Вредные советы для вашей диссертации. Как сделать текст очень long and boring explicit. Повторите ещё раз, какие философы вам нравятся и что вы у них взяли:

The strategic commitment to treating what is expressed by the use of sentences (rather than what is expressed by the use of singular terms or predicates) as the fundamental sort of semantic content is an element of the present account that has been taken over from Kant.

The pragmatist strategic commitment to understanding semantics in terms of pragmatics (the contents associated with expressions in terms of the practices governing their use) is an element of the present account that has been taken over from Wittgenstein. The strategic commitment to specifying such a pragmatics in the first instance in normative terms is an element of the present account that has been taken over from Kant, Frege, Wittgenstein, and Sellars. The inferentialist strategic commitment to treating the public linguistic practice of asserting as the fundamental activity involving such contents, rather than the private mental practice of judgment, is an element of the present account that has been taken over from Dummett. The strategic commitment to understanding asserting a sentence as a significance a performance acquires in virtue of its role in a practice of giving and asking for reasons, of justifying and communicating justifications, is an element of the present account that has been taken over from Sellars (Brandom, Making it Boring, 199-200)

как жаль, что мы потеряли это "черезъ"...

We not only make it explicit, we make ourselves explicit as making it explicit (Brandom, Finally explicit, 650)

Тынянова много и сильно хвалили: однако иная похвала хуже брани. Хвалить — это дело начальства и педагогов. Критик — не оракул, не начальник и не педагог. Настоящее творчество — дело, которому человек отдаёт все свои силы. Об этом надо говорить не в педагогических и не в начальственных терминах, а в терминах, соразмерных смыслу самого дела (Эйхенбаум, Творчество Ю. Тынянова)

They were confident that one could not open the door far enough to let Kant slip through and then close it quickly enough to keep Hegel out. And on this point of tactics—whatever the advisability of their overall strategic gatekeeping enterprise—they may well turn out to have been correct. We’ll see (Brandom, Between Saying and Doing)

Существует известный нарратив. Современная академическая философия, концентрирующаяся вокруг эпистемологии, обязана своим возникновением Канту. Кант, согласно этому нарративу, провел жесткую границу между философией и другими дисциплинами: «Once Kant replaced the "physiology of the human understanding of the celebrated Mr. Locke" with (in Strawson's words) "the mythical subject of transcendental psychology," "epistemology" as a discipline came of age» (Rorty, PMN, 138) Чтобы сделать это ему понадобилось превратить ее во второ-порядковую дисциплину, которая выносит оценку другим дисциплинам. Философия — это критика, которая судит всех на трибунале чистого разума.

Такая позиция философии делает ее занятием для профессионалов, специально тренированных людей, которым известно, как должен вестись этот процесс. Эти люди не должны быть сведущи в других дисциплинах, они профессионалы: «It is not, they say, that philosophers know more about anything in particular, but that they have a kind of sensitivity to distinctions and presuppositions which is peculiarly their own» (Rorty, Professionalized Philosophy, 62).

Кант сам подчеркивает это в "Критике чистого разума": «Все же мы отдаем должное более скромным притязаниям спекулятивного философа. Он всегда остается исключительно хранителем науки, полезной для публики (если публика и не знает этого), а именно критики разума; ибо такая критика никогда не может стать популярной, да она и не нуждается в этом: ведь уразумению представителей широкой публики недоступны изысканные аргументы в защиту полезных истин, так же как им в голову не приходят столь же утонченные возражения против них. И наоборот, поскольку школа, как и всякий человек, возвышающийся до спекуляции, неизбежно соприкасается со всем этим, то она обязана с помощью основательного исследования прав спекулятивного разума раз и навсегда предотвратить скандал, который рано или поздно должен обрушиться и на широкую публику из-за тех споров, в которые без этой критики неминуемо впутываются метафизики (и в качестве таковых также и теологи), впоследствии сами искажающие свои учения <...> правительства считают оправданным вмешиваться в деятельность ученых, то их мудрой заботливости о науках и о человеке куда более соответствовало бы споспешествование свободе такой критики, единственно благодаря которой можно поставить на прочную основу обработку результатов деятельности разума (xxxiv-xxxv)

Нормальный политический стейтмент на последней странице предисловия. Кто-то метит на должность верховного судьи тайного отделения метафизической полиции. Но для нас важно то, что критика разума — это такая особая дисциплина, которая втайне от самой публики охраняет ее от метафизических ошибок и скандалов. На первой странице текста можно было бы написать: «сделано профессионалами, не повторяйте в домашних условиях». Кант, таким образом, находит для философии место, в котором она может защищать публику от проблем, которые сама публика едва ли может сформулировать. Короче, находит место для академической философии в том виде, в каком мы часто можем наблюдать ее сегодня.

