Не будь д-ра Джексона, Гриннел, вероятно, провел бы остаток жизни в своей лаборатории, постепенно поднимаясь по эволюционной лестнице животного царства. Удивительный человек, этот Джексон. Вам, конечно, знакомы некоторые его фильмы. Правда, многие считали его не столько ученым, сколько охотником за славой, а в академических кругах к нему относились с недовернем из-за разносторонности его интересов. Он возглавлял экспедиции в пустыню Гоби и в верховья Амазонки, добрался даже до Антарктиды. Из каждой поездки он привозил рукопись очередного бестселлера и несколько миль отснятой кинопленки «Кодахром». Я утверждаю, несмотря на все возражения, что он действительно внес ценный вклад в науку, хотя вклад этот был в известной мере случайным.
Не знаю, как проведал Джексон о работе Гриннела и как уговорил его сотрудничать. Впрочем, он умел убеждать людей. Вероятно, соблазнил Гриннела перспективой крупных ассигнований – надо сказать, члены правлений прислушивались к его мнению. Так или иначе, но с этого времени Гриннел и его работа были окутаны тайной. Ходили слухи, будто он конструирует новый прибор с учетом всех новейших усовершенствований. Когда его об этом спрашивали, он начинал нервничать, смущался и отделывался общей фразой: «Мы собираемся охотиться на крупную дичь».
На подготовку ушел еще год. Я представляю, что Джексон, который вечно торопился, под конец выходил из себя от нетерпения. Но вот все было готово, и Гриннел исчез со всеми своими ящиками. Куда? Известно было, только общее направление – в Африку.
И за всем этим стоял Джексон. Я думаю, он очень старался избежать преждевременной огласки. Естественно – если принять во внимание фантастический характер экспедиции. Мы жадно ловили малейшие намеки и, как нам казалось, поняли, что Джексон хочет с помощью прибора Гриннела провести совершенно уникальную съемку диких животных в естественной среде. Только потом мы узнали, что он ловко обвел нас вокруг пальца. Впрочем, что касается меня, то я всегда относился с недоверием к этим слухам – разве что Гриннелу удалось как-то совместить свой прибор с радиопередатчиком. Мне представлялось маловероятным, что он сумеет прикрепить свои проволочки и электроды к слону, несущемуся в атаку на врага…
Они, разумеется, и сами это понимали. Теперь-то вывод, к которому они пришли, очевиден для всех. Морская вода – хороший проводник. И вовсе они не собирались в Африку, просто вышли на простор Атлантики. В то же время они не лгали нам, это действительно была охота на крупную дичь. Именно так. На самую большую дичь, какая только существует…
Мы никогда не узнали бы о том, что произошло, если б их радист не любил поболтать с приятелем-коротковолновиком, жившим в Штатах. Только его свидетельство позволяет нам восстановить ход событий. Судно Джексона небольшая яхта, купленная по дешевке и приспособленная для нужд экспедиции, – дрейфовало вблизи экватора, к западу от побережья Африки. Яхта находилась над самым глубоким местом Атлантики. Гриннел «ловил рыбу»: электроды были опущены в пучину, а Джексон, вооружившись кинокамерой, с нетерпением ждал улова.
Они ждали целую неделю. За это время у всех успело испортиться настроение. И вот наконец во второй половине одного совершенно безветренного дня стрелки на приборе Гриннела дрогнули. Что-то попало в сферу действия его электродов.
Принялись постепенно выбирать канат. До этого момента почти вся команда считала ученых «чокнутыми», но сейчас, когда что-то медленно поднималось из мрачной глубины в несколько тысяч футов и наконец достигло поверхности, всех охватило волнение. Кто осудит радиста за то, что он нарушил приказ Джексона, почувствовав острую потребность потолковать с приятелем, сидевшим в полной безопасности на суше?
Не знаю, как проведал Джексон о работе Гриннела и как уговорил его сотрудничать. Впрочем, он умел убеждать людей. Вероятно, соблазнил Гриннела перспективой крупных ассигнований – надо сказать, члены правлений прислушивались к его мнению. Так или иначе, но с этого времени Гриннел и его работа были окутаны тайной. Ходили слухи, будто он конструирует новый прибор с учетом всех новейших усовершенствований. Когда его об этом спрашивали, он начинал нервничать, смущался и отделывался общей фразой: «Мы собираемся охотиться на крупную дичь».
На подготовку ушел еще год. Я представляю, что Джексон, который вечно торопился, под конец выходил из себя от нетерпения. Но вот все было готово, и Гриннел исчез со всеми своими ящиками. Куда? Известно было, только общее направление – в Африку.
И за всем этим стоял Джексон. Я думаю, он очень старался избежать преждевременной огласки. Естественно – если принять во внимание фантастический характер экспедиции. Мы жадно ловили малейшие намеки и, как нам казалось, поняли, что Джексон хочет с помощью прибора Гриннела провести совершенно уникальную съемку диких животных в естественной среде. Только потом мы узнали, что он ловко обвел нас вокруг пальца. Впрочем, что касается меня, то я всегда относился с недоверием к этим слухам – разве что Гриннелу удалось как-то совместить свой прибор с радиопередатчиком. Мне представлялось маловероятным, что он сумеет прикрепить свои проволочки и электроды к слону, несущемуся в атаку на врага…
Они, разумеется, и сами это понимали. Теперь-то вывод, к которому они пришли, очевиден для всех. Морская вода – хороший проводник. И вовсе они не собирались в Африку, просто вышли на простор Атлантики. В то же время они не лгали нам, это действительно была охота на крупную дичь. Именно так. На самую большую дичь, какая только существует…
Мы никогда не узнали бы о том, что произошло, если б их радист не любил поболтать с приятелем-коротковолновиком, жившим в Штатах. Только его свидетельство позволяет нам восстановить ход событий. Судно Джексона небольшая яхта, купленная по дешевке и приспособленная для нужд экспедиции, – дрейфовало вблизи экватора, к западу от побережья Африки. Яхта находилась над самым глубоким местом Атлантики. Гриннел «ловил рыбу»: электроды были опущены в пучину, а Джексон, вооружившись кинокамерой, с нетерпением ждал улова.
Они ждали целую неделю. За это время у всех успело испортиться настроение. И вот наконец во второй половине одного совершенно безветренного дня стрелки на приборе Гриннела дрогнули. Что-то попало в сферу действия его электродов.
Принялись постепенно выбирать канат. До этого момента почти вся команда считала ученых «чокнутыми», но сейчас, когда что-то медленно поднималось из мрачной глубины в несколько тысяч футов и наконец достигло поверхности, всех охватило волнение. Кто осудит радиста за то, что он нарушил приказ Джексона, почувствовав острую потребность потолковать с приятелем, сидевшим в полной безопасности на суше?
