И только увидев, какой свет исходил из подарка, он осознал, как стало темно и сколько уже прошло времени, и когда он понял это, то вскочил и сломя голову бросился бежать, даже не попрощавшись.
Искать коров теперь все равно уже было слишком темно, и ему оставалось только надеяться, что они сами отправились домой и что он сможет нагнать их и сделать вид, что вроде привел их с собой. Он скажет дяде Эйбу, что две телки прорвали ограду и умотали с пастбища и что ему пришлось искать их, чтобы вернуть в стадо. Он скажет дяде Эйбу… он скажет… он скажет…
Джонни задыхался от бега, а сердце у него стучало так, что, казалось, сотрясало все его маленькое тело, и страх сидел в нем после всего того, что было раньше, после того, как он забыл сходить к роднику за водой, после того, как он потерял вчера двух телок, после того, как у него в кармане нашли спички…
Коров он не догнал. Они были уже в коровнике, и он понял, что они подоены, и что там, в кустах, он пробыл ужасно долго, и что все это куда хуже, чем ему представлялось.
По дорожке он поднялся к дому. От страха его трясло. На кухне горел свет, и он понял, что его дожидаются.
Когда он вошел в кухню, они сидели за столом, повернувшись к двери, и ждали его. Свет лампы падал на их лица, и лица эти были столь суровы, что походили на могильные камни.
Дядя Эйб возвышался, словно башня, голова его доходила до самого потолка, и видно было, как напряглись мускулы его рук, обнаженных закатанными рукавами рубашки.
Он потянулся к Джонни, и Джонни нырком ушел было в сторону, но сильные пальцы сомкнулись у него на шее, оплели горло, и дядя Эйб поднял его и встряхнул — молча и злобно.
— Я тебе покажу, — прошипел дядя Эйб сквозь зубы. — Я тебе покажу! Я тебе покажу…
Что-то упало на пол и покатилось в угол, оставляя за собой шлейф огня.
Дядя Эйб перестал трясти его и секунду-другую стоял совершенно неподвижно, держа мальчика в воздухе. Потом он бросил его на пол.
— Это у тебя из кармана, — сказал дядя Эйб. — Это чего же такое?
Джонни попятился, тряся головой.
Он ни за что не скажет им… Никогда! Что бы ни делал с ним дядя Эйб, он ни за что не скажет! Даже пусть его убивают…
Дядя Эйб остановил ногой катившийся камень, быстро наклонился и поднял его. Он принес камень к столу, положил под лампу и завороженно стал глядеть на игру огней.
Тетя Эм, приподнявшись со стула, так и подалась вперед, чтобы разглядеть получше, что же там такое.
— Господи ты боже мой, — прошептала она.
С минуту оба были недвижны и смотрели на драгоценность, глаза у них ярко блестели, тела были напряжены, и в тишине было слышно только их прерывистое дыхание. Наступи сейчас конец света, они бы этого не заметили.
Затем они оба выпрямились и посмотрели на Джонни, отвернувшись от камня, как если бы он их больше совсем не интересовал, как если бы камень должен был оказать на них какое-то влияние и вот выполнил свою задачу и теперь уже не имел ровно никакого значения.
— Ты, верно, проголодался, малыш, — сказала тетя Эм, обращаясь к Джонни. — Сейчас подогрею тебу ужин. Хочешь яичницу?
Джонни поперхнулся и мог только кивнуть.
Дядя Эйб уселся на стул, не обращая на камень ровно никакого внимания.
— Вот, значит, дело какое, — прогудел он. — Я тут на днях видел в лавке как раз такой ножик, какой тебе хотелось…
Джонни едва слушал его.
Он стоял, прислушиваясь к дружелюбию и Любви, которые, казалось, тихонько пели в стенах этого дома.
Клиффорд Саймак
Искать коров теперь все равно уже было слишком темно, и ему оставалось только надеяться, что они сами отправились домой и что он сможет нагнать их и сделать вид, что вроде привел их с собой. Он скажет дяде Эйбу, что две телки прорвали ограду и умотали с пастбища и что ему пришлось искать их, чтобы вернуть в стадо. Он скажет дяде Эйбу… он скажет… он скажет…
Джонни задыхался от бега, а сердце у него стучало так, что, казалось, сотрясало все его маленькое тело, и страх сидел в нем после всего того, что было раньше, после того, как он забыл сходить к роднику за водой, после того, как он потерял вчера двух телок, после того, как у него в кармане нашли спички…
Коров он не догнал. Они были уже в коровнике, и он понял, что они подоены, и что там, в кустах, он пробыл ужасно долго, и что все это куда хуже, чем ему представлялось.
По дорожке он поднялся к дому. От страха его трясло. На кухне горел свет, и он понял, что его дожидаются.
Когда он вошел в кухню, они сидели за столом, повернувшись к двери, и ждали его. Свет лампы падал на их лица, и лица эти были столь суровы, что походили на могильные камни.
Дядя Эйб возвышался, словно башня, голова его доходила до самого потолка, и видно было, как напряглись мускулы его рук, обнаженных закатанными рукавами рубашки.
Он потянулся к Джонни, и Джонни нырком ушел было в сторону, но сильные пальцы сомкнулись у него на шее, оплели горло, и дядя Эйб поднял его и встряхнул — молча и злобно.
— Я тебе покажу, — прошипел дядя Эйб сквозь зубы. — Я тебе покажу! Я тебе покажу…
Что-то упало на пол и покатилось в угол, оставляя за собой шлейф огня.
Дядя Эйб перестал трясти его и секунду-другую стоял совершенно неподвижно, держа мальчика в воздухе. Потом он бросил его на пол.
— Это у тебя из кармана, — сказал дядя Эйб. — Это чего же такое?
Джонни попятился, тряся головой.
Он ни за что не скажет им… Никогда! Что бы ни делал с ним дядя Эйб, он ни за что не скажет! Даже пусть его убивают…
Дядя Эйб остановил ногой катившийся камень, быстро наклонился и поднял его. Он принес камень к столу, положил под лампу и завороженно стал глядеть на игру огней.
Тетя Эм, приподнявшись со стула, так и подалась вперед, чтобы разглядеть получше, что же там такое.
— Господи ты боже мой, — прошептала она.
С минуту оба были недвижны и смотрели на драгоценность, глаза у них ярко блестели, тела были напряжены, и в тишине было слышно только их прерывистое дыхание. Наступи сейчас конец света, они бы этого не заметили.
Затем они оба выпрямились и посмотрели на Джонни, отвернувшись от камня, как если бы он их больше совсем не интересовал, как если бы камень должен был оказать на них какое-то влияние и вот выполнил свою задачу и теперь уже не имел ровно никакого значения.
— Ты, верно, проголодался, малыш, — сказала тетя Эм, обращаясь к Джонни. — Сейчас подогрею тебу ужин. Хочешь яичницу?
Джонни поперхнулся и мог только кивнуть.
Дядя Эйб уселся на стул, не обращая на камень ровно никакого внимания.
— Вот, значит, дело какое, — прогудел он. — Я тут на днях видел в лавке как раз такой ножик, какой тебе хотелось…
Джонни едва слушал его.
Он стоял, прислушиваясь к дружелюбию и Любви, которые, казалось, тихонько пели в стенах этого дома.
Клиффорд Саймак
Я ВЕСЬ ВНУТРИ ПЛАЧУ
Моя работа пропалывать кукурузу. Но меня беспокоит, что говорит Звяк-Нога. Все наши слушают, что он говорит. Но люди не знают. Он никогда не говорит то, что он говорит, когда люди могут услышать. Люди могут обидеться.
Звяк-Нога путешествует. Туда-сюда. Иногда далеко. Часто возвращается рассказать нам. Хотя почему он рассказывает нам снова и снова, я не понимаю. Он всегда говорит одно и то же.
Он — Звяк-Нога, потому что, когда он ходит, у него звякает в ноге. Он не хочет ее чинить. От этого он хромает. Но все равно не хочет. Чтобы жалели. Пока он хромает и звякает, его жалко. Ему нравится, когда его жалеют. Он говорит — это добродетель. Он думает, что он добродетельный.
Смит, кузнец, говорит: «Надоело, давай починю. Не так хорошо, как механики, но лучше, чем вообще не чинить. Механики тоже живут недалеко. Им тоже надоело. Они говорят, что Звяк-Нога выпендривается.»
Смит добрый. Хочет починить ногу. У него и так много работы. Ему не надо просить работу, как другим роботам. Он все время кует металл. Делает листы. Потом отправляет механикам. Они все чинят. Нужно всегда следить за собой и чинить все вовремя. Все надо чинить самим. Людей, которые умеют, не осталось. Люди, которые остались, не умеют. Слишком утонченные, благородные все. Они никогда не работают.
Я пропалываю кукурузу. Приходит домашний робот и говорит: змеи. Домашние роботы не работают на улице. Приходят за нами. Я спрашиваю, настоящие змеи или самогонные змеи? Он говорит, настоящие змеи.
Дед в гамаке на лужайке. Гамак натянут между двумя деревьями. Дядя Джон сидит на земле у дерева. Па сидит на земле у другого дерева. Па говорит: «Сэм, там за домом змеи». Я иду за дом. Там гремучая змея. Я ее ловлю. Она злится и пытается меня укусить. Я иду дальше и ловлю еще гремучую змею и мокасиновую змею и двух ужей.
Я иду через кукурузное поле, через ручей. К болоту. Там я их выпускаю. Отсюда им потребуется много времени, чтобы добраться до дома. Может, совсем не доберутся.
Я иду на поле и снова пропалываю кукурузу. Должен выдергивать все сорняки. Должен носить воду, когда сухо. Чтобы земля была мягкая. Должен пугать ворон, когда сажаю семена. Должен пугать енотов и оленей, когда кукуруза подрастает. Постоянная работа. Очень важная. Джордж делает из кукурузы самогон. Другие участки кукурузы для еды. Мой для самогона. Я и Джордж партнеры. Мы делаем очень хороший самогон. Дед, Па и дядя Джон употребляют его с большой радостью. Что остается, могут употреблять другие мужчины. Но не женщины. Женщины не употребляют самогон. Я не понимаю, зачем самогон. Дед говорит, вкусно. Я не знаю, что такое вкусно.
Я пропалываю кукурузу. Слышу за спиной шорох. Я оборачиваюсь и вижу Джошуа. Он читает библию. Он всегда читает библию. Он так работает. Он наступает на мою кукурузу. Я кричу на него и бегу к нему. Я ударяю его мотыгой. Он убегает с поля. Я всегда его прогоняю. Должен знать, что нельзя наступать на кукурузу. Он стоит под деревом и читает. Стоит в тени. Выпендривается. Только людям нужно стоять в тени. Роботам не нужно.
Моя работа пропалывать кукурузу. Но меня беспокоит, что говорит Звяк-Нога. Все наши слушают, что он говорит. Но люди не знают. Он никогда не говорит то, что он говорит, когда люди могут услышать. Люди могут обидеться.
Звяк-Нога путешествует. Туда-сюда. Иногда далеко. Часто возвращается рассказать нам. Хотя почему он рассказывает нам снова и снова, я не понимаю. Он всегда говорит одно и то же.
Он — Звяк-Нога, потому что, когда он ходит, у него звякает в ноге. Он не хочет ее чинить. От этого он хромает. Но все равно не хочет. Чтобы жалели. Пока он хромает и звякает, его жалко. Ему нравится, когда его жалеют. Он говорит — это добродетель. Он думает, что он добродетельный.
Смит, кузнец, говорит: «Надоело, давай починю. Не так хорошо, как механики, но лучше, чем вообще не чинить. Механики тоже живут недалеко. Им тоже надоело. Они говорят, что Звяк-Нога выпендривается.»
Смит добрый. Хочет починить ногу. У него и так много работы. Ему не надо просить работу, как другим роботам. Он все время кует металл. Делает листы. Потом отправляет механикам. Они все чинят. Нужно всегда следить за собой и чинить все вовремя. Все надо чинить самим. Людей, которые умеют, не осталось. Люди, которые остались, не умеют. Слишком утонченные, благородные все. Они никогда не работают.
Я пропалываю кукурузу. Приходит домашний робот и говорит: змеи. Домашние роботы не работают на улице. Приходят за нами. Я спрашиваю, настоящие змеи или самогонные змеи? Он говорит, настоящие змеи.
Дед в гамаке на лужайке. Гамак натянут между двумя деревьями. Дядя Джон сидит на земле у дерева. Па сидит на земле у другого дерева. Па говорит: «Сэм, там за домом змеи». Я иду за дом. Там гремучая змея. Я ее ловлю. Она злится и пытается меня укусить. Я иду дальше и ловлю еще гремучую змею и мокасиновую змею и двух ужей.
Я иду через кукурузное поле, через ручей. К болоту. Там я их выпускаю. Отсюда им потребуется много времени, чтобы добраться до дома. Может, совсем не доберутся.
Я иду на поле и снова пропалываю кукурузу. Должен выдергивать все сорняки. Должен носить воду, когда сухо. Чтобы земля была мягкая. Должен пугать ворон, когда сажаю семена. Должен пугать енотов и оленей, когда кукуруза подрастает. Постоянная работа. Очень важная. Джордж делает из кукурузы самогон. Другие участки кукурузы для еды. Мой для самогона. Я и Джордж партнеры. Мы делаем очень хороший самогон. Дед, Па и дядя Джон употребляют его с большой радостью. Что остается, могут употреблять другие мужчины. Но не женщины. Женщины не употребляют самогон. Я не понимаю, зачем самогон. Дед говорит, вкусно. Я не знаю, что такое вкусно.
Я пропалываю кукурузу. Слышу за спиной шорох. Я оборачиваюсь и вижу Джошуа. Он читает библию. Он всегда читает библию. Он так работает. Он наступает на мою кукурузу. Я кричу на него и бегу к нему. Я ударяю его мотыгой. Он убегает с поля. Я всегда его прогоняю. Должен знать, что нельзя наступать на кукурузу. Он стоит под деревом и читает. Стоит в тени. Выпендривается. Только людям нужно стоять в тени. Роботам не нужно.
Мотыга сломалась об Джошуа. Я иду к Смиту чинить. Смит рад меня видеть. Мы друзья. Мы всегда рады видеть друг друга. Он бросает все и чинит мотыгу. Знает, как важно растить кукурузу. И ему приятно оказать мне услугу. Мы говорим о Звяк-Ноге. Мы соглашаемся, что он говорит неправильно. Он говорит ересь. Смит говорит, есть такое слово. Джошуа, когда перестает сердиться на меня, говорит, как надо его писать. Мы соглашаемся. Люди не такие, как говорит Звяк-Нога. Люди благородные. Надо что-то делать со Звяк-Ногой. Не знаем, что делать.
Приходит Джордж. Говорит, я ему нужен. У людей кончается питье. Я иду с ним. Смит продолжает чинить мотыгу. У Джорджа хороший аппарат. Большая производительность. Высокая очистка. Все время пытаемся сделать запас. Не получается. Люди употребляют самогон слишком быстро. Остается четыре двадцатилитровые бутылки. Мы берем каждый две и идем к дому. Мы останавливаемся у гамака. Они говорят, одну оставьте. Три отнесите в сарай. Принесите стаканы. Мы приносим. Наливаем стаканы Деду и Па. Дядя Джон говорит, не надо стакан. Оставьте бутылку рядом со мной. Мы ставим. Дядя Джон достает резиновый шланг. Он опускает один конец в бутылку. Другой берет в рот. Прислоняется к дереву и пьет.
Они выглядят красиво. Дед выглядит счастливым. Он качается в гамаке. Стакан стоит у него на груди. Мы счастливы, что они счастливы. Мы идем работать. Смит отдает мне мотыгу. У нее новая хорошая рукоятка. Я благодарю его. Смит говорит, что он не понимает Звяк-Ногу. Звяк-Нога уверяет, что он читал про то, что говорит. В старых рукописях. Ищет рукописи в древнем городе. Далеко. Смит спрашивает, что я знаю про город. Я ничего не знаю. Кроме того, я не знаю, что такое рукопись. Звучит важно.
Я пропалываю кукурузу. Приходит Проповедник. Я говорю, Джошуа недавно стоял под деревом, читал библию. Он говорит. Джошуа только читает. Проповедник интерпретирует. Я спрашиваю, что такое «интерпретирует». Он говорит, что. Я спрашиваю, как писать. Он говорит, как. Он знает, что я учусь писать. Всегда помогает. Но он очень важный.