In Verlegenheit oder Ungeduld rückte der Untersuchungsrichter auf seinem Sessel hin und her <...> Die zwei Parteien, die früher so entgegengesetzte Meinungen gehabt zu haben schienen, vermischten sich, einzelne Leute zeigten mit dem Finger auf K., andere auf den Untersuchungsrichter

Не стоит, однако, думать, что Кант был уникален в стремлении к профессионализации философии. Вот какой аргумент приводит Адам Смит.

Many improvements have been made by the ingenuity of the makers of the machines, when to make them became the business of a peculiar trade; and some by that of those who are called philosophers or men of speculation, whose trade it is not to do anything, but to observe everything; and who, upon that account, are often capable of combining together the powers of the most distant and dissimilar objects. In the progress of society, philosophy or speculation becomes, like every other employment, the principal or sole trade and occupation of a particular class of citizens. Like every other employment too, it is subdivided into a great number of different branches, each of which affords occupation to a peculiar tribe or class of philosophers; and this subdivision of employment in philosophy, as well as in every other
business, improves dexterity, and saves time. Each individual becomes more expert in his own peculiar branch, more work is done upon the whole, and the quantity of science is considerably increased by it (Smith, The Wealth of Nations, I, 1, 115)

Осталось понять, при чем тут вот это: https://teacode.com/online/udc/1/1.html

The Romanists say, it is best for men, and so suitable to the goodness of God, that there should be an infallible judge of controversies on earth; and therefore there is one. ' And I, by the same reason, say, it is better for men that every man himself should be infallible. I leave them to consider, whether by the force of this argument they shall think, that every man is so. I think it a very good argument, to say, the infinitely wise God hath made it so; and therefore it is best. But it seems to me a little too much confidence of our own wisdom to say, I think "it best, and therefore God hath made it so;" (Locke, I, Essay, 1, iv, §12, 63)

— Будем работать без рассуждений, — сказал Мартен, — это единственное средство сделать жизнь сносною.
<...> Панглос иногда говорил Кандиду: «Все события неразрывно связаны в лучшем из возможных миров [Tous les événements sont enchaînés dans le meilleur des mondes possibles]. Если бы вы не были изгнаны из прекрасного замка здоровым пинком в зад за любовь к Кунигунде, если бы не были взяты инквизицей, если бы не обошли пешком всю Америку, если бы не проткнули шпагой барона, если бы не потеряли всех ваших баранов из славной страны Эльдорадо, — не есть бы вам сейчас ни лимонной корки в сахаре, ни фисташек». — Это вы хорошо сказали, — отвечал Кандид, — но надо возделывать наш сад.
(Voltaire, M, 21, Candide, 217-218)



https://www.youtube.com/watch?v=R3ANMTxGVIw&ab_channel=arnau884

https://www.youtube.com/watch?v=tgXMxhMhYm4&ab_channel=Nick

Progress in philosophy:

Mary is a brilliant scientist who is, for whatever reason, forced to investigate the world from a black and white room via a black and white television monitor. She specialises in the neurophysiology of vision and acquires, let us suppose, all the physical information there is to obtain about what goes on when we see ripe tomatoes, or the sky, and use terms like 'red', 'blue', and so on. She discovers, for example, just which wave-length combinations from the sky stimulate the retina, and exactly how this produces via the central nervous system the contraction of the vocal chords and expulsion of air from the lungs that results in the uttering of the sentence 'The sky is blue'. (It can hardly be denied that it is in principle possible to obtain all this physical information from black and white television, otherwise the Open University would of necessity need to use colour television.) (Jackson, Epiphenomenal Qualia, 130)

Light and colours are busy at hand every-where, when the eye is but open; sounds and some tangible qualities fail not to solicit their proper senses, and force an entrance to the mind: but yet, I think, it will be granted easily, that if a child were kept in a place where he never saw any other but black and white till he were a man, he would have no more ideas of scarlet or green, than he that from his childhood never tasted an oyster or a pine apple has of those particular relishes (Locke, I, Essay, 2, i, §6, 80)