Не стану расписывать, что предстало их взору. Это уже сделано до меня рукою мастера. Вскоре после того, как мы обо всем узнали, я перелистал «Моби Дика» и нашел нужное место. Я и сейчас могу процитировать его на память. Эти строки я теперь, вероятно, вовек не забуду. Звучат они так: «…огромная мясистая масса длиною в несколько фарлонгов, вся какого-то переливчатого желтовато-белого цвета… От центра ее во все стороны отходило бесчисленное множество длинных рук, крутящихся и извивающихся, как целый клубок анаконд, и готовых, казалось, схватить без разбору все, что бы ни очутилось поблизости».
Да, Гриннел и Джексон охотились за самым большим и таинственным из живых существ – гигантским кальмаром. Самым большим? Почти наверняка:
Bathyteuthis достигает ста футов в длину, не уступая в этом кашалоту.
Впрочем, он не так тяжел, как кашалот, который охотно закусывает кальмаром в обеденный час.
И вот теперь ученым представилась возможность изучать чудовище в таких идеальных условиях, в каких никому еще не доводилось. Похоже, что Гриннел безмятежно занимался дрессировкой твари, а Джексон тем временем в упоении накручивал кинопленку, ярд за ярдом. Им не грозила опасность, хотя кальмар был вдвое больше яхты. Гриннел видел в нем просто еще одного моллюска, которым мог управлять, словно марионеткой, с помощью кнопок и стрелок. Вот он закончит опыт, вернет кальмара назад, в глубину, а тот, уплыв, некоторое время будет чувствовать себя словно пьяница с похмелья.
Чего бы я только не отдал, чтобы заполучить этот фильм! Не говоря уже о научной ценности, в Голливуде на нем можно было бы сколотить целое состояние. Джексон знал, что делает, не так ли? Он правильно оценил возможности прибора Гриннела и использовал его наилучшим образом. То, что произошло потом, случилось не по его вине.
Профессор Хинкелберг вздохнул и отхлебнул добрый глоток пива, словно набираясь сил, чтобы закончить рассказ.
– Нет, уж если кто и виноват, так Гриннел. Вернее, был виноват.
Бедняга Гриннел! Видимо, опыт настолько взволновал его, что он пренебрег мерами предосторожности, о которых наверняка помнил бы в лаборатории. Иначе как объяснить, что у него под рукой не оказалось запасного предохранителя, чтобы заменить перегоревший?!
Нельзя особенно винить и Bathyteuthis. Думаю, и вы обиделись бы, если бы кому-нибудь вздумалось так помыкать вами. А если бы приказы вдруг перестали поступать и вы снова сделались бы хозяином самому себе, то уж, конечно, постарались бы оставаться им и впредь. Но что мне хотелось бы знать: продолжал ли Джексон крутить свой фильм до самого конца?
Артур Кларк
Да, Гриннел и Джексон охотились за самым большим и таинственным из живых существ – гигантским кальмаром. Самым большим? Почти наверняка:
Bathyteuthis достигает ста футов в длину, не уступая в этом кашалоту.
Впрочем, он не так тяжел, как кашалот, который охотно закусывает кальмаром в обеденный час.
И вот теперь ученым представилась возможность изучать чудовище в таких идеальных условиях, в каких никому еще не доводилось. Похоже, что Гриннел безмятежно занимался дрессировкой твари, а Джексон тем временем в упоении накручивал кинопленку, ярд за ярдом. Им не грозила опасность, хотя кальмар был вдвое больше яхты. Гриннел видел в нем просто еще одного моллюска, которым мог управлять, словно марионеткой, с помощью кнопок и стрелок. Вот он закончит опыт, вернет кальмара назад, в глубину, а тот, уплыв, некоторое время будет чувствовать себя словно пьяница с похмелья.
Чего бы я только не отдал, чтобы заполучить этот фильм! Не говоря уже о научной ценности, в Голливуде на нем можно было бы сколотить целое состояние. Джексон знал, что делает, не так ли? Он правильно оценил возможности прибора Гриннела и использовал его наилучшим образом. То, что произошло потом, случилось не по его вине.
Профессор Хинкелберг вздохнул и отхлебнул добрый глоток пива, словно набираясь сил, чтобы закончить рассказ.
– Нет, уж если кто и виноват, так Гриннел. Вернее, был виноват.
Бедняга Гриннел! Видимо, опыт настолько взволновал его, что он пренебрег мерами предосторожности, о которых наверняка помнил бы в лаборатории. Иначе как объяснить, что у него под рукой не оказалось запасного предохранителя, чтобы заменить перегоревший?!
Нельзя особенно винить и Bathyteuthis. Думаю, и вы обиделись бы, если бы кому-нибудь вздумалось так помыкать вами. А если бы приказы вдруг перестали поступать и вы снова сделались бы хозяином самому себе, то уж, конечно, постарались бы оставаться им и впредь. Но что мне хотелось бы знать: продолжал ли Джексон крутить свой фильм до самого конца?
Артур Кларк
ХОЛОДНАЯ ВОЙНА
Одной из особенностей, делающих рассказы Гарри Парвиса столь убедительными, является их правдоподобие. Возьмем, к примеру, этот. Я тщательно, насколько смог, проверил места и информацию – мне пришлось так поступить, чтобы написать этот отчет, – и все совпало. И как это можно объяснить, если не… но судите сами.
– Я нередко замечал, – начал Гарри, – как в прессе появляются краткие и весьма любопытные заметочки, а затем, иногда несколько лет спустя, натыкаешься на уже более подробное изложение этих же событий. У меня как раз есть превосходный пример. Весной 1954 года – я потом уточнил дату, это было 19 апреля – появилось сообщение об айсберге у побережья Флориды. Помню, эта заметка показалась мне весьма странной. Гольфстрим, как вы знаете, рождается как раз у побережья Флориды, и я просто не мог представить, как айсберг мог забраться так далеко на юг, не растаяв по дороге. Впрочем, тогда я почти сразу позабыл об этом, решив, что это очередная высосанная из пальца сенсация, какие газеты публикуют, если нет настоящих новостей.
И вот примерно неделю назад я встретил друга, служившего капитаном во флоте США, он-то и рассказал мне о поразительной подоплеке той давней сенсации. История эта настолько замечательна, что я решил поведать о ней всем, хотя не сомневаюсь, что многие ей просто-напросто не поверят.
Любой, кто более или менее знаком с внутренними американскими проблемами, наверняка знает, что претензии Флориды на звание «Солнечного штата» довольно сильно оспариваются некоторыми из остальных сорока семи членов Союза. Вряд ли Нью-Йорк, Мэн или Коннектикут можно назвать серьезными соперниками, зато Калифорния воспринимает амбиции Флориды почти как личное оскорбление и постоянно изо всех сил им противится. Флоридцы не остаются в долгу, напоминая про знаменитый лос-анджелесский смог, тогда калифорнийцы с показной заботливостью интересуются: «Когда там у вас по расписанию очередной ураган?», на что флоридцы отвечают: «Можете на нас рассчитывать, когда захотите отдохнуть от землетрясений». Конца этой перепалке не видно, и именно тут на сцене появляется мой друг капитан Доусон.