Наступает ночь. Луны еще нет. Не могу больше пропалывать, потому что ничего не видно. Прислоняю мотыгу к дереву. Иду к Джорджу помогать делать самогон. Джордж рад. Один не справляется.
Я спрашиваю, почему Звяк-Нога говорит одно и то же. Он говорит, повторение. Я спрашиваю, зачем. Он не уверен. Думает, что, если повторять одно и то же часто, роботы верят. Люди делали так в давние времена. Чтобы заставлять других людей верить. Я спрашиваю, что он знает про давние времена. Он говорит, мало. Должен помнить больше, но не помнит. Я тоже должен помнить, но не помню.
Джордж разводит хороший огонь под котлом, и он светит на нас. Мы стоим у огня и смотрим. Внутри делается хорошо. Не знаю, почему от огня хорошо. Сова кричит на болоте. Не знаю, почему крик совы заставляет чувствовать одиночество. Я не одинокий. Рядом со мною Джордж. Я многого не знаю. Что такое рукопись и про город. Что такое вкусно. Что было в давние времена. Но мне хорошо. Никто не понимает, что такое хорошо. Все равно хорошо.
Прибегают домашние роботы. Говорят, дядя Джон болеет. Нужен врач. Говорят, дядя Джон уже не видит змей. Видит теперь голубого крокодила. С розовыми пятнами. Должно быть, дядя Джон сильно болеет. Не бывает голубых крокодилов. С розовыми пятнами.
Приходит Джордж. Говорит, я ему нужен. У людей кончается питье. Я иду с ним. Смит продолжает чинить мотыгу. У Джорджа хороший аппарат. Большая производительность. Высокая очистка. Все время пытаемся сделать запас. Не получается. Люди употребляют самогон слишком быстро. Остается четыре двадцатилитровые бутылки. Мы берем каждый две и идем к дому. Мы останавливаемся у гамака. Они говорят, одну оставьте. Три отнесите в сарай. Принесите стаканы. Мы приносим. Наливаем стаканы Деду и Па. Дядя Джон говорит, не надо стакан. Оставьте бутылку рядом со мной. Мы ставим. Дядя Джон достает резиновый шланг. Он опускает один конец в бутылку. Другой берет в рот. Прислоняется к дереву и пьет.
Они выглядят красиво. Дед выглядит счастливым. Он качается в гамаке. Стакан стоит у него на груди. Мы счастливы, что они счастливы. Мы идем работать. Смит отдает мне мотыгу. У нее новая хорошая рукоятка. Я благодарю его. Смит говорит, что он не понимает Звяк-Ногу. Звяк-Нога уверяет, что он читал про то, что говорит. В старых рукописях. Ищет рукописи в древнем городе. Далеко. Смит спрашивает, что я знаю про город. Я ничего не знаю. Кроме того, я не знаю, что такое рукопись. Звучит важно.
Я пропалываю кукурузу. Приходит Проповедник. Я говорю, Джошуа недавно стоял под деревом, читал библию. Он говорит. Джошуа только читает. Проповедник интерпретирует. Я спрашиваю, что такое «интерпретирует». Он говорит, что. Я спрашиваю, как писать. Он говорит, как. Он знает, что я учусь писать. Всегда помогает. Но он очень важный.
Наступает ночь. Луны еще нет. Не могу больше пропалывать, потому что ничего не видно. Прислоняю мотыгу к дереву. Иду к Джорджу помогать делать самогон. Джордж рад. Один не справляется.
Я спрашиваю, почему Звяк-Нога говорит одно и то же. Он говорит, повторение. Я спрашиваю, зачем. Он не уверен. Думает, что, если повторять одно и то же часто, роботы верят. Люди делали так в давние времена. Чтобы заставлять других людей верить. Я спрашиваю, что он знает про давние времена. Он говорит, мало. Должен помнить больше, но не помнит. Я тоже должен помнить, но не помню.
Джордж разводит хороший огонь под котлом, и он светит на нас. Мы стоим у огня и смотрим. Внутри делается хорошо. Не знаю, почему от огня хорошо. Сова кричит на болоте. Не знаю, почему крик совы заставляет чувствовать одиночество. Я не одинокий. Рядом со мною Джордж. Я многого не знаю. Что такое рукопись и про город. Что такое вкусно. Что было в давние времена. Но мне хорошо. Никто не понимает, что такое хорошо. Все равно хорошо.
Прибегают домашние роботы. Говорят, дядя Джон болеет. Нужен врач. Говорят, дядя Джон уже не видит змей. Видит теперь голубого крокодила. С розовыми пятнами. Должно быть, дядя Джон сильно болеет. Не бывает голубых крокодилов. С розовыми пятнами.
Джордж говорит, что бежит в дом помогать. Говорит, чтобы я бежал за врачом. Джордж и домашние роботы убегают. Очень быстро. Я бегу за Доком. Очень быстро. Нахожу Дока на болоте. У него есть фонарь. Он выкапывает корешки. Он всегда выкапывает корешки. Все про них знает. Делает из них лекарства, чтобы чинить людей.
Он стоит в грязи. Говорит, плохо, что дядя Джон болеет. Говорит, плохо, что голубой крокодил. Говорит, потом бывает фиолетовый слон. Это совсем плохо.
Мы бежим. Потом я держу фонарь. Док смывает грязь. Он никогда не приходит к людям грязный. Мы берем лекарства и бежим к дому.
Мы прибегаем к дому. Гамак между деревьями пустой. Ветер качает гамак. Дом высокий и белый. Все окна светятся. Дед сидит в кресле-качалке перед домом. Он раскачивается. Он один. В доме плачут женщины. Через высокое окно я вижу, что внутри. Большая штука, которую люди называют люстра, висит под потолком. Она стеклянная. В ней много свечей. Все свечи горят. Стекло выглядит красиво. Мебель блестит на свету. Все чисто и отполировано. Домашние роботы работают хорошо. Я горжусь.
Мы поднимаемся по ступенькам. Дед говорит, поздно. Говорит, мой сын Джон умер. Я не понимаю, что такое умер. Когда люди умирают, их кладут в землю. Засыпают. Говорят над ними разные слова. Над головой кладут большой камень. За домом есть специальное место для тех, кто умер. Там много камней. Некоторые новые. Некоторые старые.
Док вбегает в дом. Хочет убедиться, что Дед не ошибся. Я стою и не знаю, что делать. Очень печально. Не знаю, почему. Знаю только, что, когда умер, это плохо. Наверно, потому, что Дед очень печальный. Он говорит: «Сэм, садись, поговорим». Я говорю, я не могу сидеть. Роботы стоят, когда люди сидят. Нельзя забывать обычай. Он говорит, к чертовой матери забудь свою упрямую гордость. Садись. Сидеть хорошо. Я все время сижу. Согни колени и садись. Он говорит, вон в то кресло. Я смотрю на кресло. Думаю, что может сломаться. Не хочется сломать кресло. Чтобы его сделать, надо много времени.
Дед приказывает садиться. Я думаю, ладно, не мое дело. Сажусь. Кресло скрипит, но не ломается. Сидеть хорошо. Я немного раскачиваюсь. Раскачиваться тоже хорошо. Мы сидим и смотрим на лужайку. Светит луна. Лужайка красивая в лунном свете.
Дед говорит, что за черт, человек живет всю жизнь, ничего не делает и умирает от самогона. Я спрашиваю, почему от самогона. Обидно, что Дед говорит от самогона. Мы с Джорджем делаем очень хороший самогон. Дед говорит, от чего же еще. Только от самогона бывают голубые крокодилы с розовыми пятнами. Про фиолетового слона он не говорит. Я думаю, что такое слон. Этого я тоже не знаю.
Дед говорит: «Сэм, мы все ни к чему не годимся. Ни вы, ни мы. Люди только сидят целыми днями и ни черта не делают. Немного охотятся. Немного ловят рыбу. Играют в карты. Пьют. Нужно делать что-то большое и важное. А мы не делаем. Когда мы живем, мы никому не нужны. Когда мы умираем, никто про нас не вспоминает. Ни к черту мы не годимся.»
Он качается в кресле. Мне не нравится, что он говорит. Ему печально.
У подножья холма собираются роботы. Стоят. Смотрят на дом. Потом подходят ближе. Стоят молча. Сочувствуют. Дают людям понять, что им тоже печально.
Он стоит в грязи. Говорит, плохо, что дядя Джон болеет. Говорит, плохо, что голубой крокодил. Говорит, потом бывает фиолетовый слон. Это совсем плохо.
Мы бежим. Потом я держу фонарь. Док смывает грязь. Он никогда не приходит к людям грязный. Мы берем лекарства и бежим к дому.
Мы прибегаем к дому. Гамак между деревьями пустой. Ветер качает гамак. Дом высокий и белый. Все окна светятся. Дед сидит в кресле-качалке перед домом. Он раскачивается. Он один. В доме плачут женщины. Через высокое окно я вижу, что внутри. Большая штука, которую люди называют люстра, висит под потолком. Она стеклянная. В ней много свечей. Все свечи горят. Стекло выглядит красиво. Мебель блестит на свету. Все чисто и отполировано. Домашние роботы работают хорошо. Я горжусь.
Мы поднимаемся по ступенькам. Дед говорит, поздно. Говорит, мой сын Джон умер. Я не понимаю, что такое умер. Когда люди умирают, их кладут в землю. Засыпают. Говорят над ними разные слова. Над головой кладут большой камень. За домом есть специальное место для тех, кто умер. Там много камней. Некоторые новые. Некоторые старые.
Док вбегает в дом. Хочет убедиться, что Дед не ошибся. Я стою и не знаю, что делать. Очень печально. Не знаю, почему. Знаю только, что, когда умер, это плохо. Наверно, потому, что Дед очень печальный. Он говорит: «Сэм, садись, поговорим». Я говорю, я не могу сидеть. Роботы стоят, когда люди сидят. Нельзя забывать обычай. Он говорит, к чертовой матери забудь свою упрямую гордость. Садись. Сидеть хорошо. Я все время сижу. Согни колени и садись. Он говорит, вон в то кресло. Я смотрю на кресло. Думаю, что может сломаться. Не хочется сломать кресло. Чтобы его сделать, надо много времени.
Дед приказывает садиться. Я думаю, ладно, не мое дело. Сажусь. Кресло скрипит, но не ломается. Сидеть хорошо. Я немного раскачиваюсь. Раскачиваться тоже хорошо. Мы сидим и смотрим на лужайку. Светит луна. Лужайка красивая в лунном свете.
Дед говорит, что за черт, человек живет всю жизнь, ничего не делает и умирает от самогона. Я спрашиваю, почему от самогона. Обидно, что Дед говорит от самогона. Мы с Джорджем делаем очень хороший самогон. Дед говорит, от чего же еще. Только от самогона бывают голубые крокодилы с розовыми пятнами. Про фиолетового слона он не говорит. Я думаю, что такое слон. Этого я тоже не знаю.
Дед говорит: «Сэм, мы все ни к чему не годимся. Ни вы, ни мы. Люди только сидят целыми днями и ни черта не делают. Немного охотятся. Немного ловят рыбу. Играют в карты. Пьют. Нужно делать что-то большое и важное. А мы не делаем. Когда мы живем, мы никому не нужны. Когда мы умираем, никто про нас не вспоминает. Ни к черту мы не годимся.»
Он качается в кресле. Мне не нравится, что он говорит. Ему печально.
У подножья холма собираются роботы. Стоят. Смотрят на дом. Потом подходят ближе. Стоят молча. Сочувствуют. Дают людям понять, что им тоже печально.
Дед говорит, мы все отбросы. Давно это понимал, но не мог сказать. Теперь могу. Живем как в болоте. Все разваливается, потому что нам ни до чего нет дела.
Я хочу его остановить. Я говорю. Дед, не надо. Я не хочу его слушать. Он говорит то, что говорит Звяк-Нога. Он не обращает на меня внимания.
Он говорит, давно-давно люди научились летать к звездам. Очень быстро. Во много раз быстрее скорости света. Они нашли много хороших планет. Лучше чем Земля. Намного лучше. Построили много кораблей. Все улетели. Все кроме нас. Нас оставили. Умные улетели. Работяги улетели. А бродяг, бездельников и лентяев оставили. Мы никому не нужны на их новых планетах. Когда все улетели, мы переселились в хорошие дома. Нас некому было остановить. Им все равно, что мы тут делаем. Так и живем. Ничего не делаем и не меняемся. Нам ни к чему. Все за нас делаете вы. А мы ни черта не делаем. Даже не учимся читать. Когда над могилой сына будут читать молитву, это будет делать кто-то из вас.
Я говорю, не надо, не надо так говорить. Я весь плачу внутри. Своими словами он ломает красоту. Он отбирает гордость и смысл. Он делает то, что не мог сделать Звяк-Нога.
Он говорит, вам тоже нечем гордиться. Мы все никуда не годимся. Хороших роботов тоже взяли с собой. А вас оставили здесь. Потому что вы устарели. Потому что вы неуклюжие и неаккуратные. Вы не нужны им. И нас и вас оставили здесь, потому что никто из нас не стоит даже места, которое мы заняли бы в ракете.
Док выходит из дома. Говорит, у меня есть для тебя работа. Я пытаюсь встать из кресла и не могу. В первый раз не могу сделать то, что хочу. Ноги меня не слушаются. Дед говорит, Сэм, я на тебя рассчитываю. Когда он говорит так, я поднимаюсь из кресла. Иду вниз по лужайке. Я знаю, что делать. Док может не говорить. Я уже делал раньше.
Я говорю с другими роботами. Ты и ты копать могилу. Ты и ты делать гроб. Ты и ты бежать в другие дома. Сказать, пусть приходят на похороны. Сказать, надо красивые похороны. Много плакать, много есть, много пить. Ты найди Проповедника. Пусть готовит молитвы. Ты найди Джошуа. Пусть читает библию. Ты, ты и ты идите к Джорджу помогать делать самогон. Придут другие люди. Надо, чтобы было красиво.
Все работают. Я иду по лужайке. Думаю о гордости и потере. Красота уходит. Радость уходит. Гордость уходит. Не вся гордость. Немного остается. Дед говорит: «Сэм, я рассчитываю на тебя». Это гордость. Не как раньше, но все равно я ему нужен.
Никто больше не знает. Дед не говорит никому то, что сказал мне. Это секрет. Печальный секрет. Все думают по-старому. Звяк-Нога не мешает. Никто не верит Звяк-Ноге. Никто не знает, что он говорит правду. Правда тяжелая. Пусть все остается по-старому. Только я знаю. Дед очень хотел сказать. Не знаю, почему мне. Наверно, он любит меня больше всех. Я горжусь. Но я весь внутри плачу…
Клиффорд Саймак
Я хочу его остановить. Я говорю. Дед, не надо. Я не хочу его слушать. Он говорит то, что говорит Звяк-Нога. Он не обращает на меня внимания.
Он говорит, давно-давно люди научились летать к звездам. Очень быстро. Во много раз быстрее скорости света. Они нашли много хороших планет. Лучше чем Земля. Намного лучше. Построили много кораблей. Все улетели. Все кроме нас. Нас оставили. Умные улетели. Работяги улетели. А бродяг, бездельников и лентяев оставили. Мы никому не нужны на их новых планетах. Когда все улетели, мы переселились в хорошие дома. Нас некому было остановить. Им все равно, что мы тут делаем. Так и живем. Ничего не делаем и не меняемся. Нам ни к чему. Все за нас делаете вы. А мы ни черта не делаем. Даже не учимся читать. Когда над могилой сына будут читать молитву, это будет делать кто-то из вас.
Я говорю, не надо, не надо так говорить. Я весь плачу внутри. Своими словами он ломает красоту. Он отбирает гордость и смысл. Он делает то, что не мог сделать Звяк-Нога.
Он говорит, вам тоже нечем гордиться. Мы все никуда не годимся. Хороших роботов тоже взяли с собой. А вас оставили здесь. Потому что вы устарели. Потому что вы неуклюжие и неаккуратные. Вы не нужны им. И нас и вас оставили здесь, потому что никто из нас не стоит даже места, которое мы заняли бы в ракете.
Док выходит из дома. Говорит, у меня есть для тебя работа. Я пытаюсь встать из кресла и не могу. В первый раз не могу сделать то, что хочу. Ноги меня не слушаются. Дед говорит, Сэм, я на тебя рассчитываю. Когда он говорит так, я поднимаюсь из кресла. Иду вниз по лужайке. Я знаю, что делать. Док может не говорить. Я уже делал раньше.
