Думаю, все помнят то ли метафору, то ли доктрину "естественного света". Когда я впервые, еще на младших курсах, увидел ее у Декарта, я, кажется, подумал, что господин Декарт выиграл бы приз за самый нелепый способ выражаться, если бы такой конкурс существовал. Более всего удивляло, что сами тексты были написаны нормально и даже ясно. Было непонятно, при чем тут эта метафора, которой, как заметит Гоббс в своем возражении на «Размышления» Декарта, не место в философии (Гоббс был известными противником метафор в философии (но не в своей)). Но мое тогдашнее удивление было бы удовлетворить очень просто (никто, однако, сделать это не поспешил, естественно).

Дело в том, что естественный свет был частью очень популярной в раннее Новое Время идиомы, которую можно обнаружить в теологии и философии того времени (причем, без привязки к конфессии). В рамках этой идиомы естественный свет (lumen naturae/naturale) противопоставлялся lumen supernaturale/fidei.

Мы находим эту идиому у Суареса, которого Декарт вероятно и мог иметь в виду. Суарес разделял два света так, что получалось, что «Метафизика работает с lumen naturale, теология же направляется lumen supranaturale. Так, например, естественный свет в философии Суареса дает нам познать, что Бог един (unum), но не то, что он триедин. Для этого нужно откровение.

Или другой пример — Меланхтон, который сохраняет общую схему деления, но включает в сферу доступного естественному свету также и практические принципы, исключенные Суаресом. В общем случае для Меланхтона естественный свет противопоставляется lumen fidei и включает в себя совокупные функции рассудка, как понятийное мышление, так и чувственные восприятия, всю область опыта.

Итак, Декарт просто активирует всем известную идиому. Причем, делает это в стандартном для этой идиомы контексте: в вопросе об отношении теологии и философии. Но, естественно, Декарт не просто воспроизводит идиому, он заостряет противопоставление. И, делая все возможные реверансы в пользу учений, основанных на Откровении, последовательно отстаивает идею чистой философии. У него, его последователей и на протяжении почти всего следующего века мы будем часто натыкаться на фразы вроде следующей: «посредством одного только естественного света, без помощи веры». Естественный свет пробрался даже в название известной, но не опубликованной при жизни работы Декарта: «Разыскание истины посредством естественного света». «Исключительно философский трактат» – так де Лафорж назовет свой трактат, указывая на то, что в нем он не нуждался ни в какой сверхъестественной помощи. Выражения «без помощи веры», «без обращения к откровению» являются одним из ключевых способов отделения философии от теологии. Философия – это «наука о всеобщих свойствах вещей, в той мере в которой они могут быть познаны без [помощи] веры» – так определит философию почти век спустя Г.Ф. Майер. Это определение типично особенно для немецкоязычной философии, находящейся в особом институциональном контексте. Причем и для людей, не ассоциирующих себя с картезианством.

Так Хр. Крузий в самом начале своей «Логики» определяет философию как множество истин разума. Истины разума же, согласно Крузию, это такие истины, «которые могут быть познаны из рассмотрения естественных вещей в мире и которые, таким образом, противопоставляются истинам откровенным». Или, например, анти-картезиански настроенный Хр. Томазий определяет естественный свет как «сам рассудок, посредством которого человек получает способность своими естественными силами для нужд временной жизни составить себе истинное и отчетливое понятие [concept] о чувственных и земельных [irdischen] вещах». Последние отличаются от сверхъестественных, доступных благодаря откровению вещей. Философия имеет дело с первыми, а не с последними. Причем Томазий особенно подчеркивает, активируя обе стороны «метафоры» естественного света, что по аналогии с теологией, философия нуждается в – уже не божественном, а человеческом – откровении разума. Схожий ход можно найти и у Локка: «Разум – это естественное откровение, посредством которого вечный Отец Света и исток всего знания передает человечеству ту долю истины, которую он поместил в зоне доступа его естественных способностей»

Естественный свет был лучшим другом деизма и антиклерикализма и в этом виде дистинкции, которые он сделал возможными, пробрались далеко за пределы теоретической философии. Так, Робинзон Крузо сообщает, что «Я обнаружил, что правильные Понятия о Дьяволе не так просто впечатать в его Ум, как [Понятия] о Бытии Бога. [Сама] Природа помогала сделать для него мои аргументы достоверными, даже [аргументы в пользу] необходимости великой Первопричины и управляющей всем Силы; [в пользу] скрыто направляющего Провидения, Равенства, Справедливости, дани Уважения тому, кто нас создал и т.д. Но ничего подобного не находилось в Понятии злого Духа; его Происхождения, Бытия, Природы, и особенно в его Склонности ко Злу и к тому, чтобы подталкивать к нему и нас» --так островной суверен сообщает о сложностях по наставлению христианского учения своему слуге Пятнице.

