This is a long book (Brandom, Making it Explicit, xxii)

Сейчас будет анекдот:
Гоббс пишет в "Левиафане":

The skill of making, and maintaining Common-wealths, consisteth in certain Rules, as doth Arithmetique and Geometry; not (as Tennis-play) on Practise onely: which Rules, neither poor men have the leisure, nor men that have had the leisure, have hitherto had the curiosity, or the method to find out (Hobbs, Leviathan, XX, 145)

Это замечание не обладает какой-либо значимой ролью в аргументации книги, но сам факт того, что Гобсс эксплицитно проводит различие между геометрией, арифметикой и игрой в теннис на том основании, что в первых мы следуем эксплицитным правилам, а вторая основа только на практике, примечателен.

Можно дать витгенштенианскую интерпретацию этого деления. Витгенштейн бы настаивал на том, что различие между игрой в теннис и геометрией не столь существенно, как мы могли бы подумать. Используя аргумент от регресса в правилах (правила требуют правила для своего применения и т.д.), он бы показал, что и игра в теннис и геометрия с арифметикой в конечном счете не сводятся к набору эксплицитных правил. Мы учимся считать (согласно Витгенштейну, не знаю, как он это узнал) точно так же, как учимся играть в теннис, нам показывают первые движения в игре счета так же, как нам показывают первые движения в игре с мячом. "Смотри, вот здесь делай вот так. Попробуй." .

Если предположить, что Витгенштейн прав в своей интерпретации (не будем задаваться вопросом, что значит "быть правым" в этой модели), можно перепрочитать пассаж из Гоббса в новом свете.

В таком случае окажется, что и навык создания и поддерживания жизни государства, и арифметика с геометрией, и игра в теннис не основываются на эксплицитном наборе правил, а скорее на усвоении некоторой практики, только часть которой может быть представлена в виде эксплицитных правил, которые скорее являются подсказками и следами.

Что это значит для государства? Об этом можно думать.

Чего боялся Иммануил Кант:

Даже плагиат, который совершает сочинитель в отношении умершего, хотя это и не пятнает чести покойного, а лишь похищает у него долю это чести, все же с полным правом карается как ущерб, наносимый человеку (подобный похищению людей) (MM, AA 06, S.296)

Чего еще боялся Иммануил Кант:

На первоначальном приобретении собственности на землю покоится экономическое, финансовое и полицейское право. последнее из которых обеспечивает общественные безопасность, спокойствие и приличие: ведь то, что чувство приличия (sensus decori), как вкус в отношении негативных явлений, все же притупляется под воздействием попрошайничества, уличного шума, смрада, проституции (venus volgivaga). т.е. из-за всякого рода оскорблений нравственного чувства, значительно облегчает правительству его задачу — руководить народом на основании законов (MM, AA 06, S.325)

Вредные советы для вашей диссертации. Как сделать текст очень long and boring explicit. Повторите ещё раз, какие философы вам нравятся и что вы у них взяли:

The strategic commitment to treating what is expressed by the use of sentences (rather than what is expressed by the use of singular terms or predicates) as the fundamental sort of semantic content is an element of the present account that has been taken over from Kant.

The pragmatist strategic commitment to understanding semantics in terms of pragmatics (the contents associated with expressions in terms of the practices governing their use) is an element of the present account that has been taken over from Wittgenstein. The strategic commitment to specifying such a pragmatics in the first instance in normative terms is an element of the present account that has been taken over from Kant, Frege, Wittgenstein, and Sellars. The inferentialist strategic commitment to treating the public linguistic practice of asserting as the fundamental activity involving such contents, rather than the private mental practice of judgment, is an element of the present account that has been taken over from Dummett. The strategic commitment to understanding asserting a sentence as a significance a performance acquires in virtue of its role in a practice of giving and asking for reasons, of justifying and communicating justifications, is an element of the present account that has been taken over from Sellars (Brandom, Making it Boring, 199-200)

как жаль, что мы потеряли это "черезъ"...

We not only make it explicit, we make ourselves explicit as making it explicit (Brandom, Finally explicit, 650)

Тынянова много и сильно хвалили: однако иная похвала хуже брани. Хвалить — это дело начальства и педагогов. Критик — не оракул, не начальник и не педагог. Настоящее творчество — дело, которому человек отдаёт все свои силы. Об этом надо говорить не в педагогических и не в начальственных терминах, а в терминах, соразмерных смыслу самого дела (Эйхенбаум, Творчество Ю. Тынянова)

They were confident that one could not open the door far enough to let Kant slip through and then close it quickly enough to keep Hegel out. And on this point of tactics—whatever the advisability of their overall strategic gatekeeping enterprise—they may well turn out to have been correct. We’ll see (Brandom, Between Saying and Doing)

Существует известный нарратив. Современная академическая философия, концентрирующаяся вокруг эпистемологии, обязана своим возникновением Канту. Кант, согласно этому нарративу, провел жесткую границу между философией и другими дисциплинами: «Once Kant replaced the "physiology of the human understanding of the celebrated Mr. Locke" with (in Strawson's words) "the mythical subject of transcendental psychology," "epistemology" as a discipline came of age» (Rorty, PMN, 138) Чтобы сделать это ему понадобилось превратить ее во второ-порядковую дисциплину, которая выносит оценку другим дисциплинам. Философия — это критика, которая судит всех на трибунале чистого разума.