Я говорю с другими роботами. Ты и ты копать могилу. Ты и ты делать гроб. Ты и ты бежать в другие дома. Сказать, пусть приходят на похороны. Сказать, надо красивые похороны. Много плакать, много есть, много пить. Ты найди Проповедника. Пусть готовит молитвы. Ты найди Джошуа. Пусть читает библию. Ты, ты и ты идите к Джорджу помогать делать самогон. Придут другие люди. Надо, чтобы было красиво.
Все работают. Я иду по лужайке. Думаю о гордости и потере. Красота уходит. Радость уходит. Гордость уходит. Не вся гордость. Немного остается. Дед говорит: «Сэм, я рассчитываю на тебя». Это гордость. Не как раньше, но все равно я ему нужен.
Никто больше не знает. Дед не говорит никому то, что сказал мне. Это секрет. Печальный секрет. Все думают по-старому. Звяк-Нога не мешает. Никто не верит Звяк-Ноге. Никто не знает, что он говорит правду. Правда тяжелая. Пусть все остается по-старому. Только я знаю. Дед очень хотел сказать. Не знаю, почему мне. Наверно, он любит меня больше всех. Я горжусь. Но я весь внутри плачу…
Клиффорд Саймак
АБСОЛЮТНОЕ ОРУЖИЕ
После ужина, когда посуда уже убрана и вымыта, для нас, детей, нет ничего лучше, чем собраться вокруг огня и слушать рассказы Отца.
Памятуя все современные виды развлечения, вы, возможно, заметите, что такая картина отдает чем-то ветхозаветным, но, произнося эти слова, вы, надеюсь, простите мою снисходительную улыбку?
Мне минуло восемнадцать, и почти все мое детство осталось позади. Но Отец – прирожденный актер, звуки его голоса завораживают меня, и я заслушиваюсь его рассказами. Хотя мы и выиграли Войну, но потери понесли невероятные, и мир вокруг полон зверств и жестокостей. Я бережно храню мир моего детства.
– Расскажи нам о последнем бое, – обычно просят дети, и вот история, которую они обычно получают в ответ. Хотя мы и прекрасно знаем, что все давным-давно кончено, мы всякий раз пугаемся, а любой знает, что потрястись от страха перед сном только полезно.
Отец наливает себе пива, неторопливо отхлебывает его, потом смахивает рукой пену с усов. Это служит сигналом.
– Война – дерьмо, запомните, ребята, – начинает он, и двое подростков дружно хихикают: произнеси они это слово, их бы ждала хорошая взбучка. – Война – дерьмо и всегда была им, это вы раз и навсегда запомните, для того и говорю. Мы выиграли последний бой, но много отличных парней полегли за эту победу, и теперь, когда все позади, я хочу, чтобы вы помнили это. Они умирали, чтобы вы могли сейчас жить. И чтобы никогда не знали, что такое война.
Прежде всего выбросите из головы мысль, будто в войне есть что-то благородное и прекрасное. Нет этого. Это миф, который давно умер и, возможно, восходит к тому времени, когда война велась в рукопашную на пороге пещеры и человек защищал свой дом от чужеземцев. Эти времена давно ушли, и что было прекрасно для индивидуума, может обернуться смертью для цивилизованного общества. Смертью, понимаете?
Отец обводил слушателей своими большими серыми глазами, а мы сидели потупившись. Мы почему-то ощущали вину, хотя и родились после Войны.
– Мы выиграли Войну, но победа не стоила бы ничего, не извлеки мы из нее урока. Противник мог раньше нас изобрести Абсолютное Оружие, и мы были бы стерты с лица земли, не забывайте об этом. Историческая случайность спасла нашу культуру и принесла врагам гибель. И если удача научила нас чему-то, то это человечности. Мы не боги и вовсе не совершены – и мы должны запретить войну, положив раз и навсегда конец человеческой розни. Я был там, и я знаю, что говорю.
Потом наступал момент, к которому мы были готовы и который ждали затаив дыхание.
– Вот оно, – провозглашал Отец, поднимаясь во весь рост, и указывая на стену. – Вот оно, оружие, которое бьет с расстояния, наше Абсолютное Оружие.
Отец потрясал луком над головой, и его фигура, освещенная светом костра казалась истинно трагической. Даже завернутые в шкуры малыши переставали щелкать блох и, разинув рот, глядели на Отца.
– Человек с палицей, или каменным ножом, или пикой не устоит против лука. Мы выиграли Войну и теперь должны использовать это Оружие только в мирных целях – охотиться на лосей и мамонтов. Вот наше будущее.
Улыбаясь, он осторожно повесил лук на крючок.
– Теперь Война кажется чем-то невероятным. Наступила эра вечного мира.
Гарри Гаррисон
После ужина, когда посуда уже убрана и вымыта, для нас, детей, нет ничего лучше, чем собраться вокруг огня и слушать рассказы Отца.
Памятуя все современные виды развлечения, вы, возможно, заметите, что такая картина отдает чем-то ветхозаветным, но, произнося эти слова, вы, надеюсь, простите мою снисходительную улыбку?
Мне минуло восемнадцать, и почти все мое детство осталось позади. Но Отец – прирожденный актер, звуки его голоса завораживают меня, и я заслушиваюсь его рассказами. Хотя мы и выиграли Войну, но потери понесли невероятные, и мир вокруг полон зверств и жестокостей. Я бережно храню мир моего детства.
– Расскажи нам о последнем бое, – обычно просят дети, и вот история, которую они обычно получают в ответ. Хотя мы и прекрасно знаем, что все давным-давно кончено, мы всякий раз пугаемся, а любой знает, что потрястись от страха перед сном только полезно.
Отец наливает себе пива, неторопливо отхлебывает его, потом смахивает рукой пену с усов. Это служит сигналом.
– Война – дерьмо, запомните, ребята, – начинает он, и двое подростков дружно хихикают: произнеси они это слово, их бы ждала хорошая взбучка. – Война – дерьмо и всегда была им, это вы раз и навсегда запомните, для того и говорю. Мы выиграли последний бой, но много отличных парней полегли за эту победу, и теперь, когда все позади, я хочу, чтобы вы помнили это. Они умирали, чтобы вы могли сейчас жить. И чтобы никогда не знали, что такое война.
Прежде всего выбросите из головы мысль, будто в войне есть что-то благородное и прекрасное. Нет этого. Это миф, который давно умер и, возможно, восходит к тому времени, когда война велась в рукопашную на пороге пещеры и человек защищал свой дом от чужеземцев. Эти времена давно ушли, и что было прекрасно для индивидуума, может обернуться смертью для цивилизованного общества. Смертью, понимаете?
Отец обводил слушателей своими большими серыми глазами, а мы сидели потупившись. Мы почему-то ощущали вину, хотя и родились после Войны.
– Мы выиграли Войну, но победа не стоила бы ничего, не извлеки мы из нее урока. Противник мог раньше нас изобрести Абсолютное Оружие, и мы были бы стерты с лица земли, не забывайте об этом. Историческая случайность спасла нашу культуру и принесла врагам гибель. И если удача научила нас чему-то, то это человечности. Мы не боги и вовсе не совершены – и мы должны запретить войну, положив раз и навсегда конец человеческой розни. Я был там, и я знаю, что говорю.
Потом наступал момент, к которому мы были готовы и который ждали затаив дыхание.
– Вот оно, – провозглашал Отец, поднимаясь во весь рост, и указывая на стену. – Вот оно, оружие, которое бьет с расстояния, наше Абсолютное Оружие.
Отец потрясал луком над головой, и его фигура, освещенная светом костра казалась истинно трагической. Даже завернутые в шкуры малыши переставали щелкать блох и, разинув рот, глядели на Отца.
– Человек с палицей, или каменным ножом, или пикой не устоит против лука. Мы выиграли Войну и теперь должны использовать это Оружие только в мирных целях – охотиться на лосей и мамонтов. Вот наше будущее.
Улыбаясь, он осторожно повесил лук на крючок.
– Теперь Война кажется чем-то невероятным. Наступила эра вечного мира.
Гарри Гаррисон
КАК УМИРАЛ СТАРЫЙ МИР
- Дедушка, расскажи, как наступил конец света, ну пожалуйста, - попросил мальчик, вглядываясь в морщинистое лицо старика, сидящего рядом на стволе поваленного дерева.
- Я тебе рассказывал про это уже тысячу раз, - пробормотал тот сквозь сон, греясь в лучах теплого солнца. - Давай-ка лучше поговорим о поездах. Они...
- Хочу про конец света, деда. Ну расскажи, как он наступил, как все перевернулось...
Старик вздохнул и почесал ногу.
- Не надо так говорить, Энди, - произнес он, уступая упрямому внуку.
- Ты сам всегда так говоришь.
- Наступил конец света, того света, который я знал. Когда все перевернулось. Наступили смерть и хаос, насилие и грабеж.
Энди заерзал от восторга - это место ему очень нравилось.
- И не забудь про кровь и ужас, дедушка!
- Этого тоже хватало. И все из-за Александра Партагоса Скоби. Да будет проклято его имя!
- Ты хоть раз его видел? - спросил Энди, заранее зная, что услышит в ответ.
- Да, я видел Скоби. Он шел мимо и даже остановился в двух шагах от меня. Я разговаривал с ним вежливо. Вежливо! Если бы только знал, что случится... Тогда еще были заводы, и я работал на гидравлическом прессе. Честно работал. Лучше, если бы вместо: "Да, доктор Скоби, благодарю вас, доктор Скоби", - сунул бы его под пресс. Вот что надо было сделать.
- Что такое гидравлический пресс?
Старик уже не слышал его, в который раз воскрешая в памяти те дни, когда пришел конец всему - конец безраздельному владычеству человека на Земле.
- Скоби был сумасшедшим. Об этом уже заговорили потом, но было, конечно, поздно. И никто сначала не сообразил, чем это обернется. К нему отнеслись с вниманием, слушали, что он говорил, возражали, а он плевал на всех и делал свое дело. Да, делал свое дело. Как можно было спятившему человеку доверять лабораторию величиной с гору, открывать неограниченный кредит в банке и к тому же сохранять пенсию...
- Он всех ненавидел, хотел всех убить, этот старый Скоби, правда, дедушка?
- Так говорить про него несправедливо. - Старик повернулся немного вбок и распахнул знавший лучшие времена пиджак, подставляя грудь весеннему солнцу. - Я, как и все, ненавижу Скоби, что правда, то правда. Его сразу же убили, когда поняли, что он натворил, и никто не спросил, зачем он это сделал. Может, он считал, что делает нужное дело. Или, может, он роботов любил больше, чем людей. В своих роботах он разбирался. Тут ничего не скажешь. Я помню, задолго до наступления конца света стали появляться его первые роботы, и люди испугались, что они отнимут у них работу. Кто мог тогда знать, что они отнимут у них все. Люди всегда боялись, что роботы превратятся в монстров и пойдут на них войной. Такого не случилось. Скоби придумал роботов, которые даже не знали о существовании людей.
- Дедушка, расскажи, как наступил конец света, ну пожалуйста, - попросил мальчик, вглядываясь в морщинистое лицо старика, сидящего рядом на стволе поваленного дерева.
- Я тебе рассказывал про это уже тысячу раз, - пробормотал тот сквозь сон, греясь в лучах теплого солнца. - Давай-ка лучше поговорим о поездах. Они...
- Хочу про конец света, деда. Ну расскажи, как он наступил, как все перевернулось...
Старик вздохнул и почесал ногу.
- Не надо так говорить, Энди, - произнес он, уступая упрямому внуку.
- Ты сам всегда так говоришь.
- Наступил конец света, того света, который я знал. Когда все перевернулось. Наступили смерть и хаос, насилие и грабеж.
Энди заерзал от восторга - это место ему очень нравилось.
- И не забудь про кровь и ужас, дедушка!
- Этого тоже хватало. И все из-за Александра Партагоса Скоби. Да будет проклято его имя!
- Ты хоть раз его видел? - спросил Энди, заранее зная, что услышит в ответ.
- Да, я видел Скоби. Он шел мимо и даже остановился в двух шагах от меня. Я разговаривал с ним вежливо. Вежливо! Если бы только знал, что случится... Тогда еще были заводы, и я работал на гидравлическом прессе. Честно работал. Лучше, если бы вместо: "Да, доктор Скоби, благодарю вас, доктор Скоби", - сунул бы его под пресс. Вот что надо было сделать.
- Что такое гидравлический пресс?
Старик уже не слышал его, в который раз воскрешая в памяти те дни, когда пришел конец всему - конец безраздельному владычеству человека на Земле.
- Скоби был сумасшедшим. Об этом уже заговорили потом, но было, конечно, поздно. И никто сначала не сообразил, чем это обернется. К нему отнеслись с вниманием, слушали, что он говорил, возражали, а он плевал на всех и делал свое дело. Да, делал свое дело. Как можно было спятившему человеку доверять лабораторию величиной с гору, открывать неограниченный кредит в банке и к тому же сохранять пенсию...
- Он всех ненавидел, хотел всех убить, этот старый Скоби, правда, дедушка?
- Так говорить про него несправедливо. - Старик повернулся немного вбок и распахнул знавший лучшие времена пиджак, подставляя грудь весеннему солнцу. - Я, как и все, ненавижу Скоби, что правда, то правда. Его сразу же убили, когда поняли, что он натворил, и никто не спросил, зачем он это сделал. Может, он считал, что делает нужное дело. Или, может, он роботов любил больше, чем людей. В своих роботах он разбирался. Тут ничего не скажешь. Я помню, задолго до наступления конца света стали появляться его первые роботы, и люди испугались, что они отнимут у них работу. Кто мог тогда знать, что они отнимут у них все. Люди всегда боялись, что роботы превратятся в монстров и пойдут на них войной. Такого не случилось. Скоби придумал роботов, которые даже не знали о существовании людей.
- Он делал их тайком? - живо спросил Энди. Ему ужасно нравилась эта часть рассказа.
- Только одному Богу известно, сколько всего он наделал. Они были везде, во всех уголках Земли. Одних он оставлял около свалок металлолома, и они бросались под старые машины и там исчезали. Других - вблизи сталелитейных заводов, среди скрапа. Они плодились со страшной быстротой. Мы и опомниться не успели - было уже поздно. Слишком поздно, чтобы остановить их.
- Они научились изготавливать друг друга?
- Они не могли сами себя производить, это не совсем правильно. Но те, которые придумал Скоби, оказались весьма удачные. Доведены до совершенства. Запрограммированы только на одно - делать себе подобных. Только и всего. Когда один робот завершал работу над изготовлением другого, он активировал магнитную копию мозга, записанную на стальную ленту, и новый робот принимался за себе подобного. Удивительно, до чего они оказались гибкими! Они были из чистого алюминия. Оставишь такой робот вблизи ангара, и через неделю из старых самолетов появлялись уже два робота. Да что там самолеты - им достаточно было простой консервной банки. Скоби додумался до того, что создал робота, который состоял из шестеренок и работал на древесном угле. Они сожрали все джунгли Амазонки и Конго. Они оказывались повсюду. В самых труднодоступных местах - там, где нормальный человек не может жить. Но Скоби было все подвластно, потому что он сумасшедший. Первые роботы, изобретенные им, боялись света. Вот почему их сначала никто не заметил, а потом стало поздно. Когда люди поняли, что происходит, роботов было почти столько же, сколько и людей. Через несколько дней их стало больше, и это был конец света.
- Но они стали сражаться с роботами? В ход пошли пушки, танки и все такое? Их начали уничтожать... тра...та...та...
- Они гибли тысячами, но им на смену приходили миллионы. А у танков не оказалось снарядов - ведь роботы уничтожали заводы, чтобы делать новых и новых роботов. В то время как танковые пушки уничтожали одних, другие подходили сзади и уничтожали танки. Это был самый настоящий ад, скажу тебе. Роботы готовы были умирать. Они могли себе это позволить. Если взрывалась нижняя часть туловища, то верхняя тут же начинала все сначала, а рядом стояли другие и наблюдали. К тому времени они перестали бояться света, готовые броситься и перегрызть друг другу глотку за какую-нибудь микросхему или транзистор, чтобы только продолжить заложенный в них процесс размножения. В конце концов мы сдались. А что еще нам оставалось делать? Теперь сидим вот и смотрим друг на друга. Одно занятие - есть и спать.