Капитан плавал на подводных лодках, но потом вышел в отставку. Он работал техническим советником в фирме, предлагающей услуги субмарин, и в один прекрасный день к нему обратились с весьма необычным предложением. Не стану категорически утверждать, что за ним стояла Торговая палата штата Калифорния, но… вы вольны делать любые предположения…
В любом случае идея казалась типично голливудской. Я тоже так сперва подумал, пока не вспомнил, что старина лорд Дансени использовал нечто подобное в одном из своих рассказов. Возможно, калифорнийский спонсор проекта тоже был, как и я, поклонником Джоркенса?
Идея была восхитительной по своей смелости и простоте. Капитану Доусону предложили внушительную сумму за доставку искусственного айсберга к побережью Флориды, а если он ухитрится подвести его вплотную к пляжу в Майами-Бич в разгар сезона – то еще и премию.
Вряд ли стоит говорить, что капитан охотно согласился: сам он был родом из Канзаса, поэтому смог отнестись к предложению бесстрастно и чисто как к коммерческой сделке. Он разыскал нескольких членов своего старого экипажа, заставил их дать клятву о неразглашении тайны и после долгих мытарств и ожидании в вашингтонских коридорах сумел на определенный срок взять напрокат устаревшую подлодку. Потом отправился в крупную компанию, выпускающую кондиционеры, убедил их в своей кредитоспособности и здравости рассудка, и на палубе его субмарины под большим куполом ему смонтировали холодильную установку.
Одной из особенностей, делающих рассказы Гарри Парвиса столь убедительными, является их правдоподобие. Возьмем, к примеру, этот. Я тщательно, насколько смог, проверил места и информацию – мне пришлось так поступить, чтобы написать этот отчет, – и все совпало. И как это можно объяснить, если не… но судите сами.
– Я нередко замечал, – начал Гарри, – как в прессе появляются краткие и весьма любопытные заметочки, а затем, иногда несколько лет спустя, натыкаешься на уже более подробное изложение этих же событий. У меня как раз есть превосходный пример. Весной 1954 года – я потом уточнил дату, это было 19 апреля – появилось сообщение об айсберге у побережья Флориды. Помню, эта заметка показалась мне весьма странной. Гольфстрим, как вы знаете, рождается как раз у побережья Флориды, и я просто не мог представить, как айсберг мог забраться так далеко на юг, не растаяв по дороге. Впрочем, тогда я почти сразу позабыл об этом, решив, что это очередная высосанная из пальца сенсация, какие газеты публикуют, если нет настоящих новостей.
И вот примерно неделю назад я встретил друга, служившего капитаном во флоте США, он-то и рассказал мне о поразительной подоплеке той давней сенсации. История эта настолько замечательна, что я решил поведать о ней всем, хотя не сомневаюсь, что многие ей просто-напросто не поверят.
Любой, кто более или менее знаком с внутренними американскими проблемами, наверняка знает, что претензии Флориды на звание «Солнечного штата» довольно сильно оспариваются некоторыми из остальных сорока семи членов Союза. Вряд ли Нью-Йорк, Мэн или Коннектикут можно назвать серьезными соперниками, зато Калифорния воспринимает амбиции Флориды почти как личное оскорбление и постоянно изо всех сил им противится. Флоридцы не остаются в долгу, напоминая про знаменитый лос-анджелесский смог, тогда калифорнийцы с показной заботливостью интересуются: «Когда там у вас по расписанию очередной ураган?», на что флоридцы отвечают: «Можете на нас рассчитывать, когда захотите отдохнуть от землетрясений». Конца этой перепалке не видно, и именно тут на сцене появляется мой друг капитан Доусон.
Капитан плавал на подводных лодках, но потом вышел в отставку. Он работал техническим советником в фирме, предлагающей услуги субмарин, и в один прекрасный день к нему обратились с весьма необычным предложением. Не стану категорически утверждать, что за ним стояла Торговая палата штата Калифорния, но… вы вольны делать любые предположения…
В любом случае идея казалась типично голливудской. Я тоже так сперва подумал, пока не вспомнил, что старина лорд Дансени использовал нечто подобное в одном из своих рассказов. Возможно, калифорнийский спонсор проекта тоже был, как и я, поклонником Джоркенса?
Идея была восхитительной по своей смелости и простоте. Капитану Доусону предложили внушительную сумму за доставку искусственного айсберга к побережью Флориды, а если он ухитрится подвести его вплотную к пляжу в Майами-Бич в разгар сезона – то еще и премию.
Вряд ли стоит говорить, что капитан охотно согласился: сам он был родом из Канзаса, поэтому смог отнестись к предложению бесстрастно и чисто как к коммерческой сделке. Он разыскал нескольких членов своего старого экипажа, заставил их дать клятву о неразглашении тайны и после долгих мытарств и ожидании в вашингтонских коридорах сумел на определенный срок взять напрокат устаревшую подлодку. Потом отправился в крупную компанию, выпускающую кондиционеры, убедил их в своей кредитоспособности и здравости рассудка, и на палубе его субмарины под большим куполом ему смонтировали холодильную установку.
На создание сплошного айсберга, даже маленького, потребовалось бы огромное количество энергии, поэтому пришлось пойти на компромисс. Айсбергу – заговорщики окрестили его Холодная Хильда – предстояло стать пустотелым, с ледяными стенками около фута толщиной. Снаружи он будет смотреться весьма внушительно, а по сути станет типичной голливудской декорацией, зато кроме капитана и его людей его внутренние секреты никто не узнает. Готовый айсберг отпустят дрейфовать, когда ветры и течения направят его в нужном направлении, а продержится он достаточно долго, чтобы произвести во Флориде рассчитанный переполох.
Разумеется, пришлось решать бесчисленные практические проблемы. Для создания Хильды потребуется несколько дней непрерывной работы морозильников, а запустить ее в плавание следовало как можно ближе к цели. А это означало, что подлодке – назовем ее «Марлин» – придется подыскать базу неподалеку от Майами.
В качестве базы был предложен архипелаг Флорида-Киз, но тут же отвергнут. Уединения там уже не найти: рыбаков там нынче больше, чем москитов, и подлодку заметят в два счета. Даже если «Марлин» прикинется обыкновенным контрабандистом, спокойно поработать им все равно не дадут. Так что от этого плана пришлось отказаться.
Капитану предстояло решить и другую проблему. Прибрежные воды вокруг Флориды чрезвычайно мелки, и хотя осадка Хильды не будет превышать пары футов, всем известно, что девять десятых объема настоящего айсберга укрыто под водой. Поэтому, если внушительный на вид айсберг начнет плавать на полуметровом мелководье, весь реализм разом пропадет.
Не знаю точно, как капитан преодолел эти технические проблемы, но, полагаю, он провел несколько испытаний в Атлантике вдалеке от оживленных морских маршрутов. Замеченный в Атлантике и упомянутый в газетах айсберг был одним из его первых творений. Кстати, ни Хильда, ни ее родственники не представляли для кораблей опасности – будучи пустотелыми, они просто развалились бы при столкновении.
