За окнами Петербурга уже почти конец января, а ощущение, что зима только вчера перешагнула через свой рассвет. Сейчас здесь серо и грязно. Снег, который еще месяц назад лежал хрустящими сугробами, сейчас превратился в слякотное месиво у дорог, перемешанное с реагентами и выхлопными газами машин. Красота ушла, осталась только промозглая сырость, которая пробирает даже сквозь пуховик. Дубак стоит зверский.

И вот в такой вечер мы тащимся с Секби через этот город. Он, как обычно, трещит без остановки. Голос у него звонкий, но сейчас я слушаю его вполуха, потому что мысли заняты другим. Вернее, не мыслями, а наблюдением.

Я смотрю на его шею.

Бледная, тонкая кожа, как тот самый первый, чистый снег, которого уже не найти под ногами. А он, придурок, опять без шарфа. Горло ведь застудит, потом кашлять будет, ныть. Совсем себя не бережет. Весь такой — светлый, прозрачный, будто создан не для этого промозглого города, а для чего-то более теплого и уютного. Вечно думает о других, а себя ставит куда-то в конец списка. Злит меня это.

— Джаст.. ты вообще слушаешь меня? — его голос вырывает меня из ступора, и между нами повисает та самая неловкая пауза, когда воздух становится плотным и холодным.

— Нет. — отвечаю честно. Я никогда не умел врать ему. Делаю шаг, но слышу, что шаги сзади стихли. Обернувшись, вижу, как он стоит, уставившись в землю.

— Ты чего? — буркаю я. Меня раздражает этот холод. И то, что он стоит на месте, промерзая насквозь.

— Ты не слушал меня… — его голос звучит обиженно. Констатация факта, приговор.

— И? — внутри что-то ёкает, но я продолжаю. — Неужели тебя это так расстроило? Ты говорил не особо важную информацию.

Я сказал это не подумав. Сказал и тут же понял, что ляпнул лишнего. Слова повисли в воздухе, более колючие, чем этот ветер.

Он ахнул. Тихо, коротко, словно я залепил ему пощечину. И рванул с места, намеренно быстро проходя мимо, грубо задевая плечом.

— Секби! — догоняю его, тяну руку, чтобы остановить, положить на плечо, объяснить, что я не то имел в виду. Но он сбрасывает мою ладонь, будто она обжигает.

— Секби! — уже злее, громче. Хватаю его за плечо жестче, разворачивая к себе.

— Что! — он надувает губы, складывает руки на груди и демонстративно отворачивает голову. — Не ты ли это хотел быстрее дойти до дома?

Смотрю на него и чувствую, как внутри отпускает это глупое раздражение. Такой родной. Такой близкий. До невозможности. Я усмехаюсь. Выходит хрипло, простужено.

— Чего смеешься, черт! — злится он и толкает меня в плечо. Легко, по-детски.

Я кладу обе руки ему на плечи, смотрю прямо в глаза. В них еще горит обида, но сквозь нее уже пробивается что-то другое. Внимательное.

— Люблю тебя, — говорю я.

Его глаза расширяются. Я вижу, как по лицу разливается краска, яркая, алая, заливая щеки, уши, шею. Он хватает меня за воротник куртки и, дуралей, кричит на всю пустую улицу, заваленную грязным снегом:

— Что? Немедленно повтори!

Трясет меня, требуя, смущаясь, краснея еще больше. А я молчу. Беру его лицо в ладони. Кожа теплая, не смотря на мороз. Наклоняюсь медленно, давая время отшатнуться. Он не отшатывается. Только прикрывает глаза, и длинные тени от ресниц ложатся на щеки.

Мои губы встречают его губы. Мягкие, безумно сладкие, припухшие и липкие от блеска. Клубника. Насыщенный вкус, запах, который перебивает даже запах холода и машин.

Мы идем дальше молча. Он держит меня за руку и не говорит ни слова. Просто краснеет, если случайно ловит мой взгляд.

И я смотрю по сторонам. На этот грязный снег, на серое небо, на тусклые фонари. И думаю: «А знаешь, не так уж и плоха эта зима». Может, и правда, между нами есть что-то большее, чем просто дружба.