трансляция в zoom тут

По вопросам присутствия писать Максиму

And hence perhaps may be given some reason of that common observation, that men, who have a great deal of wit, and prompt memories, have not always the clearest judgment, or deepest reason : for wit lying most in the assemblage of ideas, and putting those together with quickness and variety, wherein can be found any resemblance or congruity, thereby to make up pleasant pictures, and agreeable visions in the fancy ; judgment, on the contrary, lies quite on the other side, in separating carefully, one
from another, ideas, wherein can be found the least dif ference ; thereby to aroid being misled by similitude, and by affinity to take one thing for another (Locke, I, Essay, 2, xi, §2, 135-136)

Отсутствие способности суждения есть, собственно, то, что называют глупостью, и против этого недуга нет никакого лекарства. Тупой или ограниченный ум, которому недостает лишь надлежащей силы рассудка и собственных понятий, может обучением достигнуть даже учености. Но так как в таких случаях подобным людям обычно недостает способности суждения (secunda Petri), то нет ничего необычного в том, что встречаются весьма ученые мужи, которые, пользуясь своей наукой, на каждом шагу явно демонстрируют этот непоправимый недостаток (A133/B172)

Размышления Адама Смита на тему "кем ты будешь работать после философского"


The probability that any particular person shall ever be qualified for the employment to which he is educated is very different in different occupations. In the greater part of mechanic trades, success is almost certain; but very uncertain in the liberal professions. Put your son apprentice to a shoemaker, there is little doubt of his learning to make a pair of shoes; but send him to study the law, it is at least twenty to one if ever he makes such proficiency as will enable him to live by the business. In a perfectly fair lottery, those who draw the prizes ought to gain all that is lost by those who draw the blanks. In a profession where twenty fail for one that succeeds, that one ought to gain all that should have been gained by the unsuccessful twenty. The counsellor-at-law who, perhaps, at near forty years of age, begins to make something by his profession, ought to receive the retribution, not only of his own so tedious and expensive education, but that of more than twenty others who are never likely to make anything by it. How extravagant soever the fees of counsellors-at-law may sometimes appear, their real retribution is never equal to this. Compute in any particular place what is likely to be annually gained, and what is likely to be annually spent, by all the different workmen in any common trade, such as that of shoemakers or weavers, and you will find that the former sum will generally exceed the latter. But make the same computation with regard to all the counsellors and students of law, in all the different inns of court, and you will find that their annual gains bear but a very small proportion to their annual expense, even though you rate the former as high, and the latter as low, as can well be done. The lottery of the law, therefore, is very far from being a perfectly fair lottery; and that, as well as many other liberal and honourable professions, are, in point of pecuniary gain, evidently under-recompensed.

Those professions keep Those professions keep their level, however, with other occupations, and, notwithstanding these discouragements, all the most generous and liberal spirits are eager to crowd into them. Two different causes contribute to recommend them. First, the desire of the reputation which attends upon superior excellence in any of them; and, secondly, the natural confidence which every man has more or less, not only in his own abilities, but in his own good fortune (Smith, The Wealth of Nations, I, 208-209)

Продолжение истории:

The inhabitants of the country, dispersed in distant places, cannot easily combine together. They have not only never been incorporated, but the corporation spirit never has prevailed among them. No apprenticeship has ever been thought necessary to qualify for husbandry, the great trade of the country. After what are called the fine arts, and the liberal professions, however, there is perhaps no trade which requires so great a variety of knowledge and experience. The innumerable volumes which have been written upon it in all languages may satisfy us that, among the wisest and most learned nations, it has never been regarded as a matter very easily understood. And from all those volumes we shall in vain attempt to collect that knowledge of its various and complicated operations, which is commonly possessed even by the common farmer; how contemptuously soever the very contemptible authors of some of them may sometimes affect to speak of him. There is scarce any common mechanic trade, on the contrary, of which all the operations may not be as completely and distinctly explained in a pamphlet of a very few pages, as it is possible for words illustrated by figures to explain them. In the history of the arts, now publishing by the French Academy of Sciences, several of them are actually explained in this manner (Smith, The Wealth of Nations, I, 230)