Наконец все приготовления были завершены. «Марлин» лег в дрейф в Атлантике севернее Майами, и запустил на полную мощь морозильники. Стояла чудесная ясная ночь, на западе медленно тонул полумесяц луны. Ходовые огни на «Марлине» были выключены, но капитан Доусон очень внимательно следил, не приближаются ли другие корабли. В такую ясную ночь он легко мог уклониться от столкновения, оставаясь незамеченным сам.
Хильда пребывала еще на стадии эмбриона. Насколько я понял, технология ее создания состояла в том, чтобы надуть очень холодным воздухом большой пластиковый мешок и набрызгивать на него воду, пока не образуется корочка льда. Когда лед наберет достаточную толщину и сможет выдержать собственный вес, мешок можно будет убрать. Лед – не слишком хороший строительный материал, но Хильду совсем не обязательно было делать очень большой. Даже маленький айсберг принес бы Торговой палате Флориды не меньше хлопот, чем младенец – незамужней леди.
Капитан Доусон стоял в рубке, наблюдая, как его команда управляется с распылителями ледяной воды и шлангами, подающими сильно охлажденный воздух. После предварительных тренировок они орудовали ими весьма умело и теперь с немалым художественным вкусом лепили глыбу будущего айсберга. Капитану даже пришлось остановить попытку воспроизвести ледяную копию головы Мэрилин Монро – зато саму идею он отложил на будущее.
А через несколько минут после полуночи капитан вздрогнул, увидев на севере вспышку, и обернулся как раз вовремя, чтобы заметить, как на горизонте гаснет красное свечение.
– Шкипер, там упал самолет! – крикнул наблюдатель. – Я видел, как он только что разбился!
Разумеется, пришлось решать бесчисленные практические проблемы. Для создания Хильды потребуется несколько дней непрерывной работы морозильников, а запустить ее в плавание следовало как можно ближе к цели. А это означало, что подлодке – назовем ее «Марлин» – придется подыскать базу неподалеку от Майами.
В качестве базы был предложен архипелаг Флорида-Киз, но тут же отвергнут. Уединения там уже не найти: рыбаков там нынче больше, чем москитов, и подлодку заметят в два счета. Даже если «Марлин» прикинется обыкновенным контрабандистом, спокойно поработать им все равно не дадут. Так что от этого плана пришлось отказаться.
Капитану предстояло решить и другую проблему. Прибрежные воды вокруг Флориды чрезвычайно мелки, и хотя осадка Хильды не будет превышать пары футов, всем известно, что девять десятых объема настоящего айсберга укрыто под водой. Поэтому, если внушительный на вид айсберг начнет плавать на полуметровом мелководье, весь реализм разом пропадет.
Не знаю точно, как капитан преодолел эти технические проблемы, но, полагаю, он провел несколько испытаний в Атлантике вдалеке от оживленных морских маршрутов. Замеченный в Атлантике и упомянутый в газетах айсберг был одним из его первых творений. Кстати, ни Хильда, ни ее родственники не представляли для кораблей опасности – будучи пустотелыми, они просто развалились бы при столкновении.
Наконец все приготовления были завершены. «Марлин» лег в дрейф в Атлантике севернее Майами, и запустил на полную мощь морозильники. Стояла чудесная ясная ночь, на западе медленно тонул полумесяц луны. Ходовые огни на «Марлине» были выключены, но капитан Доусон очень внимательно следил, не приближаются ли другие корабли. В такую ясную ночь он легко мог уклониться от столкновения, оставаясь незамеченным сам.
Хильда пребывала еще на стадии эмбриона. Насколько я понял, технология ее создания состояла в том, чтобы надуть очень холодным воздухом большой пластиковый мешок и набрызгивать на него воду, пока не образуется корочка льда. Когда лед наберет достаточную толщину и сможет выдержать собственный вес, мешок можно будет убрать. Лед – не слишком хороший строительный материал, но Хильду совсем не обязательно было делать очень большой. Даже маленький айсберг принес бы Торговой палате Флориды не меньше хлопот, чем младенец – незамужней леди.
Капитан Доусон стоял в рубке, наблюдая, как его команда управляется с распылителями ледяной воды и шлангами, подающими сильно охлажденный воздух. После предварительных тренировок они орудовали ими весьма умело и теперь с немалым художественным вкусом лепили глыбу будущего айсберга. Капитану даже пришлось остановить попытку воспроизвести ледяную копию головы Мэрилин Монро – зато саму идею он отложил на будущее.
А через несколько минут после полуночи капитан вздрогнул, увидев на севере вспышку, и обернулся как раз вовремя, чтобы заметить, как на горизонте гаснет красное свечение.
– Шкипер, там упал самолет! – крикнул наблюдатель. – Я видел, как он только что разбился!
Ни секунды не медля, капитан связался с машинным отделением и направил лодку на север. Он хорошо запомнил направление, где видел свечение, и предположил, что до места крушения не более двух-трех миль. Хильда, накрывающая почти всю корму лодки, не могла существенно снизить ее скорость, да и в любом случае быстро избавиться от айсберга было нельзя. Капитан велел выключить морозильники, чтобы снять лишнюю нагрузку с дизелей, и приказал полный вперед.
Минут тридцать спустя наблюдатель, вооруженный мощным биноклем ночного видения, заметил что-то на воде.
– Эта штука еще на плаву, – доложил наблюдатель. – Какой-то самолет, это точно – но никаких признаков жизни. И крылья у него, похоже, отвалились.
Не успел он договорить, как его перебил другой наблюдатель:
– Смотрите, шкипер, – тридцать градусов по правому борту! Что это?
Капитан резко развернулся и поднес к глазам бинокль. Он увидел едва выступающий над водой и быстро вращающийся небольшой овальный предмет.
– Ага, – произнес капитан, – боюсь, у нас появилась компания. Это радарный сканер – там еще одна подлодка. – Тут он просиял. – Как знать, может, мы еще сумеем выкрутиться, – сказал он своему помощнику. – Подождем, пока они начнут спасательную операцию, а сами втихаря смоемся.
– Возможно, нам придется нырять и бросить Хильду, – сказал помощник. – Помните, они уже засекли нас радаром. Так что нам лучше сбросить скорость и прикинуться айсбергом.
Доусон кивнул и отдал приказ. Ситуация усложнилась, и в следующие несколько минут могло произойти что угодно. Пока что другая подлодка видела «Марлина» лишь как пятнышко на экране радара, но, едва она поднимет перископ, ее командир начнет выяснять ситуацию. И вся история с айсбергом утратит секретность…
Доусон проанализировал тактическую ситуацию. Лучше всего, решил он, до предела использовать необычный камуфляж. Он отдал приказ, и «Марлин» развернулся кормой в сторону все еще погруженного незнакомца. Когда другая подлодка всплывет, ее командир очень удивится, увидев айсберг, но у Доусона оставалась надежда, что он будет слишком занят спасением самолета и не станет недоумевать из-за Хильды.