Подул ветерок, зашевелил листву деревьев, за которыми скрылось солнце. Старик встал и потянулся - он боялся простудиться.
- Только одному Богу известно, сколько всего он наделал. Они были везде, во всех уголках Земли. Одних он оставлял около свалок металлолома, и они бросались под старые машины и там исчезали. Других - вблизи сталелитейных заводов, среди скрапа. Они плодились со страшной быстротой. Мы и опомниться не успели - было уже поздно. Слишком поздно, чтобы остановить их.
- Они научились изготавливать друг друга?
- Они не могли сами себя производить, это не совсем правильно. Но те, которые придумал Скоби, оказались весьма удачные. Доведены до совершенства. Запрограммированы только на одно - делать себе подобных. Только и всего. Когда один робот завершал работу над изготовлением другого, он активировал магнитную копию мозга, записанную на стальную ленту, и новый робот принимался за себе подобного. Удивительно, до чего они оказались гибкими! Они были из чистого алюминия. Оставишь такой робот вблизи ангара, и через неделю из старых самолетов появлялись уже два робота. Да что там самолеты - им достаточно было простой консервной банки. Скоби додумался до того, что создал робота, который состоял из шестеренок и работал на древесном угле. Они сожрали все джунгли Амазонки и Конго. Они оказывались повсюду. В самых труднодоступных местах - там, где нормальный человек не может жить. Но Скоби было все подвластно, потому что он сумасшедший. Первые роботы, изобретенные им, боялись света. Вот почему их сначала никто не заметил, а потом стало поздно. Когда люди поняли, что происходит, роботов было почти столько же, сколько и людей. Через несколько дней их стало больше, и это был конец света.
- Но они стали сражаться с роботами? В ход пошли пушки, танки и все такое? Их начали уничтожать... тра...та...та...
- Они гибли тысячами, но им на смену приходили миллионы. А у танков не оказалось снарядов - ведь роботы уничтожали заводы, чтобы делать новых и новых роботов. В то время как танковые пушки уничтожали одних, другие подходили сзади и уничтожали танки. Это был самый настоящий ад, скажу тебе. Роботы готовы были умирать. Они могли себе это позволить. Если взрывалась нижняя часть туловища, то верхняя тут же начинала все сначала, а рядом стояли другие и наблюдали. К тому времени они перестали бояться света, готовые броситься и перегрызть друг другу глотку за какую-нибудь микросхему или транзистор, чтобы только продолжить заложенный в них процесс размножения. В конце концов мы сдались. А что еще нам оставалось делать? Теперь сидим вот и смотрим друг на друга. Одно занятие - есть и спать.
Подул ветерок, зашевелил листву деревьев, за которыми скрылось солнце. Старик встал и потянулся - он боялся простудиться.
- Пора возвращаться домой.
- И тогда наступил конец света? - спросил Энди, дергая деда за жилистую руку. Ему хотелось дослушать рассказ до конца.
- Для меня да, но не для тебя. Тебе это не понять. Пришел конец всему: цивилизации, свободе, величию человека, его правлению. Теперь на Земле правят роботы.
- Учитель говорит, что они не правят, а просто существуют... как деревья или камни... ведут себя нейтрально... - так говорит учитель.
- Что понимает твой учитель, - сердито проворчал старик. - Мальчишка, двадцати лет от роду. Я бы мог многое порассказать ему. Говорю тебе, сейчас у власти стоят роботы. Человека скинули с вершины власти.
Они вышли из лесу и сразу же натолкнулись на робота, сидящего на корточках, который обрабатывал напильником заготовку. Старик в сердцах пнул робота. Послышался глухой металлический звук, и у того покачнулась голова. Видимо, он был собран на скорую руку или изготовлен из некачественного материала. Не успела голова коснуться земли, как послышался топот ног и роботы со всех сторон устремились к ней. Одни вырывали ее друг у друга, другие бросились за покатившейся шестеренкой. Через несколько минут все было кончено, и они скрылись в лесной чаще.
- Энди! - послышалось из аккуратного небольшого домика, к которому вела дорожка, вымощенная плитками.
- Наверное, опять опоздали на обед, - виновато сказал мальчик. Он взбежал по лестнице, ступеньки которой были сварены из корпусов роботов, и, взявшись за дверную ручку, сделанную из руки робота, повернул ее. Дверь отворилась.
Старик не спешил входить, не желая попадать на глаза дочери. В его ушах еще звучали ее слова, сказанные в прошлый раз: "Не забивай мальчику голову разной чепухой. Мы живем в прекрасном мире. Почему ты не носишь одежду, сшитую из изоляции роботов? На тебе провонявшее старье, которое носили сто лет тому назад. Роботы - наше национальное достояние. Они не враги нам. Без них мы ничего не достигли бы". И так далее и тому подобное - старая заезженная пластинка.
Он вынул трубку, сделанную из пальца робота, набил ее и стал раскуривать. Раздался топот бегущих ног, и из-за угла показалась телега, деревянные борта которой были прикреплены к обезглавленным роботам, - прекрасное средство для передвижения по любой дороге. Теперь такими телегами пользовались все фермеры в деревне. Дешево и сердито. К тому же неограниченный запас бесплатных запасных деталей.
- Какое же это, черт возьми, идеальное общество, - пробормотал старик, выпуская клубы дыма. - Человек создан для работы, тяжелой работы. Ничто не должно доставаться ему легко. А за него все делают эти проклятые роботы. Он, даже если и захочет, не сможет и дня прожить честно. Конец света, вот что это такое. Конец моего света.
Гарри Гаррисон
- И тогда наступил конец света? - спросил Энди, дергая деда за жилистую руку. Ему хотелось дослушать рассказ до конца.
- Для меня да, но не для тебя. Тебе это не понять. Пришел конец всему: цивилизации, свободе, величию человека, его правлению. Теперь на Земле правят роботы.
- Учитель говорит, что они не правят, а просто существуют... как деревья или камни... ведут себя нейтрально... - так говорит учитель.
- Что понимает твой учитель, - сердито проворчал старик. - Мальчишка, двадцати лет от роду. Я бы мог многое порассказать ему. Говорю тебе, сейчас у власти стоят роботы. Человека скинули с вершины власти.
Они вышли из лесу и сразу же натолкнулись на робота, сидящего на корточках, который обрабатывал напильником заготовку. Старик в сердцах пнул робота. Послышался глухой металлический звук, и у того покачнулась голова. Видимо, он был собран на скорую руку или изготовлен из некачественного материала. Не успела голова коснуться земли, как послышался топот ног и роботы со всех сторон устремились к ней. Одни вырывали ее друг у друга, другие бросились за покатившейся шестеренкой. Через несколько минут все было кончено, и они скрылись в лесной чаще.
- Энди! - послышалось из аккуратного небольшого домика, к которому вела дорожка, вымощенная плитками.
- Наверное, опять опоздали на обед, - виновато сказал мальчик. Он взбежал по лестнице, ступеньки которой были сварены из корпусов роботов, и, взявшись за дверную ручку, сделанную из руки робота, повернул ее. Дверь отворилась.
Старик не спешил входить, не желая попадать на глаза дочери. В его ушах еще звучали ее слова, сказанные в прошлый раз: "Не забивай мальчику голову разной чепухой. Мы живем в прекрасном мире. Почему ты не носишь одежду, сшитую из изоляции роботов? На тебе провонявшее старье, которое носили сто лет тому назад. Роботы - наше национальное достояние. Они не враги нам. Без них мы ничего не достигли бы". И так далее и тому подобное - старая заезженная пластинка.
Он вынул трубку, сделанную из пальца робота, набил ее и стал раскуривать. Раздался топот бегущих ног, и из-за угла показалась телега, деревянные борта которой были прикреплены к обезглавленным роботам, - прекрасное средство для передвижения по любой дороге. Теперь такими телегами пользовались все фермеры в деревне. Дешево и сердито. К тому же неограниченный запас бесплатных запасных деталей.
- Какое же это, черт возьми, идеальное общество, - пробормотал старик, выпуская клубы дыма. - Человек создан для работы, тяжелой работы. Ничто не должно доставаться ему легко. А за него все делают эти проклятые роботы. Он, даже если и захочет, не сможет и дня прожить честно. Конец света, вот что это такое. Конец моего света.
Гарри Гаррисон
САМЫЙ ВЕЛИКИЙ ОХОТНИК
— Вам, конечно, известно, мистер Лэмб, что до сих пор ни одному охотнику не удалось подстрелить Венерианского болотного зверя? — Годфри Спингл произнес эти слова в микрофон и протянул его своему собеседнику.
— Еще бы! Я изучил этот вопрос досконально, прочитал все — от журнальных статей до научных докладов. Потому-то я и нахожусь здесь, на Венере. Меня считают лучшим охотником в мире, и, сказать правду, я не отказался бы от титула лучшего охотника двух миров.
— Прекрасно, мистер Лэмб, спасибо. Примите наилучшие пожелания от Интерпланетной Радиовещательной Компании, а вместе с ней и от миллионов радиослушателей, которые сидят сейчас возле своих радиоприемников. Говорит Годфри Спингл, Максити, Венера. Передача окончена. — Он щелкнул выключателем и убрал микрофон в сумку.
Позади них взревела рейсовая ракета, стартовавшая в промозглом воздухе планеты, и, прежде чем заговорить, Лэмб переждал, пока грохот стихнет.
— Раз интервью закончено, подскажите мне, пожалуйста, в каком из этих... — он указал на обветшалые, покосившиеся хибары — ...находится гостиница?
— Ни в каком, — Спингл взвалил на себя один из рюкзаков Лэмба. — Гостиница затонула в болоте на прошлой неделе, но я устрою вас переночевать в одном из этих складов.
— Спасибо. — Лэмб поднял второй рюкзак и направился за своим длинноногим проводником. — Мне бы не хотелось беспокоить вас.
— Ерунда, — ответил Спингл, тщетно пытаясь скрыть раздражение. — Я держал здесь гостиницу, но она затонула. Кроме того, я здесь и таможенник и почтальон. Народу в этой дыре не густо, да и какого черта здесь станет кто-нибудь селиться!
Спингл чувствовал себя обделенным и был зол на судьбу. Вот он, здоровенный парень, сильный и красивый, должен гнить заживо в этом вонючем болоте. А Лэмб, этот жирный боров в толстенных очках, — подумать только! — прославленный охотник. Ну есть в этом хоть капля справедливости?
Не успели они опустить рюкзаки на заплесневелый бетонный пол склада, как Лэмб принялся рыться в них.
— Я не хочу откладывать и пойду на болотного зверя сегодня же, засветло, чтобы поспеть к утренней ракете. Вы не откажете в любезности проводить меня?
— Я всего лишь проводник, — Спингл с трудом подавил усмешку. — А может, стоит немного поубавить пыл, а? Венерианский болотный зверь может бегать, летать, плавать и скакать по веткам. Он осторожен, умен и беспощаден. Никто еще не смог убить его!
— Вот я и буду первым, — ответил Лэмб, доставая серый комбинезон и натягивая его на себя. — Охота — это наука, где по-настоящему преуспел только я. У меня нет срывов. Дайте-ка мне вон ту маску.
Спингл безмолвно протянул ему громадную маску из папье-маше с намалеванными на ней белыми зубами и багровыми глазами. Лэмб напялил ее на голову, потом натянул серые перчатки и такие же серые сапоги с белыми клешнями, которые свободно болтались по бокам.
— Ну, на кого я теперь похож? — спросил он.
— На жирную болотную крысу, — буркнул Спингл.
— Отлично. — Лэмб достал из рюкзака сучковатую дубинку и зажал ее между челюстями маски. — Ведите меня, мистер Спингл, если не передумали.
— Вам, конечно, известно, мистер Лэмб, что до сих пор ни одному охотнику не удалось подстрелить Венерианского болотного зверя? — Годфри Спингл произнес эти слова в микрофон и протянул его своему собеседнику.
— Еще бы! Я изучил этот вопрос досконально, прочитал все — от журнальных статей до научных докладов. Потому-то я и нахожусь здесь, на Венере. Меня считают лучшим охотником в мире, и, сказать правду, я не отказался бы от титула лучшего охотника двух миров.
— Прекрасно, мистер Лэмб, спасибо. Примите наилучшие пожелания от Интерпланетной Радиовещательной Компании, а вместе с ней и от миллионов радиослушателей, которые сидят сейчас возле своих радиоприемников. Говорит Годфри Спингл, Максити, Венера. Передача окончена. — Он щелкнул выключателем и убрал микрофон в сумку.
Позади них взревела рейсовая ракета, стартовавшая в промозглом воздухе планеты, и, прежде чем заговорить, Лэмб переждал, пока грохот стихнет.
— Раз интервью закончено, подскажите мне, пожалуйста, в каком из этих... — он указал на обветшалые, покосившиеся хибары — ...находится гостиница?
— Ни в каком, — Спингл взвалил на себя один из рюкзаков Лэмба. — Гостиница затонула в болоте на прошлой неделе, но я устрою вас переночевать в одном из этих складов.
— Спасибо. — Лэмб поднял второй рюкзак и направился за своим длинноногим проводником. — Мне бы не хотелось беспокоить вас.
— Ерунда, — ответил Спингл, тщетно пытаясь скрыть раздражение. — Я держал здесь гостиницу, но она затонула. Кроме того, я здесь и таможенник и почтальон. Народу в этой дыре не густо, да и какого черта здесь станет кто-нибудь селиться!
Спингл чувствовал себя обделенным и был зол на судьбу. Вот он, здоровенный парень, сильный и красивый, должен гнить заживо в этом вонючем болоте. А Лэмб, этот жирный боров в толстенных очках, — подумать только! — прославленный охотник. Ну есть в этом хоть капля справедливости?
Не успели они опустить рюкзаки на заплесневелый бетонный пол склада, как Лэмб принялся рыться в них.
— Я не хочу откладывать и пойду на болотного зверя сегодня же, засветло, чтобы поспеть к утренней ракете. Вы не откажете в любезности проводить меня?
— Я всего лишь проводник, — Спингл с трудом подавил усмешку. — А может, стоит немного поубавить пыл, а? Венерианский болотный зверь может бегать, летать, плавать и скакать по веткам. Он осторожен, умен и беспощаден. Никто еще не смог убить его!
— Вот я и буду первым, — ответил Лэмб, доставая серый комбинезон и натягивая его на себя. — Охота — это наука, где по-настоящему преуспел только я. У меня нет срывов. Дайте-ка мне вон ту маску.
Спингл безмолвно протянул ему громадную маску из папье-маше с намалеванными на ней белыми зубами и багровыми глазами. Лэмб напялил ее на голову, потом натянул серые перчатки и такие же серые сапоги с белыми клешнями, которые свободно болтались по бокам.
— Ну, на кого я теперь похож? — спросил он.
— На жирную болотную крысу, — буркнул Спингл.
— Отлично. — Лэмб достал из рюкзака сучковатую дубинку и зажал ее между челюстями маски. — Ведите меня, мистер Спингл, если не передумали.
Совершенно ошарашенный Спингл надел ремень с пистолетом и повел охотника по дороге к болоту.
— Даю вам минуту, — сказал Лэмб, когда последняя хибара исчезла в тумане, — за это время вам надо успеть скрыться. Будьте осторожны, эти бестии смертельно опасны.
— Смертельно! Да они в тысячу раз страшнее, чем вы думаете. Послушайте меня, Лэмб, возвращайтесь.
— Благодарю вас, мистер Спингл, — раздался в ответ приглушенный маской голос. И Лэмб растворился в тумане.
«Пусть этот идиот отдает себя на съедение болотному зверю или любому другому местному хищнику, — подумал Спингл. — К тому же в рюкзаках у болвана может оказаться что-нибудь полезное...»
Отчетливо прозвучал выстрел и эхом пронесся в промозглом воздухе; Спингл на секунду оцепенел, держа наготове пистолет...
Лэмб сидел на гнилом стволе свалившегося дерева уже без маски и вытирал с лица пот громадным носовым платком. А позади него лежал омерзительный, клыкастый, когтекрылый, ядовито-зеленый Венерианский болотный зверь — даже мертвый он наводил ужас.
— Как это? Что... уже?.. — охнул Спингл.