18 января, 15.30 – лекция Максима Евстигнеева «Fancies of ideists: Джон Локк и век анализа» в Царицыно (дома+zoom)

Ш.Монтескье мог бы назвать XVIII век не просто «веком философии», но «веком анализа». Ответственен за это в первую очередь Дж.Локк. Проект философского анализа, основание которому были положены в «Эссе о человеческом рассудке», с самого начала века и до 80-90х годов был одним из самых ярких трендов в философии (особенно теоретической) того времени. Об этом тексте и его судьбе в XVIII в. и пойдет речь на лекции. Мы начнем с дискуссий о статусе идей в стане «картезианцев» второй половины XVII в., за которыми герой лекции пристально наблюдал. Далее последовательно развернем основные аргументы «эссе», посмотрим на то, как они звучали в своем историческом контексте, и, наконец, проследим развитие основных сюжетов этого текста в философии XVIII в., где главными героями станут Д.Юм, Э.Кондильяк, Гольбах, Т.Рид и И.Кант.

Трансляция в zoom тут

По вопросам присутствия писать Максиму

And hence perhaps may be given some reason of that common observation, that men, who have a great deal of wit, and prompt memories, have not always the clearest judgment, or deepest reason : for wit lying most in the assemblage of ideas, and putting those together with quickness and variety, wherein can be found any resemblance or congruity, thereby to make up pleasant pictures, and agreeable visions in the fancy ; judgment, on the contrary, lies quite on the other side, in separating carefully, one
from another, ideas, wherein can be found the least dif ference ; thereby to aroid being misled by similitude, and by affinity to take one thing for another (Locke, I, Essay, 2, xi, §2, 135-136)

Отсутствие способности суждения есть, собственно, то, что называют глупостью, и против этого недуга нет никакого лекарства. Тупой или ограниченный ум, которому недостает лишь надлежащей силы рассудка и собственных понятий, может обучением достигнуть даже учености. Но так как в таких случаях подобным людям обычно недостает способности суждения (secunda Petri), то нет ничего необычного в том, что встречаются весьма ученые мужи, которые, пользуясь своей наукой, на каждом шагу явно демонстрируют этот непоправимый недостаток (A133/B172)

Размышления Адама Смита на тему "кем ты будешь работать после философского"


The probability that any particular person shall ever be qualified for the employment to which he is educated is very different in different occupations. In the greater part of mechanic trades, success is almost certain; but very uncertain in the liberal professions. Put your son apprentice to a shoemaker, there is little doubt of his learning to make a pair of shoes; but send him to study the law, it is at least twenty to one if ever he makes such proficiency as will enable him to live by the business. In a perfectly fair lottery, those who draw the prizes ought to gain all that is lost by those who draw the blanks. In a profession where twenty fail for one that succeeds, that one ought to gain all that should have been gained by the unsuccessful twenty. The counsellor-at-law who, perhaps, at near forty years of age, begins to make something by his profession, ought to receive the retribution, not only of his own so tedious and expensive education, but that of more than twenty others who are never likely to make anything by it. How extravagant soever the fees of counsellors-at-law may sometimes appear, their real retribution is never equal to this. Compute in any particular place what is likely to be annually gained, and what is likely to be annually spent, by all the different workmen in any common trade, such as that of shoemakers or weavers, and you will find that the former sum will generally exceed the latter. But make the same computation with regard to all the counsellors and students of law, in all the different inns of court, and you will find that their annual gains bear but a very small proportion to their annual expense, even though you rate the former as high, and the latter as low, as can well be done. The lottery of the law, therefore, is very far from being a perfectly fair lottery; and that, as well as many other liberal and honourable professions, are, in point of pecuniary gain, evidently under-recompensed.

Those professions keep Those professions keep their level, however, with other occupations, and, notwithstanding these discouragements, all the most generous and liberal spirits are eager to crowd into them. Two different causes contribute to recommend them. First, the desire of the reputation which attends upon superior excellence in any of them; and, secondly, the natural confidence which every man has more or less, not only in his own abilities, but in his own good fortune (Smith, The Wealth of Nations, I, 208-209)