Он навел бинокль на разбившийся самолет – и испытал новое потрясение. Это и в самом деле оказался весьма странный летательный аппарат… и как-то он выглядел не так…
– Ну конечно! – сказал Доусон помощнику. – И как же мы сразу не догадались – никакой это не самолет. Это ракета, выпущенная с полигона Какао – видишь, ее поддерживают на плаву надувные мешки? Они надулись после удара о воду, а подлодка ждала в районе падения, чтобы ее подобрать.
Капитан вспомнил, что на восточном побережье Флориды, возле местечка со странным названием Какао на берегу еще более невероятной Банановой реки находится крупный ракетный полигон. Что ж, по крайней мере, жизни мифических летчиков с якобы разбившегося самолета ничто не угрожало, и если «Марлин» затаится, то получит неплохой шанс остаться от всей этой истории в стороне.
Двигатели «Марлина» работали на самом малом ходу, лишь бы лодка не потеряла управление и держалась за укрытием. Хильда была достаточно высока, чтобы скрыть ее выступающую из воды рубку, и с расстояния даже при лучшем, чем сейчас, освещении разглядеть лодку было невозможно. Впрочем, оставалась одна жуткая возможность – другая подлодка могла начать обстрел айсберга просто так, чтобы он не создавал угрозу навигации. Хотя нет… скорее всего она сообщит о нем по радио береговой охране. Пусть это создаст некоторые неудобства, зато не нарушит их планов.
– Вот она! – воскликнул помощник. – Какого она класса?
Оба уставились через бинокли на всплывающую в слегка фосфоресцирующем океане подлодку. Луна уже почти ушла за горизонт, и какие-либо детали разглядеть было трудно. Радарный сканер, как с радостью отметил Доусон, перестал вращаться и теперь был направлен на плавающую ракету. Однако очертания рубки показались ему какими-то странными…
Минут тридцать спустя наблюдатель, вооруженный мощным биноклем ночного видения, заметил что-то на воде.
– Эта штука еще на плаву, – доложил наблюдатель. – Какой-то самолет, это точно – но никаких признаков жизни. И крылья у него, похоже, отвалились.
Не успел он договорить, как его перебил другой наблюдатель:
– Смотрите, шкипер, – тридцать градусов по правому борту! Что это?
Капитан резко развернулся и поднес к глазам бинокль. Он увидел едва выступающий над водой и быстро вращающийся небольшой овальный предмет.
– Ага, – произнес капитан, – боюсь, у нас появилась компания. Это радарный сканер – там еще одна подлодка. – Тут он просиял. – Как знать, может, мы еще сумеем выкрутиться, – сказал он своему помощнику. – Подождем, пока они начнут спасательную операцию, а сами втихаря смоемся.
– Возможно, нам придется нырять и бросить Хильду, – сказал помощник. – Помните, они уже засекли нас радаром. Так что нам лучше сбросить скорость и прикинуться айсбергом.
Доусон кивнул и отдал приказ. Ситуация усложнилась, и в следующие несколько минут могло произойти что угодно. Пока что другая подлодка видела «Марлина» лишь как пятнышко на экране радара, но, едва она поднимет перископ, ее командир начнет выяснять ситуацию. И вся история с айсбергом утратит секретность…
Доусон проанализировал тактическую ситуацию. Лучше всего, решил он, до предела использовать необычный камуфляж. Он отдал приказ, и «Марлин» развернулся кормой в сторону все еще погруженного незнакомца. Когда другая подлодка всплывет, ее командир очень удивится, увидев айсберг, но у Доусона оставалась надежда, что он будет слишком занят спасением самолета и не станет недоумевать из-за Хильды.
Он навел бинокль на разбившийся самолет – и испытал новое потрясение. Это и в самом деле оказался весьма странный летательный аппарат… и как-то он выглядел не так…
– Ну конечно! – сказал Доусон помощнику. – И как же мы сразу не догадались – никакой это не самолет. Это ракета, выпущенная с полигона Какао – видишь, ее поддерживают на плаву надувные мешки? Они надулись после удара о воду, а подлодка ждала в районе падения, чтобы ее подобрать.
Капитан вспомнил, что на восточном побережье Флориды, возле местечка со странным названием Какао на берегу еще более невероятной Банановой реки находится крупный ракетный полигон. Что ж, по крайней мере, жизни мифических летчиков с якобы разбившегося самолета ничто не угрожало, и если «Марлин» затаится, то получит неплохой шанс остаться от всей этой истории в стороне.
Двигатели «Марлина» работали на самом малом ходу, лишь бы лодка не потеряла управление и держалась за укрытием. Хильда была достаточно высока, чтобы скрыть ее выступающую из воды рубку, и с расстояния даже при лучшем, чем сейчас, освещении разглядеть лодку было невозможно. Впрочем, оставалась одна жуткая возможность – другая подлодка могла начать обстрел айсберга просто так, чтобы он не создавал угрозу навигации. Хотя нет… скорее всего она сообщит о нем по радио береговой охране. Пусть это создаст некоторые неудобства, зато не нарушит их планов.
– Вот она! – воскликнул помощник. – Какого она класса?
Оба уставились через бинокли на всплывающую в слегка фосфоресцирующем океане подлодку. Луна уже почти ушла за горизонт, и какие-либо детали разглядеть было трудно. Радарный сканер, как с радостью отметил Доусон, перестал вращаться и теперь был направлен на плавающую ракету. Однако очертания рубки показались ему какими-то странными…
И тут Доусон сглотнул, поднес к губам микрофон и прошептал, обращаясь к своему экипажу:
– Кто-нибудь из вас говорит по-русски?..
Настало долгое молчание, но наконец в рубку поднялся инженер.
– Я немного говорю, шкипер, – сказал он. – Мои бабушка и дедушка приехали с Украины. А в чем дело?
– Взгляни-ка туда, – мрачно предложил Доусон. – Там происходит интересное браконьерство. И думаю, нам надо его остановить…
У Гарри Парвиса есть безумно раздражающая меня привычка прерывать рассказ в самый интересный момент, чтобы заказать еще кружку пива – или, что случается чаще, попросить кого-нибудь принести ему кружечку. Я наблюдал это так часто, что теперь могу уверенно сказать, далеко ли до этого момента, наблюдая за количеством пива в его кружке. Нам пришлось подождать, с трудом сохраняя терпение, пока Гарри не зальет полный бак.