— Очень просто, — ответил Лэмб, доставая из кармана фотоаппарат. — Это открытие я сделал несколько лет назад. Ведь от природы я неуклюж и близорук — серый филер и, уж конечно, не заправский охотник. А вот стрелял я чертовски здорово — это была моя гордость. И я всегда мечтал стать настоящим охотником, но вот приблизиться к дичи на расстояние выстрела никогда не мог. И тогда пришла на помощь логика — я поменял роли. Ведь все хищники родились охотниками и убийцами, почему бы не сыграть на этом? И вот я стал добычей, дал хищникам выслеживать и бросаться на меня, чтобы самому, разумеется, убить их.
Однажды, замаскировавшись под антилопу, я стоял на коленях возле ручья и убил леопарда. А имитируя отбившуюся от стада зебру, я охотился на львов. То же самое и тут. Мои исследования показали, что болотный зверь питается исключительно гигантскими болотными крысами, rattus venerius. Я превратился в крысу, остальное вы видели сами, — он нацелил аппарат на труп зверя.
— И все без ружья?
Лэмб кивнул в сторону сучковатой дубинки, лежавшей возле дерева, той самой, которую он нес в зубах.
— Это замаскированный бластер.
И тут Спингла осенило. Болотный зверь лежал мертвый, а у него в руках пистолет и... секрет. Лэмб исчезнет в болоте, а он станет величайшим охотником в мире. В двух мирах. Он навел пистолет на Лэмба.
— Прощай, болван, — сказал он. — Благодарю за науку.
Лэмб усмехнулся и нажал спуск камеры. Скрытый внутри бластер проделал в Спингле аккуратную дыру, прежде чем тот успел спустить курок.
Лэмб покачал головой.
— До чего же люди невнимательны! Ведь я объяснил, что становлюсь добычей для всех охотников. Ладно, теперь прикинем: на моем счету один болотный зверь и тринадцатый, нет, четырнадцатый несостоявшийся охотник.
Гарри Гаррисон
— Даю вам минуту, — сказал Лэмб, когда последняя хибара исчезла в тумане, — за это время вам надо успеть скрыться. Будьте осторожны, эти бестии смертельно опасны.
— Смертельно! Да они в тысячу раз страшнее, чем вы думаете. Послушайте меня, Лэмб, возвращайтесь.
— Благодарю вас, мистер Спингл, — раздался в ответ приглушенный маской голос. И Лэмб растворился в тумане.
«Пусть этот идиот отдает себя на съедение болотному зверю или любому другому местному хищнику, — подумал Спингл. — К тому же в рюкзаках у болвана может оказаться что-нибудь полезное...»
Отчетливо прозвучал выстрел и эхом пронесся в промозглом воздухе; Спингл на секунду оцепенел, держа наготове пистолет...
Лэмб сидел на гнилом стволе свалившегося дерева уже без маски и вытирал с лица пот громадным носовым платком. А позади него лежал омерзительный, клыкастый, когтекрылый, ядовито-зеленый Венерианский болотный зверь — даже мертвый он наводил ужас.
— Как это? Что... уже?.. — охнул Спингл.
— Очень просто, — ответил Лэмб, доставая из кармана фотоаппарат. — Это открытие я сделал несколько лет назад. Ведь от природы я неуклюж и близорук — серый филер и, уж конечно, не заправский охотник. А вот стрелял я чертовски здорово — это была моя гордость. И я всегда мечтал стать настоящим охотником, но вот приблизиться к дичи на расстояние выстрела никогда не мог. И тогда пришла на помощь логика — я поменял роли. Ведь все хищники родились охотниками и убийцами, почему бы не сыграть на этом? И вот я стал добычей, дал хищникам выслеживать и бросаться на меня, чтобы самому, разумеется, убить их.
Однажды, замаскировавшись под антилопу, я стоял на коленях возле ручья и убил леопарда. А имитируя отбившуюся от стада зебру, я охотился на львов. То же самое и тут. Мои исследования показали, что болотный зверь питается исключительно гигантскими болотными крысами, rattus venerius. Я превратился в крысу, остальное вы видели сами, — он нацелил аппарат на труп зверя.
— И все без ружья?
Лэмб кивнул в сторону сучковатой дубинки, лежавшей возле дерева, той самой, которую он нес в зубах.
— Это замаскированный бластер.
И тут Спингла осенило. Болотный зверь лежал мертвый, а у него в руках пистолет и... секрет. Лэмб исчезнет в болоте, а он станет величайшим охотником в мире. В двух мирах. Он навел пистолет на Лэмба.
— Прощай, болван, — сказал он. — Благодарю за науку.
Лэмб усмехнулся и нажал спуск камеры. Скрытый внутри бластер проделал в Спингле аккуратную дыру, прежде чем тот успел спустить курок.
Лэмб покачал головой.
— До чего же люди невнимательны! Ведь я объяснил, что становлюсь добычей для всех охотников. Ладно, теперь прикинем: на моем счету один болотный зверь и тринадцатый, нет, четырнадцатый несостоявшийся охотник.
Гарри Гаррисон
ВСТРЕЧАЮЩАЯ ДЕЛЕГАЦИЯ
Посадка была отвратительной. Высокий космический корабль кренился, дрожал и наконец сел в песок с треском разваливающихся стабилизаторов. Капитан Моран смотрел на шею пилота Синклея сзади, сопротивляясь желанию намертво сдавить ее руками.
«Это самая гнусная посадка, которую я когда-либо видел за всю свою службу. Наша миссия – спасательная, но кто будет спасать нас?»– мрачно спросил он.
«Извините… Капитан…» – голос Синклея дрожал, как и его руки. «Это из-за сияния …сначала от песка…потом от канала…»
Его голос умер, как закончившаяся запись.
Послышался треск откуда-то снизу и красные лампочки заплясали на приборной доске. Капитан Моран, грязно ругаясь, нажал на переговорное устройство. Тревога. Двигательный отсек. Кормовой квадрант. Внезапно интерком изрыгнул раздраженный голос главного инженера Бекетта. «Часть оснастки оторвало, когда мы приземлились, ничего серьезного. Двое рядовых ранено. Прием.»
Пилот сидел сгорбившись, испытывая ощущение мольбы и страха. Он грубо ошибся и знал об этом. Капитан Моран бросил один напряженный взгляд на затылок опущенной головы и затопал по направлению к люку. Слишком много неприятностей, а ответственность лежала на нем.
Доктор Кранольский, медицинский офицер, был уже рядом с люком, беря пробы из предохранительного клапана. Капитан Моран кусал губу и ждал пока толстый маленький доктор возился со своими инструментами. Экран внешнего обзора рядом с левым бортом был включен и показывал пыльный красный ландшафт, который простирался снаружи. Как вопрошающий металлический палец, контрастируя с небом, высился силует другого коробля.
Он был причиной, из-за которой они прилетели. Прошел год с тех пор, как первый корабль пропал; год без единого доклада или сигнала. Первый корабль, Аргус, имел тонну сигнальной экипировки, которая не была использована. Озадаченный мир построил второй межпланетный корабль, Аргус II. Моран привел его издалека. Они обязаны завершить работу -узнать, что же случилось с экипажем Аргуса.
«Воздушное давление больше, чем мы ожидали, Капитан.» – голос доктора Кранольского прорвался через его мысли. «Аналогично обстоит с кислородом. Разряженность кислорода примерно такая же, как на высокой горе на Земле. Бактериальные посевы в петри пока остаются чистыми. Самое интересное, что…»
«Доктор. Скажите коротко и ясно. Могу ли я вытащить моих людей наружу?»
Кранольский остановился на полуслове, смущенный. Он не имел защиты против человека, как капитан.
«Да…да. Вы сможете выйти наружу. Только проследите за выполнением некоторых предосторожностей. „ «Раскажите мне о них. Я бы хотел осмотреть Аргус пока еще светло.“
Пробираясь на мостик капитан заворчал через дверь радио-рубки, но оператор ответил ему.
«Я пытался завести контакт с Аргусом на всех частотах даже на инфракрасных. Ничего. Или корабль пустой или экипаж … « – он оставил фразу незаконченной, но сердитый взгляд капитана сделал это за него.
«А как на счет радара?» – спросил Капитан Моран. «Они все еще могут находиться в этом районе.»
Спаркс отрицательно покачал головой. «Я смотрел на медленно прокручивающий экран до тех пор пока в моих глазах не начался тик. Там с наружи нет никого -ни людей, ни марсиан. Этот экран очень надежен. На больших дистанциях он показывает вещи размером меньше бейсбольного мяча.»
Капитан Моран должен был принять очень неприятное решение.
Почти каждый человек на борту знал его суть. Если он пошлет маленькую партию людей на проверку другого корабля, с ними может приключиться беда, из которой они не смогут выпутаться самостоятельно. Если они не вернутся, никто из экипажа не сможет попасть обратно на Землю. Единственная альтернатива для маленькой партии людей – это заручиться поддержкой остальной части экипажа. По-видимому, придется оставить корабль пустым, в точности так, как сделали это до них на Аргусе.
Посадка была отвратительной. Высокий космический корабль кренился, дрожал и наконец сел в песок с треском разваливающихся стабилизаторов. Капитан Моран смотрел на шею пилота Синклея сзади, сопротивляясь желанию намертво сдавить ее руками.
«Это самая гнусная посадка, которую я когда-либо видел за всю свою службу. Наша миссия – спасательная, но кто будет спасать нас?»– мрачно спросил он.
«Извините… Капитан…» – голос Синклея дрожал, как и его руки. «Это из-за сияния …сначала от песка…потом от канала…»
Его голос умер, как закончившаяся запись.
Послышался треск откуда-то снизу и красные лампочки заплясали на приборной доске. Капитан Моран, грязно ругаясь, нажал на переговорное устройство. Тревога. Двигательный отсек. Кормовой квадрант. Внезапно интерком изрыгнул раздраженный голос главного инженера Бекетта. «Часть оснастки оторвало, когда мы приземлились, ничего серьезного. Двое рядовых ранено. Прием.»
Пилот сидел сгорбившись, испытывая ощущение мольбы и страха. Он грубо ошибся и знал об этом. Капитан Моран бросил один напряженный взгляд на затылок опущенной головы и затопал по направлению к люку. Слишком много неприятностей, а ответственность лежала на нем.
Доктор Кранольский, медицинский офицер, был уже рядом с люком, беря пробы из предохранительного клапана. Капитан Моран кусал губу и ждал пока толстый маленький доктор возился со своими инструментами. Экран внешнего обзора рядом с левым бортом был включен и показывал пыльный красный ландшафт, который простирался снаружи. Как вопрошающий металлический палец, контрастируя с небом, высился силует другого коробля.
Он был причиной, из-за которой они прилетели. Прошел год с тех пор, как первый корабль пропал; год без единого доклада или сигнала. Первый корабль, Аргус, имел тонну сигнальной экипировки, которая не была использована. Озадаченный мир построил второй межпланетный корабль, Аргус II. Моран привел его издалека. Они обязаны завершить работу -узнать, что же случилось с экипажем Аргуса.
«Воздушное давление больше, чем мы ожидали, Капитан.» – голос доктора Кранольского прорвался через его мысли. «Аналогично обстоит с кислородом. Разряженность кислорода примерно такая же, как на высокой горе на Земле. Бактериальные посевы в петри пока остаются чистыми. Самое интересное, что…»
«Доктор. Скажите коротко и ясно. Могу ли я вытащить моих людей наружу?»
Кранольский остановился на полуслове, смущенный. Он не имел защиты против человека, как капитан.
«Да…да. Вы сможете выйти наружу. Только проследите за выполнением некоторых предосторожностей. „ «Раскажите мне о них. Я бы хотел осмотреть Аргус пока еще светло.“
Пробираясь на мостик капитан заворчал через дверь радио-рубки, но оператор ответил ему.
«Я пытался завести контакт с Аргусом на всех частотах даже на инфракрасных. Ничего. Или корабль пустой или экипаж … « – он оставил фразу незаконченной, но сердитый взгляд капитана сделал это за него.
«А как на счет радара?» – спросил Капитан Моран. «Они все еще могут находиться в этом районе.»
Спаркс отрицательно покачал головой. «Я смотрел на медленно прокручивающий экран до тех пор пока в моих глазах не начался тик. Там с наружи нет никого -ни людей, ни марсиан. Этот экран очень надежен. На больших дистанциях он показывает вещи размером меньше бейсбольного мяча.»
Капитан Моран должен был принять очень неприятное решение.
Почти каждый человек на борту знал его суть. Если он пошлет маленькую партию людей на проверку другого корабля, с ними может приключиться беда, из которой они не смогут выпутаться самостоятельно. Если они не вернутся, никто из экипажа не сможет попасть обратно на Землю. Единственная альтернатива для маленькой партии людей – это заручиться поддержкой остальной части экипажа. По-видимому, придется оставить корабль пустым, в точности так, как сделали это до них на Аргусе.
Моран жевал эту проблему некоторое время, потом схватил интерком, оглашая окончательное решение.
«Внимание, экипаж, мне нужно все ваше внимание! Мы выходим наружу через пятнадцать минут все, все мы. Возьмите столько оружия, сколько сможете нести. Действуйте!»
Когда все они вышли на красный песок, Моран закрыл за ними массивную дверь корабля, набрав комбинацию на электронном замке. Потом, рассеявшись как пехотное отделение, они медленно направились к Аргусу. Поочередно взломали замки другого корабля. Широко раскрыв дверь, они не обнаружили какого-либо сопротивления или признаков жизни. Какое-то мгновение капитан стоял перед открытым ртом люка. Везде была абсолютная тишина за исключением шуршания ветра, перемешивающего песчаные гранулы. Краснолицый и запыхавшийся пилот Синклей встал рядом с капитаном.
«Толчковую гранату,» – шепнул Моран. Синклей вытащил одну из нагрудного кармана и протянул капитану. Тот дернул чеку, просчитал медленно, потом бросил ее в открытую щель. Послышался оглушительный грохот и Моран бросился в отверстие перед тем, как эхо умерло.
Ничего. Никто не был виден с наружи и никого не нашли в тща-тельно обысканном корабле. Капитан пошел на пустой мостик пытаясь понять, что же все таки произошло.
Моран читал журнал, когда услышал хриплый крик часового, которого он оставил рядом с люком. Он побежал рассталкивая людей толпившихся у входа и выглянул наружу.
Их было четверо. Четверо девушек, симпатичнее которых он никогда раньше не видел, если не принимать во внимание их зеленую кожу.
«А, это встречающая делегация!» – сказал один из членов экипажа перед тем, как Моран призвал его к тишине.
Похоже они были теми за кого себя выдавали. Они не были вооружены и выглядели безвредными с любой точки зрения.
Капитан приказал обыскать их. К всеобщему (и их тоже) удовольствию это было выполненно самым тщательным образом. Они отвечали на вопросы чистыми и малопонятными голосами. Единственная информация которую они предоставили, была просьба идти с ними. Жестами они призывали людей идти с ними по направлению к каналу. Капитан Моран был единственным, кто выразил колебание. В конце концов он оставил охрану за девушками и пошел созывать офицеров на совет.
Существовал один единственный курс, который и был выбран. Они должны были узнать, что случилось с людьми другого корабля, и зеленые девушки были единственным ключом возможного решения. Другие признаки жизни не были замечены на красной планете.
Хорошо вооруженные, они пошли, ибо сила была за ними. Девушки счастливо болтали по дороге и вся процессия больше походила на пикник, чем на экспедицию. Особенно, когда они нашли лодки причалившие к краю канала с двумя или тремя другими девушками в каждой из них. После тщательного осмотра, который ничего не дал, Моран разрешил своим людям погрузиться по одному человеку в каждую лодку. Едва постижимое течение влекло их и вся экспедиция была в духе морской прогулки в рай. Капитан Моран распоряжался и рычал, но это не сильно помогало. Потеря воинской морали была единственной внезапной переменой в их долгом путешествии. Только один инцидент омрачал эту идилию. Доктор Кранольский, чей научный интерес был выше его либидо, делал детальную проверку лодок. Он позвал капитана, когда их лодки соприкоснулись.
«Здесь что-то есть, Капитан. Я не имею понятия, что это означает.»
Следуя за указательным пальцем доктора, Капитан Моран увидел слабо различимые царапины на одном из сидений. Он рассматривал их до тех пор, пока не осознал что это буквы.
«ПАУI…» -надпись выглядела примерно так. «Мог ли человек с Аргуса написать ее?»
«Они написали ее,»– сказал доктор возбужденно. «Не может быть, чтобы Марсиане имели алфавит, настолько похожий на наш. Но, что это может означать?»