Такая позиция философии делает ее занятием для профессионалов, специально тренированных людей, которым известно, как должен вестись этот процесс. Эти люди не должны быть сведущи в других дисциплинах, они профессионалы: «It is not, they say, that philosophers know more about anything in particular, but that they have a kind of sensitivity to distinctions and presuppositions which is peculiarly their own» (Rorty, Professionalized Philosophy, 62).

Кант сам подчеркивает это в "Критике чистого разума": «Все же мы отдаем должное более скромным притязаниям спекулятивного философа. Он всегда остается исключительно хранителем науки, полезной для публики (если публика и не знает этого), а именно критики разума; ибо такая критика никогда не может стать популярной, да она и не нуждается в этом: ведь уразумению представителей широкой публики недоступны изысканные аргументы в защиту полезных истин, так же как им в голову не приходят столь же утонченные возражения против них. И наоборот, поскольку школа, как и всякий человек, возвышающийся до спекуляции, неизбежно соприкасается со всем этим, то она обязана с помощью основательного исследования прав спекулятивного разума раз и навсегда предотвратить скандал, который рано или поздно должен обрушиться и на широкую публику из-за тех споров, в которые без этой критики неминуемо впутываются метафизики (и в качестве таковых также и теологи), впоследствии сами искажающие свои учения <...> правительства считают оправданным вмешиваться в деятельность ученых, то их мудрой заботливости о науках и о человеке куда более соответствовало бы споспешествование свободе такой критики, единственно благодаря которой можно поставить на прочную основу обработку результатов деятельности разума (xxxiv-xxxv)

Нормальный политический стейтмент на последней странице предисловия. Кто-то метит на должность верховного судьи тайного отделения метафизической полиции. Но для нас важно то, что критика разума — это такая особая дисциплина, которая втайне от самой публики охраняет ее от метафизических ошибок и скандалов. На первой странице текста можно было бы написать: «сделано профессионалами, не повторяйте в домашних условиях». Кант, таким образом, находит для философии место, в котором она может защищать публику от проблем, которые сама публика едва ли может сформулировать. Короче, находит место для академической философии в том виде, в каком мы часто можем наблюдать ее сегодня.

In Verlegenheit oder Ungeduld rückte der Untersuchungsrichter auf seinem Sessel hin und her <...> Die zwei Parteien, die früher so entgegengesetzte Meinungen gehabt zu haben schienen, vermischten sich, einzelne Leute zeigten mit dem Finger auf K., andere auf den Untersuchungsrichter

Не стоит, однако, думать, что Кант был уникален в стремлении к профессионализации философии. Вот какой аргумент приводит Адам Смит.

Many improvements have been made by the ingenuity of the makers of the machines, when to make them became the business of a peculiar trade; and some by that of those who are called philosophers or men of speculation, whose trade it is not to do anything, but to observe everything; and who, upon that account, are often capable of combining together the powers of the most distant and dissimilar objects. In the progress of society, philosophy or speculation becomes, like every other employment, the principal or sole trade and occupation of a particular class of citizens. Like every other employment too, it is subdivided into a great number of different branches, each of which affords occupation to a peculiar tribe or class of philosophers; and this subdivision of employment in philosophy, as well as in every other
business, improves dexterity, and saves time. Each individual becomes more expert in his own peculiar branch, more work is done upon the whole, and the quantity of science is considerably increased by it (Smith, The Wealth of Nations, I, 1, 115)

Осталось понять, при чем тут вот это: https://teacode.com/online/udc/1/1.html

The Romanists say, it is best for men, and so suitable to the goodness of God, that there should be an infallible judge of controversies on earth; and therefore there is one. ' And I, by the same reason, say, it is better for men that every man himself should be infallible. I leave them to consider, whether by the force of this argument they shall think, that every man is so. I think it a very good argument, to say, the infinitely wise God hath made it so; and therefore it is best. But it seems to me a little too much confidence of our own wisdom to say, I think "it best, and therefore God hath made it so;" (Locke, I, Essay, 1, iv, §12, 63)

— Будем работать без рассуждений, — сказал Мартен, — это единственное средство сделать жизнь сносною.
<...> Панглос иногда говорил Кандиду: «Все события неразрывно связаны в лучшем из возможных миров [Tous les événements sont enchaînés dans le meilleur des mondes possibles]. Если бы вы не были изгнаны из прекрасного замка здоровым пинком в зад за любовь к Кунигунде, если бы не были взяты инквизицей, если бы не обошли пешком всю Америку, если бы не проткнули шпагой барона, если бы не потеряли всех ваших баранов из славной страны Эльдорадо, — не есть бы вам сейчас ни лимонной корки в сахаре, ни фисташек». — Это вы хорошо сказали, — отвечал Кандид, — но надо возделывать наш сад.
(Voltaire, M, 21, Candide, 217-218)



https://www.youtube.com/watch?v=R3ANMTxGVIw&ab_channel=arnau884

https://www.youtube.com/watch?v=tgXMxhMhYm4&ab_channel=Nick