Кажется я нашел способ публикации лонгридов, чтобы они не разбивались на сообщения:

https://telegra.ph/Kak-Kant-izobrel-ehmpirikov-i-racionalistov-06-25

Все, что нужно знать о противостоянии "школ" в истории философии:


If the ambition to write a section on morals is authentically Cartesian, the content of this section is not: a good part of its pages are in fact a transcription of the French translation of Hobbes’s De cive, a text that had been integrated into the Cartesian encyclopedia by Philosophy Divided into All Its Parts (La philosophie divisée en toutes ses parties) of Jacques Du Roure, which appeared in 1654. In relation to this work, the novelty of the System consisted in the fact that it embraced all disciplines and explicated them by linking principles and their consequences in a coherent whole (Régis 1691a: I.preface, n.p.)

Если честно, это, наверное, самая стильная оценка чужой работы из все, что я видел. Остин о "Понятии ума" Райла:

Even to the undergraduate, plain thinking and plain living as the work of the past fifty years has made him, Professor Ryle's first book, long awaited, will seem one that he cannot afford not to possess and that he can afford to possess. This is a very considerable achievement on the part of both author and publisher. Not only is the book stimulating, enjoyable and original, but a quite unusually high percentage of it is true, the remainder at least false. In short, it stands head and shoulders above its contemporaries; it will deservedly enjoy a success, and even a vogue. Because this is so certain, and after emphasizing that it is to be welcomed most warmly as a voice which speaks, where too many are mute, for the genuine work being done at present in philosophy, the risk may be taken of referring freely to points of criticism

The historians of philosophy, abetted, it must be confessed, by those who set examination papers in philosophy to students, love to allocate philosophers to ‘schools of thought’, and Locke has suffered more than most from this facile pigeon-holing. He is generally written off not merely as an Empiricist but as the founder of the School of English Empiricism.
It is not quite clear what an Empiricist is, but it is quite clear that most of the doctrines which an Empiricist (as ordinarily defined) should hold are strenuously denied by Locke. That the evidence of particular perceptions can never be a foundation for true knowledge, that true knowledge is both completely general and completely certain and is of the type of pure mathematics, that inductive generalisations from collected observations can never yield better than probable generalisations giving us opinion but not knowledge, are doctrines which Locke’s whole Essay is intended to establish. He even goes so far with the rationalist metaphysicians as to hold that the existence of God is demonstrable, and he is at one with the Cambridge Platonists in arguing that the principles of morality are demonstrable by the same methods and with the same certainty as any of the propositions of geometry (Ryle, John Locke on the Human Understanding)

It is difficult to judge how coherent Locke's thinking really is, whether at a single point in time or over a protracted span of time, and whether within a single text or across a range of texts which were in any sense intended to address one another, even for someone disposed to concentrate principally upon that question. What makes it so is partly the fact that coherence is a somewhat equivocal idea in the first place, and partly that the range of relevant interpretive considerations is potentially so wide, and the process of interrogation itself necessarily always somewhat inexplicit. The presumption of coherence in any thinker is neither gratuitous nor self-supporting: better seen as an issue to raise with vigor inside a sequence of interpretation than as either a safe starting point or a necessarily appropriate destination (Dunn, What History Can Show: Jeremy Waldron's Reading of Locke's Christian Politics)

Известно, что вопрос о статусе армейских образований играл большую роль в политической мысли нового времени.
Вот, например, карикатура одного из Тори на регулярные армии.

Рукопись статьи П. Стросона «Проблема реализма и a priori”

You then whose judgment the right course would steer,
Know well each ANCIENT'S proper character;
His fable, subject, scope in ev'ry page;
Religion, country, genius of his age:
Without all these at once before your eyes,
Cavil you may, but never criticise.
(Pope, An Essay on Criticism)

Generations of German philosophy students were taught early on that they face a stark, ineluctable, existentially defining choice: “Kant, oder Hegel?” The thought was not that one needed to pick one or the other of these seminal, difficult, multifarious philosophers to concentrate on and master. It was that, struggle as one might, one would inevitably find oneself allied with one or the other—conceptually, methodologically, and even temperamentally—and that the difference would resonate throughout one’s thought, beyond one’s conscious control, affecting the topics one found it important to address, the tools one used to do so, the manner in which one proceeded, and the standards to which one held oneself. If they got a bit further, the students would learn to line this question up with the more focused one: “Verstand oder Vernunft?” (Brandom, Pragmatism and Idealism)