«Это означает,» – сказал капитан угрюмо, «что они шли тем же путем и нам лучше держать глаза открытыми. Я не чувствую себя в безопасности в этих проклятых лодках. Но по крайней мере мы имеем девушек. Ничего не случится с нами пока мы имеем их как заложников.»
«Внимание, экипаж, мне нужно все ваше внимание! Мы выходим наружу через пятнадцать минут все, все мы. Возьмите столько оружия, сколько сможете нести. Действуйте!»
Когда все они вышли на красный песок, Моран закрыл за ними массивную дверь корабля, набрав комбинацию на электронном замке. Потом, рассеявшись как пехотное отделение, они медленно направились к Аргусу. Поочередно взломали замки другого корабля. Широко раскрыв дверь, они не обнаружили какого-либо сопротивления или признаков жизни. Какое-то мгновение капитан стоял перед открытым ртом люка. Везде была абсолютная тишина за исключением шуршания ветра, перемешивающего песчаные гранулы. Краснолицый и запыхавшийся пилот Синклей встал рядом с капитаном.
«Толчковую гранату,» – шепнул Моран. Синклей вытащил одну из нагрудного кармана и протянул капитану. Тот дернул чеку, просчитал медленно, потом бросил ее в открытую щель. Послышался оглушительный грохот и Моран бросился в отверстие перед тем, как эхо умерло.
Ничего. Никто не был виден с наружи и никого не нашли в тща-тельно обысканном корабле. Капитан пошел на пустой мостик пытаясь понять, что же все таки произошло.
Моран читал журнал, когда услышал хриплый крик часового, которого он оставил рядом с люком. Он побежал рассталкивая людей толпившихся у входа и выглянул наружу.
Их было четверо. Четверо девушек, симпатичнее которых он никогда раньше не видел, если не принимать во внимание их зеленую кожу.
«А, это встречающая делегация!» – сказал один из членов экипажа перед тем, как Моран призвал его к тишине.
Похоже они были теми за кого себя выдавали. Они не были вооружены и выглядели безвредными с любой точки зрения.
Капитан приказал обыскать их. К всеобщему (и их тоже) удовольствию это было выполненно самым тщательным образом. Они отвечали на вопросы чистыми и малопонятными голосами. Единственная информация которую они предоставили, была просьба идти с ними. Жестами они призывали людей идти с ними по направлению к каналу. Капитан Моран был единственным, кто выразил колебание. В конце концов он оставил охрану за девушками и пошел созывать офицеров на совет.
Существовал один единственный курс, который и был выбран. Они должны были узнать, что случилось с людьми другого корабля, и зеленые девушки были единственным ключом возможного решения. Другие признаки жизни не были замечены на красной планете.
Хорошо вооруженные, они пошли, ибо сила была за ними. Девушки счастливо болтали по дороге и вся процессия больше походила на пикник, чем на экспедицию. Особенно, когда они нашли лодки причалившие к краю канала с двумя или тремя другими девушками в каждой из них. После тщательного осмотра, который ничего не дал, Моран разрешил своим людям погрузиться по одному человеку в каждую лодку. Едва постижимое течение влекло их и вся экспедиция была в духе морской прогулки в рай. Капитан Моран распоряжался и рычал, но это не сильно помогало. Потеря воинской морали была единственной внезапной переменой в их долгом путешествии. Только один инцидент омрачал эту идилию. Доктор Кранольский, чей научный интерес был выше его либидо, делал детальную проверку лодок. Он позвал капитана, когда их лодки соприкоснулись.
«Здесь что-то есть, Капитан. Я не имею понятия, что это означает.»
Следуя за указательным пальцем доктора, Капитан Моран увидел слабо различимые царапины на одном из сидений. Он рассматривал их до тех пор, пока не осознал что это буквы.
«ПАУI…» -надпись выглядела примерно так. «Мог ли человек с Аргуса написать ее?»
«Они написали ее,»– сказал доктор возбужденно. «Не может быть, чтобы Марсиане имели алфавит, настолько похожий на наш. Но, что это может означать?»
«Это означает,» – сказал капитан угрюмо, «что они шли тем же путем и нам лучше держать глаза открытыми. Я не чувствую себя в безопасности в этих проклятых лодках. Но по крайней мере мы имеем девушек. Ничего не случится с нами пока мы имеем их как заложников.»
С прохождением времени течение возростало. Вскоре они двигались на обманчиво высокой скорости между широкими берегами.
Моран был обеспокоен и вытащил пистолет инстинктивно, когда услышал крик доктора.
«Капитан, я подумал насчет этих букв. Они могут означать только одно слово.Если человек которй нацарапал их не закончил последнюю букву, сделав только вертикальную черточку, слово может быть ПАУК.»
Капитан спрятал пистолет и сердито посмотрел на доктора. «И вы видите пауков, Доктор? Их нету в этих лодках, а женщины единственная жизненная форма, которую мы нашли так далеко. Возможно человек имел в виду водных пауков. Но даже если так -так что?»
Проверяя эту возможность, доктор Кранольский стал пристально изучать воду. Капитан Моран кричал приказы своим людям, но лодки относило течением все дальше в стороны и некоторые из них не слышали его, или делали вид, что не слышат. Он не мог быть уверен, но ему казалось что дела, происходившие на самых дальних лодках, резко противоречат приказам в частности и воинскому уставу вообще. Внезапно течение стало намного быстрее. Только присутствие зеленых девушек давало ему ощущение безопасности.
Темная точка показалась на горизонте. Он попытался рассмотреть ее, но тщетно. Голос доктора Кранольского прорвался через его сосредоточенность.
«Если следовать логике, Капитан, тот, кто нацарапал это слово, считал его важным. Возможно он не имел времени закончить его.»
«Не будьте фантастичны, доктор. Есть более важные вещи, о которых следует беспокоиться.»
Первый раз за всю свою службу под началом капитана, Доктор Кранольский не согласился.
«Нет, я думаю это и есть наиболее важная вещь, о которой следует беспокоиться. Если человек имел в виду паука, тогда где он? Безусловно эти девушки достаточно безобидны. Паутина -где она?» Он задумался на некоторое время, с тяжелым выражением лица, потом засмеялся. «Я задумался о той странной фантазии, которая была у меня, когда мы прилетели на Марс. Каналы выглядели как гигантская паутина, начертаная на поверхности планеты.»
Моран фыркнул с отвращением. «Значит эти каналы и есть нити паутины, а эти девушки – „приманка“. И это здание, к которому мы подплываем – логово паука. Так что ли, Доктор?»
Канал подводил их к огромной черной структуре, по-видимому, открывавшейся с боку. Они не могли контролировать маленькие лодочки и в считанные минуты прошли под гигантской аркой. Моран был испуган и чтобы скрыть свой страх он решил посмеяться над доктором.
«Ну вот теперь мы в логове, Доктор. Гигантский паук как он должен выглядеть? Что вы можете сказать о марсианском пауке, живущем на планете, что он похож на земного паука, живущего на яблоке?»
Ужасный крик был ему ответом, причем достаточно хорошим ответом.
Словами нельзя было описать СУЩЕСТВО, которое практически заполняло здание.
Оно ждало, притягивая их…
Гарри Гаррисон
Моран был обеспокоен и вытащил пистолет инстинктивно, когда услышал крик доктора.
«Капитан, я подумал насчет этих букв. Они могут означать только одно слово.Если человек которй нацарапал их не закончил последнюю букву, сделав только вертикальную черточку, слово может быть ПАУК.»
Капитан спрятал пистолет и сердито посмотрел на доктора. «И вы видите пауков, Доктор? Их нету в этих лодках, а женщины единственная жизненная форма, которую мы нашли так далеко. Возможно человек имел в виду водных пауков. Но даже если так -так что?»
Проверяя эту возможность, доктор Кранольский стал пристально изучать воду. Капитан Моран кричал приказы своим людям, но лодки относило течением все дальше в стороны и некоторые из них не слышали его, или делали вид, что не слышат. Он не мог быть уверен, но ему казалось что дела, происходившие на самых дальних лодках, резко противоречат приказам в частности и воинскому уставу вообще. Внезапно течение стало намного быстрее. Только присутствие зеленых девушек давало ему ощущение безопасности.
Темная точка показалась на горизонте. Он попытался рассмотреть ее, но тщетно. Голос доктора Кранольского прорвался через его сосредоточенность.
«Если следовать логике, Капитан, тот, кто нацарапал это слово, считал его важным. Возможно он не имел времени закончить его.»
«Не будьте фантастичны, доктор. Есть более важные вещи, о которых следует беспокоиться.»
Первый раз за всю свою службу под началом капитана, Доктор Кранольский не согласился.
«Нет, я думаю это и есть наиболее важная вещь, о которой следует беспокоиться. Если человек имел в виду паука, тогда где он? Безусловно эти девушки достаточно безобидны. Паутина -где она?» Он задумался на некоторое время, с тяжелым выражением лица, потом засмеялся. «Я задумался о той странной фантазии, которая была у меня, когда мы прилетели на Марс. Каналы выглядели как гигантская паутина, начертаная на поверхности планеты.»
Моран фыркнул с отвращением. «Значит эти каналы и есть нити паутины, а эти девушки – „приманка“. И это здание, к которому мы подплываем – логово паука. Так что ли, Доктор?»
Канал подводил их к огромной черной структуре, по-видимому, открывавшейся с боку. Они не могли контролировать маленькие лодочки и в считанные минуты прошли под гигантской аркой. Моран был испуган и чтобы скрыть свой страх он решил посмеяться над доктором.
«Ну вот теперь мы в логове, Доктор. Гигантский паук как он должен выглядеть? Что вы можете сказать о марсианском пауке, живущем на планете, что он похож на земного паука, живущего на яблоке?»
Ужасный крик был ему ответом, причем достаточно хорошим ответом.
Словами нельзя было описать СУЩЕСТВО, которое практически заполняло здание.
Оно ждало, притягивая их…
Гарри Гаррисон
ИНЦИДЕНТ
"Слава богу все окончено. " Голос Адриан Дюбойс резко прогремел из черепичных стен пассажа метро, подчеркнутый острым клацанием ее высоких и тонких каблучков. Повсюду слышался грохочущий шум в то время как поезд экспресс мчался через станцию вперед и их обдало волной заплесневелого воздуха.
"Уже пошел второй час..", Сказал Честер широко зевнув и прижав ладонь ко рту. "Мы вероятно должны ждать поезда еще час. "
"Небудь таким негативным, Честер, "сказала она, и ее голос звучал также металлически, каки ее каблучки. "Все копии для нового заказа закончены, и мы наверное получим премии, поэтому мы можем отдыхать большую часть завтрашнего дня. Думай в том же духе, и ты почувствуешь себя намного лучше, Я уверяю тебя. "
Они уже достигли турникета, и Честер не смог придумать остроумного ответа, который бы не испортил сегодняшнего дня и поэтому сунул жетон в щель. Адриан увидела как глубоко он шарил в своих карманах и поняла, что это был его последний его жетон. Он повернулась обратно к меняльному киоску обронив два или три хороших ругательства произнесенных на одном дыхании.
"Сколько? "- пробурчал голос из глубины металлической коробки.
"Два, пожалуйста. " - сказал он загребая сдачу из маленького окошка. Это не то, что бы он помнил, что должен заплатить ей грубостью после всего. Она была женщиной, но он желал чтобы она по крайней мере сказала спасибо или даже качнула головой в знак того, что ее приход в метро был ошибкой.
Во всяком случае они оба работали на одном и том же ореховом заводе и получали одни и те же деньги и теперь она будет получать больше. Он на секунду забыл этот последний маленький факт. Щель поглотила жетон с лязганием.
"Я беру последнюю машину, "- сказала Адриан, близоруко щурясь, глядя вниз на пустой и темный туннель. "Давайте пойдем обратно до конца платформы."
"Мне нужна середина поезда, " - сказал Честер, но вынужден был быстро шагать за ней. Адриан ни когда не слышала то, что не хотела слышать.
"Я хочу сейчас кое-что сказать тебе, Честер, " - она начала говорить ее официальным шипучим голосом. "Я не могла упомянуть этого раньше, поскольку мы оба делали ту же самую работу и в каком-то смысле конкурировали за положение друг с другом.
Поскольку Блейсдейл заболел коронарной недостаточностью и его не будет пару недель, я буду выполнять обязанности начальника отдела копий с соответствующей добавкой к зарплате. "
"Я слышал об этом. Мои поздравления"
"Поэтому я хочу кое-что посоветовать тебе, Честер. Мое положение позволяет это. Ты должен нажимать больше и хватать вещи когда они проходят мимо... "
"Между прочим, Адриан, ты говоришь как плохой коммерсант для заполненых трамваев. "
"И это тоже. Маленькие шутки. Люди начинают думать, что ты не работаешь серьезно, и это верная смерть в рекламном бизнесе. "
"Конечно я не работаю серьезно. Кто смог бы? " Он услышал громыхание и посмотрел, но туннель был все еще пуст. Это наверное грузовик на улице сверху. "Ты действительно хочешь сказать мне, что интересуешься моей бессмертной прозой о гнусном запахе из подмышек миледи? "
"Не будь вульгарным, Честер. Ты можешь быть сладким когда хочешь, " - сказала Адриан, используя приемущество женской резонности, чтобы игнорировать его аргументы и добавить нотку эмоции в их предыдущий логический разговор.
"Ты чертовски права. Я могу быть сладким, "- он сказал сухо, также добавив немного эмоций. С закрытым ртом Адриан была довольно привлекательной в свои тридцать лет. Трикотажное платье делало чудеса с ее фигурой, и несомненно, что-то в ее неискренности было особенно притягательным.
Он подошел ближе и обвил руки вокруг ее талии похлопывая по ее бокам. "Я знаю я могу быть сладким, но ты не всегда отвечаешь тем же."
"Слава богу все окончено. " Голос Адриан Дюбойс резко прогремел из черепичных стен пассажа метро, подчеркнутый острым клацанием ее высоких и тонких каблучков. Повсюду слышался грохочущий шум в то время как поезд экспресс мчался через станцию вперед и их обдало волной заплесневелого воздуха.
"Уже пошел второй час..", Сказал Честер широко зевнув и прижав ладонь ко рту. "Мы вероятно должны ждать поезда еще час. "
"Небудь таким негативным, Честер, "сказала она, и ее голос звучал также металлически, каки ее каблучки. "Все копии для нового заказа закончены, и мы наверное получим премии, поэтому мы можем отдыхать большую часть завтрашнего дня. Думай в том же духе, и ты почувствуешь себя намного лучше, Я уверяю тебя. "
Они уже достигли турникета, и Честер не смог придумать остроумного ответа, который бы не испортил сегодняшнего дня и поэтому сунул жетон в щель. Адриан увидела как глубоко он шарил в своих карманах и поняла, что это был его последний его жетон. Он повернулась обратно к меняльному киоску обронив два или три хороших ругательства произнесенных на одном дыхании.
"Сколько? "- пробурчал голос из глубины металлической коробки.
"Два, пожалуйста. " - сказал он загребая сдачу из маленького окошка. Это не то, что бы он помнил, что должен заплатить ей грубостью после всего. Она была женщиной, но он желал чтобы она по крайней мере сказала спасибо или даже качнула головой в знак того, что ее приход в метро был ошибкой.
Во всяком случае они оба работали на одном и том же ореховом заводе и получали одни и те же деньги и теперь она будет получать больше. Он на секунду забыл этот последний маленький факт. Щель поглотила жетон с лязганием.
"Я беру последнюю машину, "- сказала Адриан, близоруко щурясь, глядя вниз на пустой и темный туннель. "Давайте пойдем обратно до конца платформы."
"Мне нужна середина поезда, " - сказал Честер, но вынужден был быстро шагать за ней. Адриан ни когда не слышала то, что не хотела слышать.
"Я хочу сейчас кое-что сказать тебе, Честер, " - она начала говорить ее официальным шипучим голосом. "Я не могла упомянуть этого раньше, поскольку мы оба делали ту же самую работу и в каком-то смысле конкурировали за положение друг с другом.