– Если подумать, – задумчиво проговорил он, – то командиру русской подлодки поразительно не повезло. Наверное, его расстреляли во Владивостоке или откуда там он приплыл, потому что какой трибунал поверил бы его рассказу? Если он оказался настолько большим дураком, что рассказал правду, то сказал им примерно так: «Мы всплыли возле побережья Флориды, и тут с какого-то айсберга нам крикнули по-русски: «Извините, но я думаю, что это наша собственность!» Поскольку на борту наверняка была парочка типов из МВД, бедняге пришлось бы придумать хоть какое-то оправдание, но вряд ли любые его слова прозвучали бы убедительно…
Как Доусон и предполагал, русская подлодка, едва там поняли, что их обнаружили, попросту сбежала. А у капитана «Марлина», когда он вспомнил про то, что он офицер запаса и что его долг перед страной важнее обязательств по контракту перед одним из ее штатов, не осталось выбора. Он подобрал ракету, разморозил Хильду и взял курс на Какао – предварительно послав по радио сообщение, поставившее на уши командование ВМФ, которое немедленно выслало в Атлантику эсминцы. Не исключено, что Любопытный Иван вообще не добрался до Владивостока…
Объяснения Доусона с командованием флота оказались не из легких, но полагаю, что подобранная им ракета была настолько важна, что ему не стали задавать слишком много вопросов по поводу частной войны, в которой «Марлин» принимал активное участие. Однако атаку на Майами-Бич пришлось отложить как минимум до следующего сезона. Хочу с удовлетворением отметить, что даже спонсоры проекта, хотя и потеряли немалые деньги, оказались не очень разочарованы. Каждый из них получил почетный диплом, подписанный главнокомандующим флота США, в котором выражалась благодарность за оказанную стране важную, но так и оставшуюся засекреченной помощь. И эти дипломы вызвали такое изумление и зависть всех их лос-анджелесских друзей, что их гордые обладатели не расстанутся с ними ни за что на свете…
Однако я не хочу создавать у вас впечатление, будто проект так и остался незавершенным – американцы так не поступают. Хильда пока пребывает в спячке, но когда-нибудь ее разбудят. Все уже подготовлено и спланировано вплоть до таких мелких деталей, как случайное присутствие съемочной группы из Голливуда на пляже в Майами-Бич в тот день, когда Хильда приплывет из Атлантики.
Поэтому это одна из тех историй, которую я не могу завершить плавной концовкой. Разведка уже состоялась, но главная схватка еще впереди. И знаете, о чем я часто гадаю? Как поступит Флорида с калифорнийцами, когда узнает, какую свинью ей подложили? У кого-нибудь есть идеи?
Артур Кларк
– Кто-нибудь из вас говорит по-русски?..
Настало долгое молчание, но наконец в рубку поднялся инженер.
– Я немного говорю, шкипер, – сказал он. – Мои бабушка и дедушка приехали с Украины. А в чем дело?
– Взгляни-ка туда, – мрачно предложил Доусон. – Там происходит интересное браконьерство. И думаю, нам надо его остановить…
У Гарри Парвиса есть безумно раздражающая меня привычка прерывать рассказ в самый интересный момент, чтобы заказать еще кружку пива – или, что случается чаще, попросить кого-нибудь принести ему кружечку. Я наблюдал это так часто, что теперь могу уверенно сказать, далеко ли до этого момента, наблюдая за количеством пива в его кружке. Нам пришлось подождать, с трудом сохраняя терпение, пока Гарри не зальет полный бак.
– Если подумать, – задумчиво проговорил он, – то командиру русской подлодки поразительно не повезло. Наверное, его расстреляли во Владивостоке или откуда там он приплыл, потому что какой трибунал поверил бы его рассказу? Если он оказался настолько большим дураком, что рассказал правду, то сказал им примерно так: «Мы всплыли возле побережья Флориды, и тут с какого-то айсберга нам крикнули по-русски: «Извините, но я думаю, что это наша собственность!» Поскольку на борту наверняка была парочка типов из МВД, бедняге пришлось бы придумать хоть какое-то оправдание, но вряд ли любые его слова прозвучали бы убедительно…
Как Доусон и предполагал, русская подлодка, едва там поняли, что их обнаружили, попросту сбежала. А у капитана «Марлина», когда он вспомнил про то, что он офицер запаса и что его долг перед страной важнее обязательств по контракту перед одним из ее штатов, не осталось выбора. Он подобрал ракету, разморозил Хильду и взял курс на Какао – предварительно послав по радио сообщение, поставившее на уши командование ВМФ, которое немедленно выслало в Атлантику эсминцы. Не исключено, что Любопытный Иван вообще не добрался до Владивостока…
Объяснения Доусона с командованием флота оказались не из легких, но полагаю, что подобранная им ракета была настолько важна, что ему не стали задавать слишком много вопросов по поводу частной войны, в которой «Марлин» принимал активное участие. Однако атаку на Майами-Бич пришлось отложить как минимум до следующего сезона. Хочу с удовлетворением отметить, что даже спонсоры проекта, хотя и потеряли немалые деньги, оказались не очень разочарованы. Каждый из них получил почетный диплом, подписанный главнокомандующим флота США, в котором выражалась благодарность за оказанную стране важную, но так и оставшуюся засекреченной помощь. И эти дипломы вызвали такое изумление и зависть всех их лос-анджелесских друзей, что их гордые обладатели не расстанутся с ними ни за что на свете…
Однако я не хочу создавать у вас впечатление, будто проект так и остался незавершенным – американцы так не поступают. Хильда пока пребывает в спячке, но когда-нибудь ее разбудят. Все уже подготовлено и спланировано вплоть до таких мелких деталей, как случайное присутствие съемочной группы из Голливуда на пляже в Майами-Бич в тот день, когда Хильда приплывет из Атлантики.
Поэтому это одна из тех историй, которую я не могу завершить плавной концовкой. Разведка уже состоялась, но главная схватка еще впереди. И знаете, о чем я часто гадаю? Как поступит Флорида с калифорнийцами, когда узнает, какую свинью ей подложили? У кого-нибудь есть идеи?
Артур Кларк
ПОСЛЕДНЕЕ НЕПРОВЕРЕННОЕ ЛЕКАРСТВО
Джо остановил машину.
- Ты знаешь, что делать? - спросил он.
- Я иду по улице, - ответил Эрни. - Ничего не делаю. Иду до тех пор, пока мне не скажут остановиться. У вас там тоже люди?
- У нас там тоже люди.
- Почему я не могу ходить один?
- Ты попытаешься сбежать, - ответил Джо. - Мы уже так пробовали.
- Я не убегу.
- Черта с два!
- Мне не нравится эта работа, - сказал Эрни.
- Почему же? Хорошая работа. Делать ничего не надо. Просто ходишь по улицам.
- По тем, которые ты указываешь. Я же не могу выбирать улицы.
- Какая тебе разница, по какой улице гулять?
- Я не могу делать, что хочу. Вот и вся разница. Я даже не могу ходить там, где хочу.
- А где ты хочешь ходить?
- Не знаю, - ответил Эрни. - Где угодно, только чтобы вы за мной не следили. Раньше все было по-другому. Я делал все, что хотел.
- Зато теперь ты регулярно ешь, - сказал Джо. - И пьешь тоже. Теперь тебе есть, где спать. У тебя в кармане всегда есть деньги. И в банке у тебя деньги.
- Все равно это неправильно, - сказал Эрни.
- Послушай, что с тобой сегодня случилось? Разве ты не хочешь помочь людям?
