Некоторые философы полагают, что использование примеров в работе – это если и не прямое жульничество, то уж точно неуместная практика; подобным образом рассуждают и писатели, когда не соглашаются, чтобы их романы иллюстрировали. Писатели гордятся, что им под силу все описать словами, а философы гордятся, что им под силу орудовать искусно созданными абстрактными обобщениями, представленными в строгом порядке и как можно более напоминающими математические доказательства. Я рад за них, но им не стоит ожидать, что я порекомендую их работы кому-либо, кроме нескольких способных студентов. Эти работы сложнее, чем требуется (Деннет, Насосы интуиции)

Делаем выводы:

Вольф:

В то время как пример приводит нас к созерцательному [оно же интуитивное] познанию, разум ведет к фигурному [оно же символическое]: однако созерцательное познание на многих производит большее впечатление, чем разум (Wolff, Deutsche Ethik, §167)


Кант:

Итак, что касается отчетливости, то читатель имеет право требовать прежде всего дискурсивной (логической) отчетливости посредством понятий, а затем также интуитивной (эстетической) отчетливости посредством созерцаний, т.е. примеров или других пояснений in concreto. О первой я позаботился в достаточной степени. Это относилось к сути моих замыслов, но и было случайной причиной того, почему я не мог в достаточной степени удовлетворить второму, правда не столько строгому, но все же законному, требованию. На протяжении всей своей работы я почти все время колебался, как поступить в этом отношении. Примеры и пояснения казались мне всегда необходимыми, и поэтому в первом наброске они и в самом деле были приведены мной в соответствующих местах. Однако вскоре я убедился в громадности своей задачи и многочисленности предметов, с которыми мне придется иметь дело, и так как я увидел, что этот материал уже в сухом чисто схоластическом изложении придаст значительный объем моему сочинению, то я счел нецелесооборазным еще более расширять его примерами и пояснениями, которые необходимы только для популярности, между тем как мою работу нельзя было приспособить для широкого распространения, а настоящие знатоки науки не особенно нуждаются в такого рода облегчении (Axviii)

Открываем новую рубрику. Самые неловкие и нелепые благодарности в современной философской литературе:

I am forever grateful to my dissertation supervisor Paul Guyer. He masterfully guided my voyage through the stormy oceans of Kant’s philosophy to the safe shores of interpretive clarity and truth (Abaci, Kant's Revolutionary Theory of Modality, ix)

The trouble is, as so often in philosophy, it is hard to improve intelligibility while retaining the excitement (Davidson, On the very idea of conceptual scheme, 5)

П. Стросон о дедукции категорий:
one of the most abstruse passages of argument, as also one of the most impressive and exciting, in the whole of philosophy (Strawson, The Bound of Sense, 25)

Наткнулся на очень интересную запись одной из своих самых любимых опер. "Вольный стрелок" с Фуртвенглером за пультом.

Как всегда (у Фуртвенглера) необычный темп и очень классное звучание. На фоне современных записей, и особенно на фоне К. Кляйбера, звучит необычно, можно даже сказать свежо: https://youtu.be/m9QzEsX0HOo?si=y106_Xh_YbVvGvEK

Мальбранш:

Я покажу вам, что мир, в котором вы обитаете, не таков, каким он вам кажется, ведь на самом деле он не таков, каким вы его видите или ощущаете

Рид:

The philosopher tells him, that there is no smell in plants, nor in any thing, but in the mind; that it is impossible there can be smell but in a mind; and that alI this hath been demonstrated by modem philosophy. The plain man will, no doubt, be apt to think him merry: but if he finds that he is serious, his next conclusion will be, that he is mad; or that philosophy, like magic, puts men into a new world, and gives them different faculties from common men

Селларс:

And, of course, as long as the existing framework is used, it will be incorrect to say - otherwise than to make a philosophical point about the framework - that no object is really colored, or is located in Space, or endures through Time. But, speaking as a philosopher, I am quite prepared to say that the common-sense world of physical objects in Space and Time is unreal - that is, that there are no such things. Or, to put it less paradoxically, that in the dimension of describing and explaining the world, science is the measure of all things, of what is that it is, and of what is not that it is not.