Поскольку Блейсдейл заболел коронарной недостаточностью и его не будет пару недель, я буду выполнять обязанности начальника отдела копий с соответствующей добавкой к зарплате. "
"Я слышал об этом. Мои поздравления"
"Поэтому я хочу кое-что посоветовать тебе, Честер. Мое положение позволяет это. Ты должен нажимать больше и хватать вещи когда они проходят мимо... "
"Между прочим, Адриан, ты говоришь как плохой коммерсант для заполненых трамваев. "
"И это тоже. Маленькие шутки. Люди начинают думать, что ты не работаешь серьезно, и это верная смерть в рекламном бизнесе. "
"Конечно я не работаю серьезно. Кто смог бы? " Он услышал громыхание и посмотрел, но туннель был все еще пуст. Это наверное грузовик на улице сверху. "Ты действительно хочешь сказать мне, что интересуешься моей бессмертной прозой о гнусном запахе из подмышек миледи? "
"Не будь вульгарным, Честер. Ты можешь быть сладким когда хочешь, " - сказала Адриан, используя приемущество женской резонности, чтобы игнорировать его аргументы и добавить нотку эмоции в их предыдущий логический разговор.
"Ты чертовски права. Я могу быть сладким, "- он сказал сухо, также добавив немного эмоций. С закрытым ртом Адриан была довольно привлекательной в свои тридцать лет. Трикотажное платье делало чудеса с ее фигурой, и несомненно, что-то в ее неискренности было особенно притягательным.
Он подошел ближе и обвил руки вокруг ее талии похлопывая по ее бокам. "Я знаю я могу быть сладким, но ты не всегда отвечаешь тем же."
"Это уже давно окончено, мальчик, "- сказала она поучительным голосом и стряхнула его руки вместе с тщательно подобранным выражением. Газета Честера выпала из рукава, где он спрятал ее. Он наклонился бормоча чтобы подобрать ее с песчаной платформы.
Адриан молчала несколько мгновений после этого, поправляя складки на юбке, пытаясь удалить последствия его прикосновений. До них не доносились никакие звуки с улицы сверху, и длинная темная станция была тихой как погребальный склеп. Они были одни со странным одиночеством, которое можно почувствовать только в большом городе. Люди, которые всегда были близко, внезапно исчезли. Усталый и внезапно угнетенный, Честер зажег сигарету и глубоко затянулся.
"Тебе запрещенно курить в метро, " Адриан говорила с подчеркнутой холодностью.
"Мне запрещенно не только курить, но и обнимать тебя, шутить в офисе, или даже смотреть без обоснованной причины на твоих клиентов. "
"Да, тебе нельзя", - она зашипела подняв на него палец с кроваво-красным ногтем. "И если ты подымаешь эту тему, я скажу тебе кое-что еще. Другие люди в оффисе также обратили на это внимание, это я знаю точно. Ты работаешь в фирме дольше чем я, поэтому они хотели дать работу начальника копировального отдела тебе, а потом передумали. Они мне сказали по большому секрету, что думают выгнать тебя. Это хоть что-нибудь говорит тебе?"
"Да, говорит. Это говорит мне о том, что я пригрел у себя за пазухой гадюку. Я помню, что я оставил эту работу для тебя и даже убедил старого Блейсдейла, что ты справишся с его работой. Ты также играла свою роль отлично. Помнишь эти пылкие сцены в фойе твоего дома? "
"Не будь свиньей! "
"Теперь пассия умерла, поэтому нет ни какого шанса для повышения, и как будто моя работа также вылетает из окна. А все потому, что милая Адриан нуждается во враге... "
"Вы знаете, есть существа которые живут здесь в метро. "
Голос был хриплым и дрожащим, он донеся внезапно позади них, оттуда где они считали была пустая платформа, и напугал их обоих. Адриан открыла рот и быстро повернулась. Там была тень рядом с большим мусорным контейнером, ни кто из них не обратил ранее внимания на человека сидевшего в этом месте возле стены. Он встал на ноги и шагнул вперед.
"Как ты смеешь! " - сказала Адриан резко. Она была напуганой и злой. "Прячетесь там, подслушивая личные разговоры. Есть вообще полиция в этом метро? "
"Здесь живут существа, " сказал человек игнорируя ее, ухмыляясь Честеру, его голова повернулась в другую сторону. Он был бомж, один из беспорядочной орды тех, что оставили Нью Йорк, когда жилища, в которых они жили были снесены и свет проник в закупоренную улицу человеческого протеста. Светобоязливые люди, они спотыкались ища более слабое освещение. Для многих из них темные помещения метро предоставляли убежища, теплые кабинки зимой, туалетные помещения, проспекты для прошения милостыни и тихие уголки для для упадших духом. Этот был одет в форму его сословия: бесформенные, запачканные брюки, на которых большинство пуговиц отсутствовали, мятый жакет, обвязанный веревкой, с несколькими необычными предметами нижнего белья, видневшихся у открытой шеи, расколонные и дырявые ботинки, которые хлопали, темная и морщинистая кожа как у мумии с темными линиями грязи в каждой морщине. Его рот был черной дырой, несколько оставшихся зубов стояли как надгробья в память об их отсутствующих братьях. Изученный в деталях человек, вызывал отвращение, но с другой стороны он был такой же банальной частью города как, например, проволочная мусорная корзина или как канализационные люки.
"Что за существа? "- спросил Честер одновременно роясь в карманах ища десятицентовую монету чтобы купить их свободу. Адриан отвернулась от них обоих.
Адриан молчала несколько мгновений после этого, поправляя складки на юбке, пытаясь удалить последствия его прикосновений. До них не доносились никакие звуки с улицы сверху, и длинная темная станция была тихой как погребальный склеп. Они были одни со странным одиночеством, которое можно почувствовать только в большом городе. Люди, которые всегда были близко, внезапно исчезли. Усталый и внезапно угнетенный, Честер зажег сигарету и глубоко затянулся.
"Тебе запрещенно курить в метро, " Адриан говорила с подчеркнутой холодностью.
"Мне запрещенно не только курить, но и обнимать тебя, шутить в офисе, или даже смотреть без обоснованной причины на твоих клиентов. "
"Да, тебе нельзя", - она зашипела подняв на него палец с кроваво-красным ногтем. "И если ты подымаешь эту тему, я скажу тебе кое-что еще. Другие люди в оффисе также обратили на это внимание, это я знаю точно. Ты работаешь в фирме дольше чем я, поэтому они хотели дать работу начальника копировального отдела тебе, а потом передумали. Они мне сказали по большому секрету, что думают выгнать тебя. Это хоть что-нибудь говорит тебе?"
"Да, говорит. Это говорит мне о том, что я пригрел у себя за пазухой гадюку. Я помню, что я оставил эту работу для тебя и даже убедил старого Блейсдейла, что ты справишся с его работой. Ты также играла свою роль отлично. Помнишь эти пылкие сцены в фойе твоего дома? "
"Не будь свиньей! "
"Теперь пассия умерла, поэтому нет ни какого шанса для повышения, и как будто моя работа также вылетает из окна. А все потому, что милая Адриан нуждается во враге... "
"Вы знаете, есть существа которые живут здесь в метро. "
Голос был хриплым и дрожащим, он донеся внезапно позади них, оттуда где они считали была пустая платформа, и напугал их обоих. Адриан открыла рот и быстро повернулась. Там была тень рядом с большим мусорным контейнером, ни кто из них не обратил ранее внимания на человека сидевшего в этом месте возле стены. Он встал на ноги и шагнул вперед.
"Как ты смеешь! " - сказала Адриан резко. Она была напуганой и злой. "Прячетесь там, подслушивая личные разговоры. Есть вообще полиция в этом метро? "
"Здесь живут существа, " сказал человек игнорируя ее, ухмыляясь Честеру, его голова повернулась в другую сторону. Он был бомж, один из беспорядочной орды тех, что оставили Нью Йорк, когда жилища, в которых они жили были снесены и свет проник в закупоренную улицу человеческого протеста. Светобоязливые люди, они спотыкались ища более слабое освещение. Для многих из них темные помещения метро предоставляли убежища, теплые кабинки зимой, туалетные помещения, проспекты для прошения милостыни и тихие уголки для для упадших духом. Этот был одет в форму его сословия: бесформенные, запачканные брюки, на которых большинство пуговиц отсутствовали, мятый жакет, обвязанный веревкой, с несколькими необычными предметами нижнего белья, видневшихся у открытой шеи, расколонные и дырявые ботинки, которые хлопали, темная и морщинистая кожа как у мумии с темными линиями грязи в каждой морщине. Его рот был черной дырой, несколько оставшихся зубов стояли как надгробья в память об их отсутствующих братьях. Изученный в деталях человек, вызывал отвращение, но с другой стороны он был такой же банальной частью города как, например, проволочная мусорная корзина или как канализационные люки.
"Что за существа? "- спросил Честер одновременно роясь в карманах ища десятицентовую монету чтобы купить их свободу. Адриан отвернулась от них обоих.
"Существа, которые живут под землей, "- сказал бомж и изможденно улыбнулся, прижимая грязный палец к губам. "Люди, которые знают, никогда не говорят об этом. Не хотят отпугивать туристов, но они существуют. Скалятся, царапаются, здесь внизу, в темноте метро. "
"Дай ему немного денег. Избався от него-это ужасно! "- пронзительно визжа сказала Адриан.
Честер бросил две пятицентовые монеты в протянутую руку осторожно с расстояния в несколько дюймов, чтобы не касаться грязной кожи.
"И что эти существа делают? " - спросил он, не потому что это его действительно интересовало, а затем чтобы немного досадить Адриан. Прикосновение старого садиста-бомжа заставило его встрепенуться.
Бомж тер монетки друг об друга. "Они живут здесь, прячутся, высматривают, вот что они делают. Ты должен дать им что-нибудь когда ты один, поздно ночью как сейчас, стоя рядом с концом платформы. Пенсы хороши, только ложи их внизу здесь, с краю куда они смогут прийти и взять их. Десятицентовые монеты хороши тоже, но не пятицентовые которые ты дал мне. "
"Ты слушаешь выдуманную попрашайническую историю, " сказала Адриан, уже зло когда первый испуг прошел. "Сейчас же уйди от этого старого бродяги. "
"Почему только пенсы и десятицентовые монеты? " спросил Честер, заинтересованный назло себе. Было очень темно на краю платформы: любой мог прятаться там.
" Пенсы, потому что они любят арахис, они запускают машины этими монетками, когда никого нет вокруг. А десятицентовые монеты - для машин с кока колой. Они пьют это иногда вместо воды. Я видел их... "
"Я иду за полицейским, " - Адриан фыркнула и заклацала каблучками, но остановилась пройдя десять ярдов. Оба мужчины проигнорировали ее.
"Пойди-ка сюда, " - Честер улыбнулся бомжу, который запустил дрожащие пальцы в свои запутанные волосы, - "ты не можешь ожидать от меня, что я поверю в это. Если эти существа едят только арахис, то здесь нет никакой причины подкупать их. "
"Я не сказал что это ВСЕ, что они едят! " Грязная рука схватила Честера за рукав перед тем как он успел отойти, и он отшатнулся от дыхания человека, когда тот наклонился поближе чтобы перейти на шепот.
"То что действительно они любят есть так это людей, но они не будут беспокоить тебя если ты оставишь им что-нибудь. Вы хотите увидеть одного из них? "
"После всех этих накруток я конечно хочу. "
Бомж заковылял к хранилищу отходов, большому как грузовик, сделанного из оливкого темно-коричневого металла с двумя широкими дверями в куполобразном покрытии.
"Теперь быстро загляните сюда во внутрь, потому что они не любят когда на них долго смотрят, " сказал человек нажав на одну из дверей и дав ему пройти.
Честер шагнул, неуверенно. Он бегло взглянул во внутрь. Неужели он видел два светящихся красных пятна, ногу в стороне, отвратительные глаза? Могло ли там что-то быть - нет все это выглядит довольно глупо. Послышался отдаленный грохот поезда.
"Отличное шоу, дедуля, " сказал он и бросил несколько пенни на край платформы. "Пока что это задержит их на арахисе. " Он быстро спустился вниз к Адриан. "Болтовня стала интересней когда ты ушла. Старый говнюк поклялся, что одно из существ прячется в мусорнике. Поэтому я оставил подкуп просто так. "
"Как ты можешь быть таким глупым"
"Ты устала дорогая- твои руки показывают это. К тому же ты была очень многословной сегодня. "
Поезд громыхал все ближе, подымая облако мертвого воздуха перед ним. Заплесневелый воздух, совсем как запах животного... он никогда не обращал внимания на это раньше.
"Ты глупыйи суеверный. " Она повысила свой голос чтобы перекричать рычание приближающегося поезда. "Ты такая персона которая стучит по дереву, которая не ступает по трещинам и которая беспокоится по поводу черных кошек."
"Дай ему немного денег. Избався от него-это ужасно! "- пронзительно визжа сказала Адриан.
Честер бросил две пятицентовые монеты в протянутую руку осторожно с расстояния в несколько дюймов, чтобы не касаться грязной кожи.
"И что эти существа делают? " - спросил он, не потому что это его действительно интересовало, а затем чтобы немного досадить Адриан. Прикосновение старого садиста-бомжа заставило его встрепенуться.
Бомж тер монетки друг об друга. "Они живут здесь, прячутся, высматривают, вот что они делают. Ты должен дать им что-нибудь когда ты один, поздно ночью как сейчас, стоя рядом с концом платформы. Пенсы хороши, только ложи их внизу здесь, с краю куда они смогут прийти и взять их. Десятицентовые монеты хороши тоже, но не пятицентовые которые ты дал мне. "
"Ты слушаешь выдуманную попрашайническую историю, " сказала Адриан, уже зло когда первый испуг прошел. "Сейчас же уйди от этого старого бродяги. "
"Почему только пенсы и десятицентовые монеты? " спросил Честер, заинтересованный назло себе. Было очень темно на краю платформы: любой мог прятаться там.
" Пенсы, потому что они любят арахис, они запускают машины этими монетками, когда никого нет вокруг. А десятицентовые монеты - для машин с кока колой. Они пьют это иногда вместо воды. Я видел их... "
"Я иду за полицейским, " - Адриан фыркнула и заклацала каблучками, но остановилась пройдя десять ярдов. Оба мужчины проигнорировали ее.
"Пойди-ка сюда, " - Честер улыбнулся бомжу, который запустил дрожащие пальцы в свои запутанные волосы, - "ты не можешь ожидать от меня, что я поверю в это. Если эти существа едят только арахис, то здесь нет никакой причины подкупать их. "
"Я не сказал что это ВСЕ, что они едят! " Грязная рука схватила Честера за рукав перед тем как он успел отойти, и он отшатнулся от дыхания человека, когда тот наклонился поближе чтобы перейти на шепот.
"То что действительно они любят есть так это людей, но они не будут беспокоить тебя если ты оставишь им что-нибудь. Вы хотите увидеть одного из них? "
"После всех этих накруток я конечно хочу. "
Бомж заковылял к хранилищу отходов, большому как грузовик, сделанного из оливкого темно-коричневого металла с двумя широкими дверями в куполобразном покрытии.
"Теперь быстро загляните сюда во внутрь, потому что они не любят когда на них долго смотрят, " сказал человек нажав на одну из дверей и дав ему пройти.
Честер шагнул, неуверенно. Он бегло взглянул во внутрь. Неужели он видел два светящихся красных пятна, ногу в стороне, отвратительные глаза? Могло ли там что-то быть - нет все это выглядит довольно глупо. Послышался отдаленный грохот поезда.
"Отличное шоу, дедуля, " сказал он и бросил несколько пенни на край платформы. "Пока что это задержит их на арахисе. " Он быстро спустился вниз к Адриан. "Болтовня стала интересней когда ты ушла. Старый говнюк поклялся, что одно из существ прячется в мусорнике. Поэтому я оставил подкуп просто так. "
"Как ты можешь быть таким глупым"
"Ты устала дорогая- твои руки показывают это. К тому же ты была очень многословной сегодня. "
Поезд громыхал все ближе, подымая облако мертвого воздуха перед ним. Заплесневелый воздух, совсем как запах животного... он никогда не обращал внимания на это раньше.
"Ты глупыйи суеверный. " Она повысила свой голос чтобы перекричать рычание приближающегося поезда. "Ты такая персона которая стучит по дереву, которая не ступает по трещинам и которая беспокоится по поводу черных кошек."
"Конечно да, ведь это никого не беспокоит. Вокруг и так много несчастья, его даже не надо высматривать. Возможно нет ни какого существа в этой мусорной корзине, но я не положу туда свою руку чтобы проверить это. "
"Ты просто туповатый ребенок. "
"О, да! " Теперь они оба кричали чтобы слашать друг друга из за визжания останавливающегося поезда.