- Я не против им помогать. Но откуда я знаю, что я им помогаю? Только с твоих слов. И еще от этого типа из Вашингтона.
- Но он же тебе объяснял.
- Я не понял, что он мне говорил. И не уверен, что всему этому можно верить.
- Я тоже не понимаю, - сказал Джо, - но я видел цифры.
- Я все равно не пойму этих цифр.
- Ты пойдешь сегодня или нет? Мне что, тебя выталкивать?
- Нет, я сам выйду. Как далеко сегодня идти?
- Тебе скажут, когда остановиться.
- Опять будете следить за мной?
- Да, черт подери! - не сдержался Джо.
- Это плохой район. Почему я всегда должен ходить по всяким паршивым улицам всяких паршивых районов?
- Это твой район. В таком же месте ты жил до того, как мы тебя нашли. В других районах ты будешь чувствовать себя неловко.
- Но там, где вы меня нашли, у меня были друзья. Сузи была, и Джейк, и Джозеф, и Бабуин, и все остальные... Почему я не могу к ним вернуться?
- Потому что ты будешь болтать. Ты все раззвонишь.
- Вы мне не доверяете...
- А что, мы можем тебе доверять?
- Нет. Наверно, нет, - сказал Эрни и выбрался из машины. - Но я был там счастлив, ясно?
- Ладно, ладно, - ответил Джо. - Я знаю.
В баре у стойки сидел человек, еще двое в зале за столиками. Место напомнило Эрни бар, где они с Джозефом, Сузи и Бабуином и иногда с Джейком и Гарри проводили вечера за пивом. Он забрался на высокий стул и сразу почувствовал себя легко и уютно, словно снова вернулись старые добрые времена.
- Плесни немного, - обратился он к бармену.
- А у тебя есть деньги, приятель?
- Есть, - Эрни выложил на стойку доллар. Бармен достал бутылку и налил немного в рюмку. Эрни осушил рюмку одним глотком.
- Повторим, - сказал он, и бармен налил ему еще.
- Что-то я раньше тебя здесь не видел.
- Я здесь раньше никогда не был.
Эрни заказал третью рюмку и теперь медленно потягивал напиток.
- Знаешь, чем я занимаюсь? - спросил он у бармена.
- Нет, не знаю. Наверно, как и все остальные бездельники, ничем.
- Я исцеляю людей.
- Да ну?
- Я просто хожу и исцеляю всех людей вокруг.
- Замечательно, - сказал бармен. - Я слегка простужен. Можешь меня вылечить.
- Ты уже здоров.
- Но я чувствую себя не лучше чем до того, как ты сюда пришел.
- Завтра. Завтра все будет в порядке. Требуется какое-то время.
- Я не собираюсь тебе платить, - сказал бармен.
- Я и не жду. Мне платят другие люди.
- Какие другие?
- Просто другие. Я не знаю, кто они.
- Дураки, должно быть.
- Они меня домой не отпускают, - пожаловался Эрни.
- Ну, это уже не дело.
- У меня было много друзей. Сузи, Джозеф, Бабуин...
- У всех есть друзья, - сказал бармен.
- А у меня есть аура. Они так думают...
- Что у тебя?
- Аура. Они это так называют.
- Никогда о такой штуке не слышал. Еще налить?
- Да, пожалуй, еще рюмашку и все. Надо идти.
Джо остановил машину.
- Ты знаешь, что делать? - спросил он.
- Я иду по улице, - ответил Эрни. - Ничего не делаю. Иду до тех пор, пока мне не скажут остановиться. У вас там тоже люди?
- У нас там тоже люди.
- Почему я не могу ходить один?
- Ты попытаешься сбежать, - ответил Джо. - Мы уже так пробовали.
- Я не убегу.
- Черта с два!
- Мне не нравится эта работа, - сказал Эрни.
- Почему же? Хорошая работа. Делать ничего не надо. Просто ходишь по улицам.
- По тем, которые ты указываешь. Я же не могу выбирать улицы.
- Какая тебе разница, по какой улице гулять?
- Я не могу делать, что хочу. Вот и вся разница. Я даже не могу ходить там, где хочу.
- А где ты хочешь ходить?
- Не знаю, - ответил Эрни. - Где угодно, только чтобы вы за мной не следили. Раньше все было по-другому. Я делал все, что хотел.
- Зато теперь ты регулярно ешь, - сказал Джо. - И пьешь тоже. Теперь тебе есть, где спать. У тебя в кармане всегда есть деньги. И в банке у тебя деньги.
- Все равно это неправильно, - сказал Эрни.
- Послушай, что с тобой сегодня случилось? Разве ты не хочешь помочь людям?
- Я не против им помогать. Но откуда я знаю, что я им помогаю? Только с твоих слов. И еще от этого типа из Вашингтона.
- Но он же тебе объяснял.
- Я не понял, что он мне говорил. И не уверен, что всему этому можно верить.
- Я тоже не понимаю, - сказал Джо, - но я видел цифры.
- Я все равно не пойму этих цифр.
- Ты пойдешь сегодня или нет? Мне что, тебя выталкивать?
- Нет, я сам выйду. Как далеко сегодня идти?
- Тебе скажут, когда остановиться.
- Опять будете следить за мной?
- Да, черт подери! - не сдержался Джо.
- Это плохой район. Почему я всегда должен ходить по всяким паршивым улицам всяких паршивых районов?
- Это твой район. В таком же месте ты жил до того, как мы тебя нашли. В других районах ты будешь чувствовать себя неловко.
- Но там, где вы меня нашли, у меня были друзья. Сузи была, и Джейк, и Джозеф, и Бабуин, и все остальные... Почему я не могу к ним вернуться?
- Потому что ты будешь болтать. Ты все раззвонишь.
- Вы мне не доверяете...
- А что, мы можем тебе доверять?
- Нет. Наверно, нет, - сказал Эрни и выбрался из машины. - Но я был там счастлив, ясно?
- Ладно, ладно, - ответил Джо. - Я знаю.
В баре у стойки сидел человек, еще двое в зале за столиками. Место напомнило Эрни бар, где они с Джозефом, Сузи и Бабуином и иногда с Джейком и Гарри проводили вечера за пивом. Он забрался на высокий стул и сразу почувствовал себя легко и уютно, словно снова вернулись старые добрые времена.
- Плесни немного, - обратился он к бармену.
- А у тебя есть деньги, приятель?
- Есть, - Эрни выложил на стойку доллар. Бармен достал бутылку и налил немного в рюмку. Эрни осушил рюмку одним глотком.
- Повторим, - сказал он, и бармен налил ему еще.
- Что-то я раньше тебя здесь не видел.
- Я здесь раньше никогда не был.
Эрни заказал третью рюмку и теперь медленно потягивал напиток.
- Знаешь, чем я занимаюсь? - спросил он у бармена.
- Нет, не знаю. Наверно, как и все остальные бездельники, ничем.
- Я исцеляю людей.
- Да ну?
- Я просто хожу и исцеляю всех людей вокруг.