Wrestling with these problems, one had, of course, to wrestle with the work of those philosophers whose views on the questions concerned were at the time, and sometimes still are, influential or even dominant — most notably Russell, Quine, and Austin. Indeed, it was sometimes precisely the views that one or another of these had expressed that fired my concern with the question. Nevertheless, closely as one might study the relevant passages in the writings of the philosopher concerned, it was precisely and only because of their relevance to the question at issue that those passages demanded and received such close attention.
<...>
And this is where the difference with my relation to Kant or, to be more exact, to Kant's Critique of Pure Reason comes in. It was that complete work itself, rather than any of the many particular issues with which it deals, that became the focus of my concern. Indeed, it is the only work, and Kant the only author of such a work, of which, and of whom, I can say this. The reasons for it are, of course, largely internal to the work itself; but also, I must confess, partly historical-to do, in fact, with the structure of the PPE school in Oxford before the war. Anyone reading for that school at that time who wanted to specialize in philosophy was offered no choice of philosophical special subjects; there were just two on offer, and no more: Logic and Kant, the latter to be studied in just two works, the first Critique and the Groundwork. The Groundwork, though like Collingwood I found it deeply impressive, conceived its subject, as I thought then and still think, altogether too narrowly, whereas in the Critique of Pure Reason I found a depth, a range, a boldness, and a power unlike anything I had previously encountered. So I struggled with parts of it as an undergraduate, and later as a college tutor teaching those few pupils intrepid enough to take it on, until finally, having been subtly and in part consciously influenced by it in my own independent thinking about metaphysics and epistemology (in Individuals), I decided I must try to get to grips with the work as a whole. So I began to give a regular series of lectures on it, a series that ultimately issued in the publication of The Bounds of Sense
(Strawson, A Bit of Intellectual Autobiography, 8)

“COMMON SENSE DISTINGUISHES BETWEEN THE APPARENT color of a thing and its real color, between the apparent motions of heavenly bodies and their real motions, between nondairy creamer and real cream, and between imitation Rolexes and real ones. But only those with a taste for philosophy ask whether real Rolexes are really real.” (Rorty, Philosophy as Poetry)

Метафоры, которые нами управляют:

Одной из стратегий философской само-презентации может быть стратегия по намеренному отказу от больших претензий и представление своей задачи как в основном технической. У этой стратегии есть довольно большая риторическая сила и скромность ее, скорее всего, является ложной. Когда-нибудь я напишу про это подробнее, а пока вот один из примеров такой философской "скромности".

See Dewey's "From Absolutism to Experimentalism," in The Later Works of John Dewey (Carbondale: Southern Illinois University Press, 1984), 5: 160: "Meantime a chief task of those who call themselves philosophers is to help get rid of the useless lumber that blocks our highways of thought, and strive to make straight and open the paths that lead to the future." There is a lot of this road-clearing rhetoric in Dewey, rhetoric that is continuous with Locke's description of himself as an underlaborer to those who seemed to him the prophetic spirits of his time — corpuscularian scientists like Newton and Boyle. Both metaphors suggest that the philosopher's job is to drag outdated philosophy out of the way of those who are displaying unusual courage and imagination (Rorty, Feminism and Pragmatism, 215)

Вот место, которое имеет в виду Рорти:

The comnlonwealth of learning is not at this time without master-builders, whose mighty designs in advancing the sciences, will leave lasting monuments to the admiratlion of posterity; but every one must not hope to be a Boyle, or a Sydenham ; and in an age that produces such masters, as the great Huygenius, and the incomparable Mr. Newton, with some others of that strain ; it is ambition enough to be employed as an under-labourer in clearing the ground a little, and removing Borne of the rubbish that lies in the way to knowledge ; which certainly had been very much more adranced in the world, if the endeavours of ingenious and industrious men had not been much cumbered with the learned but frivolous use of uncouth, affected, or unintelligible terms, introduced into the sciences, and there made an art of, to that degree, that philosophy, which is nothing but the true knowledge of things, was thought unfit, or uncapable to be brought into well-bred company, and polite conversation (Locke, I, Essay, vi)

По крайней мере на 50 процентов он был прав.

For quite a while after I read Hegel, I thought that the two greatest achievements of the species to which I belonged were The Phenomenology of Spirit and Remembrance of Things Past (Rorty, Trotsky and the Wild Orchids, 11)

Несколько слов о том, что такое «Критика» в «Критике чистого разума».

Само по себе слово «критика» имело хождение в условно философской литературе еще с античности. Много трактатов о критике было написано в возрожденческой литературе и в принципе к XVIII веку существовало уже достаточно разных способов говорить о критике: в герменевтике священных текстов, в логике и риторике, в работе с историческими свидетельствами, а также в полемике друг с другом (Critique de la critique de la Recherche de la Vérité — я не выдумал название, это реальный текст). Подробнее можно посмотреть в статье Д. Тонелли, которую я приложу к посту.