Тетенс и Локк: "ух, окены и бури, как страшно и как интересно, нужно подготовиться к путешествию"
Кант: "океан океаном, но не захватят ли мой жалкий островок какие-нибудь варвары?"


Локк:

When we know our own Strength, we shall the better know what to undertake with hopes of Success: And when we have well survey'd the Powers of our own Minds, and made some Estimate what we may expect from them, we shall not be inclined either to sit still, and not set our Thoughts on work at all, in Despair of knowing any thing; nor on the other side question every thing, and disclaim all Knowledge, because some Things are not to be understood. 'Tis of great use to the Sailor to know the length of his Line, though he cannot with it fathom all the depths of the Ocean. 'Tis well he knows, that it is long enough to reach the bottom, at such Places, as are necessary to direct his Voyage, and caution him against running upon Shoals, that may ruin him. Our Business here is not to know all things, but those which concern our Conduct. If we can find out those Measures, whereby a rational Creature put in that State, which Man is in, in this World, may, and ought to govern his Opinions, and Actions depending thereon, we need not be troubled, that some other things escape our Knowledge.
<...>
the first Step towards satisfying several Enquiries, the Mind of Man was very apt to run into, was, to take a Survey of our own Understandings, examine our own Powers, and see to what Things they were adapted. Till that was done I suspected we began at the wrong end, and in vain sought for Satisfaction in a quiet and secure Possession of Truths, that most concern'd us, whilst we let loose our Thoughts into the vast Ocean of Being, as if all that boundless Extent, were the natural, and undoubted Possession of our Understandings, wherein there was nothing exempt from its Decisions, or that escaped its Comprehension

Тетенс:

В физике рассуждают; и если она должна быть фи­лософией, а не просто историей природы, тогда в ней необходимо рассуждать еще больше. Но нужно иметь наметанный глаз в отношении опыта и наблюдать за ним, как за берегом или маяками, а также быстро возвращаться назад, если подобные ориентиры потеряли из виду. Если же продолжить это сравнение, то метафизика является пу­
тешествием вокруг света по океанам, где лишь от случая к случаю встречают в виде нескольких островов и берегов некоторые всеобщие опытные положения, при помощи которых можно сверить принятое ею направление. Стра­сти являются штормовыми ветрами, предрассудки - скала­ми, которые отбрасывают разум назад или заставляют его терпеть крушение. Таким образом, сколько же здесь имеет­ся причин, причем больше чем где бы то ни было, для того чобы запастись хорошими компасами, картами и подзорными трубами, а также заранее упрочить свое искусство управления кораблем! Сколько же имеется оснований для
того, чтобы изучать логику и основную философию!

Кант:

Мы теперь не только прошли через всю страну чистого рассудка и внимательно рассмотрели каждую часть ее, но также измерили ее и определили в ней место каждой вещи. Но эта страна оказалась островом, самой природой заключенным в неизменные границы. Она есть страна истины (интригующее название), окруженное обширным и бушующим океаном, этим местоположением иллюзий, где туманы и льды, готовые вот-вот растаять, кажутся новыми странами и, постоянно обманывая пустыми надеждами мореплавателя, жаждущего открытий, втягивают его в авантюры, от которых он никогда уже не может отказаться, но которые он тем не менее никак не
может довести до конца. Прежде чем отважиться пуститься в это море, чтобы исследовать его по всем широтам и достоверно узнать, можно ли тут питать какие-нибудь надежды, полезно еше раз бросить взгляд на карту страны, которую мы собираемся покинуть, и, во-первых, задать вопрос, не удовольствоваться ли тем, что в ней есть, или в силу необходимости удовольствоваться ею, раз уж нигде, кроме нее, нет почвы, на которой мы могли бы обосноваться; и во-вторых, нужно спросить, по какому праву владеем мы этой землей и можем ли считать себя гарантированными от всяких враждебных на нее притязаний.