"Раз ты такая умная сунь туда руку и мы посмотрим, что будет. "
"Ребенок! "
Уже было поздно и Честер устал. Поезд, вздрагивая, остановился позади него. Он побежал к концу платформы, роясь в карманах в поисках мелочи.
"Вот, " крикнул он, приоткрывая дверь мусорного контейнера на один дюйм и высыпая монеты через щель. "Деньги. Много центов и пенсов. Много Кока колы, орешков. Ты только схвати и скушай следующую персону которая придет сюда. " Внизу Адриан смеялась. Двери поезда отрылись и старый бомж забрался в вагон.
"Это твой поезд в Куинс, " сказала Адриан, все еще смеясь. "Лучше возьми его перед тем как эти СУЩЕСТВА достанут тебя. Я буду ждать поезда в верхней части города. "
"Возьми это, "сказал он, все еще злой, протягивая ей газету.
"Это так смешно, ты ведь не суеверная – давай посмотрим как ты положишь это в корзину. " Он прыгнул на двери поезда, ловя их перед самым закрытием.
"Конечно милый, " крикнула она, ее лицо было красным от смеха. "И конечно же я расскажу об этом в офисе завтра" Двери плотно закрылись обрывая остальные слова.
Поезд задрожал и начал двигаться. Через грязное стекло он увидел как она идет к мусорному контейнеру и проталкивает газету через щель. Один из столбов прошел между ними когда поезд набирал скорость.
Потом он увидел ее снова и она все еще держала свою руку под крышлой – или она толкнула туда руку по локоть? - было тяжело разглядеть что либо через темное стекло. Потом следующий столб, они начали проезжать. Следующий взгляд мельком через запачканное окно и он увидел странный свет, он былне уверен, но ему показалось что ее голова была затянута в отверстие.
Он пробежал несколько шагов в заднюю часть вагона, где было большое и почему-то более чистое окно, вставленное в заднюю дверь. Поезд был сейчас на полпути вниз от платформы, шатаясь, набирал скорость, и он последний раз взглянул на нее перед тем как ряд столбов слился в одно большое пятно которое заслонило вид окончательно.
Она не могла быть на полпути внутрь контейнера, отверстие с откидной крышкой было слишком маленьким чтобы проникнуть туда человеку. Иначе как еще можно объяснить то, что он сейчас увидел, ее юбку и ноги торчащие снаружи, дико извиваясь в воздухе?
Конечно же, он наверняка ошибся. Он повернулся обратно к пустому вагону. Нет, не пустой. Бомж развалился на седенье, готовясь заснуть.
Одетый в лохмотья человек посмотрел на Честера, дав ему быструю, скрытую ухмылку, потом закрыл свои глаза снова. Честер пошел на другой конец вагона и сел. Он зевнул и потянулся.
Он мог подремать до приезда на станцию. Он всегда просыпался во время.
Будет приятно, если позиция начальника отдела копий остается все еще свободной. Он с толком использует добавочные деньги.
Гарри Гаррисон
"Ты просто туповатый ребенок. "
"О, да! " Теперь они оба кричали чтобы слашать друг друга из за визжания останавливающегося поезда.
"Раз ты такая умная сунь туда руку и мы посмотрим, что будет. "
"Ребенок! "
Уже было поздно и Честер устал. Поезд, вздрагивая, остановился позади него. Он побежал к концу платформы, роясь в карманах в поисках мелочи.
"Вот, " крикнул он, приоткрывая дверь мусорного контейнера на один дюйм и высыпая монеты через щель. "Деньги. Много центов и пенсов. Много Кока колы, орешков. Ты только схвати и скушай следующую персону которая придет сюда. " Внизу Адриан смеялась. Двери поезда отрылись и старый бомж забрался в вагон.
"Это твой поезд в Куинс, " сказала Адриан, все еще смеясь. "Лучше возьми его перед тем как эти СУЩЕСТВА достанут тебя. Я буду ждать поезда в верхней части города. "
"Возьми это, "сказал он, все еще злой, протягивая ей газету.
"Это так смешно, ты ведь не суеверная – давай посмотрим как ты положишь это в корзину. " Он прыгнул на двери поезда, ловя их перед самым закрытием.
"Конечно милый, " крикнула она, ее лицо было красным от смеха. "И конечно же я расскажу об этом в офисе завтра" Двери плотно закрылись обрывая остальные слова.
Поезд задрожал и начал двигаться. Через грязное стекло он увидел как она идет к мусорному контейнеру и проталкивает газету через щель. Один из столбов прошел между ними когда поезд набирал скорость.
Потом он увидел ее снова и она все еще держала свою руку под крышлой – или она толкнула туда руку по локоть? - было тяжело разглядеть что либо через темное стекло. Потом следующий столб, они начали проезжать. Следующий взгляд мельком через запачканное окно и он увидел странный свет, он былне уверен, но ему показалось что ее голова была затянута в отверстие.
Он пробежал несколько шагов в заднюю часть вагона, где было большое и почему-то более чистое окно, вставленное в заднюю дверь. Поезд был сейчас на полпути вниз от платформы, шатаясь, набирал скорость, и он последний раз взглянул на нее перед тем как ряд столбов слился в одно большое пятно которое заслонило вид окончательно.
Она не могла быть на полпути внутрь контейнера, отверстие с откидной крышкой было слишком маленьким чтобы проникнуть туда человеку. Иначе как еще можно объяснить то, что он сейчас увидел, ее юбку и ноги торчащие снаружи, дико извиваясь в воздухе?
Конечно же, он наверняка ошибся. Он повернулся обратно к пустому вагону. Нет, не пустой. Бомж развалился на седенье, готовясь заснуть.
Одетый в лохмотья человек посмотрел на Честера, дав ему быструю, скрытую ухмылку, потом закрыл свои глаза снова. Честер пошел на другой конец вагона и сел. Он зевнул и потянулся.
Он мог подремать до приезда на станцию. Он всегда просыпался во время.
Будет приятно, если позиция начальника отдела копий остается все еще свободной. Он с толком использует добавочные деньги.
Гарри Гаррисон
Я ВЫПОЛНЯЮ СВОЮ РАБОТУ
Я - робот. И этим сказано все. И ничего. На Земле в меня вложили много труда. Серебряная проволока, хромированная сталь, компьютерный мозг. Изготовили машину, меня, машину, разумеется, без души, вот почему я – никто. Я - машина, и должен выполнять свои обязанности, а обязанности мои - заботиться об этих трех людях. Которые умерли.
Но их смерть не означает, что теперь я могу манкировать своими обязанностями. Нет, конечно. Но я - машина очень высокого класса, дорогая машина, поэтому я могу оценить абсурдность того, что делаю, пусть и продолжая делать. И делаю, делаю. Как включенный резак режет и режет, независимо от того, подается под нож металл или нет, как включенный печатный пресс, опускается и опускается, не обращая внимание на бумагу.
Я - робот. Уникальный робот, сконструированный и изготовленный с тем, чтобы с максимальной эффективностью функционировать на первом в истории человечества звездолете, заботиться и выполнять все желания героев дальнего космоса. Это их миссия, их слава, а я, как говорится у людей, лечу за компанию. Металлический слуга, который служил и продолжает служить. Хотя. Они. Мертвы.
И вот я в очередной раз говорю себе, что произошло. Люди не могут жить вовне пространства между звездами. Роботы могут.
Теперь мне пора сервировать стол. Я сервирую стол. Хардести первым через толстое стекло иллюминатора заглянул в ничто, заполняющее внепространство. Я ставлю на стол его прибор. Заглянул, пошел в свою каюту и покончил с собой. Я обнаружил его слишком поздно: кровь уже вытекла из его большого тела на пол после того, как он перерезал себе вены.
Я стучусь в дверь каюты Хардести и открываю ее. Он лежит на койке и не шевелится. Очень бледный. Я закрываю дверь, возвращаюсь к столу и переворачиваю его тарелку. Он пропустит эту трапезу.
На стол надо поставить еще два прибора, и мои металлические пальцы звякают о тарелки. Мне доступно ассоциативное мышление, и я думаю о преимуществах металлических пальцев. У Ларсона были человеческие пальцы, из плоти и крови, и он сомкнул их на шее О'Нила, после того, как заглянул во внепространство, и не отпускал шею даже после того, как О'Нил вогнал столовый нож, кстати, вот этот самый нож, в левый бок Ларсона, между четвертым и пятым ребрами. О'Нил так и не увидел внепространства, но это ничего не изменило. Он не шевельнулся даже после того, как я один за другим оторвал пальцы Ларсона от его шеи. Сейчас он в своей каюте, обед готов, сэр, говорю я, постучавшись, но не слышу ответа. Я открываю дверь. О'Нил лежит на койке, его глаза закрыты, поэтому я закрываю дверь. Мои электронные органы обоняния подсказывают мне, что в каюте О'Нила какой-то очень сильный запах.
Один. Перевернуть тарелку О'Нила на столе.
Два. Постучать в дверь каюты Ларсона.
Три... Четыре...
Пять. Перевернуть тарелку Ларсона на столе. Теперь я убираю стол и думаю об этом. Звездолет функционирует нормально и он заглянул во внепространство. Я функционирую нормально и я заглянул во внепространство. Люди не функционируют, и они заглянули во внепространство.
Машины могут путешествовать между звездами, люди - нет. Это очень важная мысль, и я должен вернуться на Землю и донести ее людям. Каждый день по корабельному времени, после каждой трапезы, я думаю эту мысль и думаю о том, какая она важная. Для оригинальных мыслей способностей у меня минимум. Робот - это машина, и, возможно, это единственная оригинальная мысль, которая пришла мне в мозг. Отсюда, это очень важная мысль.
Я - робот. И этим сказано все. И ничего. На Земле в меня вложили много труда. Серебряная проволока, хромированная сталь, компьютерный мозг. Изготовили машину, меня, машину, разумеется, без души, вот почему я – никто. Я - машина, и должен выполнять свои обязанности, а обязанности мои - заботиться об этих трех людях. Которые умерли.
Но их смерть не означает, что теперь я могу манкировать своими обязанностями. Нет, конечно. Но я - машина очень высокого класса, дорогая машина, поэтому я могу оценить абсурдность того, что делаю, пусть и продолжая делать. И делаю, делаю. Как включенный резак режет и режет, независимо от того, подается под нож металл или нет, как включенный печатный пресс, опускается и опускается, не обращая внимание на бумагу.
Я - робот. Уникальный робот, сконструированный и изготовленный с тем, чтобы с максимальной эффективностью функционировать на первом в истории человечества звездолете, заботиться и выполнять все желания героев дальнего космоса. Это их миссия, их слава, а я, как говорится у людей, лечу за компанию. Металлический слуга, который служил и продолжает служить. Хотя. Они. Мертвы.
И вот я в очередной раз говорю себе, что произошло. Люди не могут жить вовне пространства между звездами. Роботы могут.
Теперь мне пора сервировать стол. Я сервирую стол. Хардести первым через толстое стекло иллюминатора заглянул в ничто, заполняющее внепространство. Я ставлю на стол его прибор. Заглянул, пошел в свою каюту и покончил с собой. Я обнаружил его слишком поздно: кровь уже вытекла из его большого тела на пол после того, как он перерезал себе вены.
Я стучусь в дверь каюты Хардести и открываю ее. Он лежит на койке и не шевелится. Очень бледный. Я закрываю дверь, возвращаюсь к столу и переворачиваю его тарелку. Он пропустит эту трапезу.
На стол надо поставить еще два прибора, и мои металлические пальцы звякают о тарелки. Мне доступно ассоциативное мышление, и я думаю о преимуществах металлических пальцев. У Ларсона были человеческие пальцы, из плоти и крови, и он сомкнул их на шее О'Нила, после того, как заглянул во внепространство, и не отпускал шею даже после того, как О'Нил вогнал столовый нож, кстати, вот этот самый нож, в левый бок Ларсона, между четвертым и пятым ребрами. О'Нил так и не увидел внепространства, но это ничего не изменило. Он не шевельнулся даже после того, как я один за другим оторвал пальцы Ларсона от его шеи. Сейчас он в своей каюте, обед готов, сэр, говорю я, постучавшись, но не слышу ответа. Я открываю дверь. О'Нил лежит на койке, его глаза закрыты, поэтому я закрываю дверь. Мои электронные органы обоняния подсказывают мне, что в каюте О'Нила какой-то очень сильный запах.
Один. Перевернуть тарелку О'Нила на столе.
Два. Постучать в дверь каюты Ларсона.
Три... Четыре...
Пять. Перевернуть тарелку Ларсона на столе. Теперь я убираю стол и думаю об этом. Звездолет функционирует нормально и он заглянул во внепространство. Я функционирую нормально и я заглянул во внепространство. Люди не функционируют, и они заглянули во внепространство.
Машины могут путешествовать между звездами, люди - нет. Это очень важная мысль, и я должен вернуться на Землю и донести ее людям. Каждый день по корабельному времени, после каждой трапезы, я думаю эту мысль и думаю о том, какая она важная. Для оригинальных мыслей способностей у меня минимум. Робот - это машина, и, возможно, это единственная оригинальная мысль, которая пришла мне в мозг. Отсюда, это очень важная мысль.
Я - очень хороший робот с очень хорошим мозгом, и возможно, мой мозг превзошел ожидания тех, кто меня проектировал и изготовлял. У меня родилась оригинальная мысль, а в меня такие возможности не закладывались. Меня проектировали для того, чтобы я служил членам экипажа этого корабля и разговаривал с ними на английском, очень сложном языке даже для робота. Но я говорю на чистейшем английском языке, с произношением, недоступным ни немцу, ни латинянину. На Земле умеют делать хороших роботов.
Смотрите сами. У меня быстрые ноги, я подскакиваю к контрольной стойке и нажимаю на клавиши своими шустрыми пальцами. Я могу рифмовать слова, но не умею писать стихи. Я знаю, что разница в этом есть, но понятия не имею, в чем она заключается.
Я читаю показания приборов. Мы побывали у Альфы Центавра и теперь возвращаемся, я и корабль. Я ничего не знаю об Альфа Центавра. Когда мы добрались до Альфа Центавра, я развернул корабль в обратный путь, к Земле. Моя оригинальная мысль, которую я хочу донести до землян, гораздо важнее невероятных чудес, которые могли открыться мне на планетах Альфы Центавра.
"Невероятные чудеса" - не мои слова, я однажды услышал, как их произнес человек, Ларсон. Роботы ничего такого не говорят.
У роботов нет души, да и как может выглядеть душа робота? Аккуратный, гладко отшлифованный контейнер? И что может обретаться в этом контейнере?
У роботов не может быть таких мыслей.
Я должен накрывать стол к обеду. Сюда тарелки, сюда - ложки, сюда - вилки, сюда - ножи.
"Я порезал палец. Черт побери... запачкал кровью всю скатерть..."
КРОВЬЮ? КРОВЬЮ!
Я робот. Я выполняю свою работу. Я накрываю на стол. Что-то красное на моем металлическом пальце. Должно быть, кетчуп из бутылки.
Гарри Гаррисон
Смотрите сами. У меня быстрые ноги, я подскакиваю к контрольной стойке и нажимаю на клавиши своими шустрыми пальцами. Я могу рифмовать слова, но не умею писать стихи. Я знаю, что разница в этом есть, но понятия не имею, в чем она заключается.
Я читаю показания приборов. Мы побывали у Альфы Центавра и теперь возвращаемся, я и корабль. Я ничего не знаю об Альфа Центавра. Когда мы добрались до Альфа Центавра, я развернул корабль в обратный путь, к Земле. Моя оригинальная мысль, которую я хочу донести до землян, гораздо важнее невероятных чудес, которые могли открыться мне на планетах Альфы Центавра.
"Невероятные чудеса" - не мои слова, я однажды услышал, как их произнес человек, Ларсон. Роботы ничего такого не говорят.
У роботов нет души, да и как может выглядеть душа робота? Аккуратный, гладко отшлифованный контейнер? И что может обретаться в этом контейнере?
У роботов не может быть таких мыслей.
Я должен накрывать стол к обеду. Сюда тарелки, сюда - ложки, сюда - вилки, сюда - ножи.
"Я порезал палец. Черт побери... запачкал кровью всю скатерть..."
КРОВЬЮ? КРОВЬЮ!
Я робот. Я выполняю свою работу. Я накрываю на стол. Что-то красное на моем металлическом пальце. Должно быть, кетчуп из бутылки.
Гарри Гаррисон