Сам Кант, говоря, что он пишет «критику», объясняет значение слова следующим образом.

«Я разумею под этим не критику книг и систем, а критику способности разума вообще в отношении всех познаний, к которым он может стремиться независимо от всякого опыта, стало быть, решение вопроса о возможности или невозможности метафизики вообще и определение источников, а также объема и границ метафизики, и все это на основании принципов» (Аxii)

Критику стоит отличать от доктринального учения:

«Но так как эта система требует весьма многого, и еще неизвестно, возможно ли и здесь вообще какое-нибудь расширение нашего познания и в каких случаях оно возможно, то науку, лишь рассматривающую чистый разум, его источники и границы, мы можем считать пропедевтикой к системе чистого разума. Такая пропедевтика должна называться не доктриной, а только критикой чистого разума, и польза ее по отношению к спекуляции в самом деле может быть только негативной: она может служить не для расширения, а только для очищения нашего разума и освобождения его от заблуждений, что уже представляет собой значительный выигрыш <...> Мы занимаемся здесь именно этим исследованием, которое мы можем назвать собственно не доктриной, а только трансцендентальной критикой, так как оно имеет целью не расширение самих познаний, а только исправление их и должно служить критерием ценности или негодности всех познаний а priori. Поэтому такая критика есть по возможности подготовка к органону или, если бы это не удалось, по крайней мере к канону, согласно которому, во всяком случае в будущем, могла бы быть представлена аналитически и синтетически совершенная система философии чистого разума, все равно, будет ли она состоять в расширении или только в ограничении его познания <...> Таким образом, к критике чистого разума относится все, из чего состоит трансцендентальная философия: она есть полная идея трансцендентальной философии, но еще не сама эта наука, потому что в анализ она углубляется лишь настолько, насколько это необходимо для полной оценки синтетического познания а priori» (A11-14/B25-28)

Критика, однако, не настолько безобидна. Вот он и критический ОМОН.

«Критику чистого разума можно рассматривать как настоящее судилище для всех его споров; действительно, в эти споры, непосредственно касающиеся объектов, она не вмешивается, а предназначена для того, чтобы определить права разума вообще и судить о них по основоположениям его первой инстанции.

Без критики разум находится как бы в естественном состоянии и может отстоять свои утверждения и претензии или обеспечить их не иначе как посредством войны. Наоборот, критика, заимствуя все решения из основных правил его собственного установления, авторитет которого не может быть подвергнут сомнению, создает нам спокойствие правового состояния, при котором наши споры надлежит вести не иначе как в виде процесса. В естественном состоянии конец спору кладет победа, которой хвалятся обе стороны и за которой большей частью следует лишь непрочный мир, устанавливаемый вмешавшимся в дело начальством; в правовом же состоянии дело кончается приговором, который, касаясь здесь самого источника споров, должен обеспечить вечный мир. Да и сами бесконечные споры чисто догматического разума побуждают в конце концов искать спокойствия в какой-нибудь критике этого разума и в законодательстве, основывающемся на ней. Так, Гоббс утверждал: естественное состояние есть состояние несправедливости и насилия, и совершенно необходимо покинуть его, чтобы подчиниться силе закона, который единственно ограничивает нашу свободу так, что она может существовать в согласии со свободой всякого другого и тем самым с общим благом» (A751-751/B779-780)

Одним из значительных челленджей для интерпретации Канта является объяснение того, почему Кант из всех возможных названий выбрал именно то, которое выбрал. Ключом в объяснению может быть (а может и не быть) место и из какого-нибудь другого текста, которое Кант мог бы иметь перед глазами, выбирая название. Вот одно из возможных мест:

Это предпоследний параграф последней главы последней книги «Эссе» Локка. Там он рассуждает о том, что все наше знание можно было бы разделить на три больших группы (никогда такого не было и вот опять кто-то переписал стоическое деление): физику, практику и семиотику (она же "логика"). Первая имеет своим предметом вещи как они суть сами по себе. вторая правила по снисканию счастья, а третья имеет дело со знаками, которые необходимы таким существам как мы, чтобы мыслить. Это сопровождается следующим замечанием:

«The consideration then of ideas and words,as the great instruments of knowledge, makes no despicable part of their contemplation, who would take a view of human knowledge in the whole extent of it. And perhaps if they were distinctly weighed, and duly considered, they would afford us another sort of logic and critic, than what we have been hitherto acquainted with» (Locke, II, Essay, 4, XXI, §4, 297)

Не трудно догадаться, что «another sort of logic and critic» — это в том числе и An Essay Concerning Human Understanding.