There is nothing revolutionary about Locke's own view of his world, great as was the revolution that he prepared (Royce, The Spirit of Modern Philosophy, 85)

фрагмент интервью К. Скиннера:

There was a more important reason, however, why the intellectual scene looked unattractive to someone of my interests in the early 1960s. This was due to a widely held-view -- still held by a number of philosophers -- about the point of studying the history of philosophy, and intellectual history more generally. We were taught that there is a canon of classic texts in the history of moral, political, religious and other such modes of thought containing a ‘dateless wisdom’ in the form of ‘universal ideas’. We were further taught that we can hope to benefit directly from investigating these ‘timeless elements’, since they possess ‘a perennial relevance’. These assumptions in turn generated a widely accepted view about how the history of philosophy should be written. We were told to concentrate on the canonical texts, and more specifically on just those portions of the canonical texts in which it is clear that they really are addressing our questions in a ‘relevant’ way. The outcome was as anti-historical as possible. We were explicitly warned that, if we allow ourselves to become sidetracked into examining the social conditions or intellectual contexts out of which the classic texts arose, we shall lose sight of their dateless wisdom and thereby lose contact with the whole purpose of studying them.

I spent the opening years of my academic career in a state of frustrated rage against this particular world-order, and I eventually launched a terrorist attack on it in the form of my essay ‘Meaning and Understanding in the History of Ideas’, published in 1969. (I wrote it between 1966 and 1967, but I had a lot of difficulty getting it published.) I would never want to write like that now: much of the essay strikes me today as philosophically ill-judged as well as abusive, and when I recently had to revise it for republication I found myself cutting it to half its original length. But I mention it because it focused in turn on the two orthodoxies I have singled out -- the ‘canonical’ and the epiphenomenal approach -- and did its best to discredit or at least to ridicule them

I must add, however, that a related and far more important publication of 1969 was John Dunn’s The Political Thought of John Locke. The Introduction to that work offers a similar (though calmer) account of how the history of philosophy might be written as genuine history

оказывается в Ройомоне проводились и нормальные мероприятия:

H. Gouhier and Ferdinand Alquié at the Conference on Descartes,
Royaumont Cultural Center, 1957

[у кого бы была книжка Alquié про Мальбранша...]

Очередной эпизод про кантовские издевательства над современниками:

https://telegra.ph/CHto-Kant-delal-oprovergaya-Mendelsona-12-10

Идея для нового ГОСТа:

Оставшись один, Цинциннат принялся за суп; одновременно перелистывал каталог. Его основная часть была тщательно и красиво отпечатана; среди печатного текста было множество заглавий мелко, но четко вписано от руки красными чернилами. Не специалисту разобраться в каталоге было трудно из-за расположения названий книг — не по алфавиту, а по числу страниц в каждой, причем тут же отмечалось, сколько (во избежание совпадений) вклеено в ту или другую книгу лишних листов. Цинциннат поэтому искал без определенной цели, а так, что приглянется. Каталог содержался в образцовой чистоте; тем более удивительно было, что на белом обороте одной из первых страниц детская рука сделала карандашем серию рисунков, смысл коих Цинциннат не сразу разгадал (Набоков, Приглашение на казнь)

If, in conclusion, we try to compare the theoretical fruitfulness of the Hobbes-Gassendi story of the mind with that of the Cartesians, we must undoubtedly grant that the Cartesian story has been the more productive. We might describe their opposition in this picture. One company of a country’s defenders instals itself in a fortress. The soldiers of the second company notice that the moat is dry, the gates are missing and the walls are in collapse. Scorning the protection of such a rickety fort, yet still ridden by the idea that only from forts like this can the country be defended, they take up their stand in the most fort-like thing they can see, namely, the shadow of the decrepit fort. Neither position is defensible; and obviously the shadow-stronghold has all the vulnerability of the stone fort, with some extra vulnerabilities of its own. Yet in one respect the occupants of the shadow-fort have shown themselves the better soldiers, since they have seen the weaknesses of the stone fort, even if they are silly to fancy themselves secure in a fort made of no stones at all. The omens are not good for their victory, but they have given some evidence of teachability. They have exercised some vicarious strategic sense; they have realised that a stone fort whose walls are broken is not a stronghold. That the shadow of such a fort is not a stronghold either is the next lesson that they may come to learn (Ryle, The Concept of Mind, 302)