- Замечательно, - сказал бармен. - Я слегка простужен. Можешь меня вылечить.
- Ты уже здоров.
- Но я чувствую себя не лучше чем до того, как ты сюда пришел.
- Завтра. Завтра все будет в порядке. Требуется какое-то время.
- Я не собираюсь тебе платить, - сказал бармен.
- Я и не жду. Мне платят другие люди.
- Какие другие?
- Просто другие. Я не знаю, кто они.
- Дураки, должно быть.
- Они меня домой не отпускают, - пожаловался Эрни.
- Ну, это уже не дело.
- У меня было много друзей. Сузи, Джозеф, Бабуин...
- У всех есть друзья, - сказал бармен.
- А у меня есть аура. Они так думают...
- Что у тебя?
- Аура. Они это так называют.
- Никогда о такой штуке не слышал. Еще налить?
- Да, пожалуй, еще рюмашку и все. Надо идти.
На мостовой у входа стоял Чарли и сверлил его взглядом. Эрни очень не хотелось, чтобы Чарли вошел в бар и сказал что-нибудь вроде: "Пора двигаться".
В окне второго этажа Эрни заметил вывеску и бросился вверх по лестнице. Джек был на другой стороне улицы, а Эл впереди на целый квартал. Они, конечно, заметят и побегут за ним, но, может быть, он успеет зайти в кабинет до того, как его догонят.
На дверной табличке значилось: "Лоусон и Крамер. Адвокаты". Эрни, не раздумывая, открыл дверь.
- Мне надо видеть адвоката, - сказал он секретарше.
- Вам назначено, сэр?
- Нет-нет, не назначено. Но мне надо срочно видеть адвоката. У меня есть деньги, видите? - он достал из кармана горсть мятых бумажек.
- Мистер Крамер занят.
- А второй? Тоже занят?
- Второго адвоката нет. Раньше...
- Послушайте, мисс. У меня нет времени.
Дверь в кабинет открылась, на пороге появился мужчина.
- Что здесь происходит?
- Этот джентльмен...
- Я никакой не джентльмен, - перебил Эрни. - Но мне нужен адвокат.
- Хорошо, - произнес мужчина. - Входите.
- Вы Крамер?
- Да, это я.
- Вы мне поможете?
- Попытаюсь, - он закрыл дверь, подошел к столу и сел. – Присаживайтесь. Как вас зовут?
- Эрни Фосс.
Адвокат стал что-то записывать на желтом листке бумаги.
- Эрни... Значит, Эрнест, так?
- Да, верно.
- Ваш адрес, мистер Фосс?
- У меня нет адреса. Я путешествую. Раньше адрес был. И друзья. Сузи, Джозеф, Бабуин и...
- В чем заключаются ваши трудности, мистер Фосс?
- Они меня не отпускают.
- Кто вас не отпускает?
- Правительство. Они не отпускают меня домой и все время за мной следят.
- Почему вы думаете, что за вами следят? Что вы сделали?
- Я ничего не делал. У меня эта штука, понимаете?
- Какая штука?
- Я исцеляю людей.
- Вы хотите сказать, что вы врач?
- Нет, не врач. Я просто исцеляю. Хожу везде и исцеляю их. У меня аура.
- У вас что?
- Аура.
- Не понимаю.
- Это что-то во мне. Из меня что-то исходит. У вас нет простуды или еще чего?
- Нет, у меня все в порядке.
- Если бы было, я бы вас вылечил.
- Знаете что, мистер Фосс? Я попрошу вас немного посидеть в приемной. Через минуту я к вам выйду.
В дверях Эрни заметил, как Крамер потянулся к телефону. Медлить он не стал, прошел приемную и выскочил в коридор. Там уже ждали Джек и Эл.
- Ты поступил глупо, - сказал Джо.
- Он мне не поверил, - попытался оправдаться Эрни. - Он собирался звонить. Может быть, вызвал бы полицию.
- Может, он и вызвал. Мы решили, что мог, и на всякий случай пришлось убраться оттуда.
- Он действовал так, словно решил, что я псих.
- Почему ты это сделал?
- У меня есть права, - сказал Эрни. - Гражданские права. Вы что, никогда о них не слышали?
- Конечно, слышали. У тебя есть все права. Но ведь тебе объясняли: ты на службе. Ты являешься служащим. В соответствии с контрактом ты согласился на определенные условия. Тебе платят. Здесь все законно.
- Но мне не нравится.
- Что тебе не нравится? Хорошие деньги! Легкая работа! Всего-навсего ходить по улицам. Не так уж много на свете людей, которым платят за то, что они просто прогуливаются.
- Если мне так хорошо платят, почему мы все время останавливаемся в паршивых отелях вроде этого?
- За комнату и еду из твоих денег все равно не вычитают, - сказал Джо. - Мы позаботились, чтобы тебе это оплачивали. А в хороших отелях мы не останавливаемся, потому что не так одеты. Мы будем выглядеть там смешно. Будем привлекать внимание.
- Вы все одеваетесь, как я. Почему? - спросил Эрни. - Даже говорите, как я.
- Такая у нас работа.
- Да, я знаю. Все время паршивые районы... По мне так это нормально. Я кроме паршивых районов нигде никогда и не бывал раньше. Но про вас я знаю. Вы привыкли носить белые рубашки, галстуки и хорошие костюмы. Чистые, наглаженные. И когда вы не со мной, вы даже говорите по-другому, готов спорить.
В окне второго этажа Эрни заметил вывеску и бросился вверх по лестнице. Джек был на другой стороне улицы, а Эл впереди на целый квартал. Они, конечно, заметят и побегут за ним, но, может быть, он успеет зайти в кабинет до того, как его догонят.
На дверной табличке значилось: "Лоусон и Крамер. Адвокаты". Эрни, не раздумывая, открыл дверь.
- Мне надо видеть адвоката, - сказал он секретарше.
- Вам назначено, сэр?
- Нет-нет, не назначено. Но мне надо срочно видеть адвоката. У меня есть деньги, видите? - он достал из кармана горсть мятых бумажек.
- Мистер Крамер занят.
- А второй? Тоже занят?
- Второго адвоката нет. Раньше...
- Послушайте, мисс. У меня нет времени.
Дверь в кабинет открылась, на пороге появился мужчина.
- Что здесь происходит?
- Этот джентльмен...
- Я никакой не джентльмен, - перебил Эрни. - Но мне нужен адвокат.
- Хорошо, - произнес мужчина. - Входите.
- Вы Крамер?
- Да, это я.
- Вы мне поможете?
- Попытаюсь, - он закрыл дверь, подошел к столу и сел. – Присаживайтесь. Как вас зовут?
- Эрни Фосс.
Адвокат стал что-то записывать на желтом листке бумаги.
- Эрни... Значит, Эрнест, так?
- Да, верно.
- Ваш адрес, мистер Фосс?
- У меня нет адреса. Я путешествую. Раньше адрес был. И друзья. Сузи, Джозеф, Бабуин и...
- В чем заключаются ваши трудности, мистер Фосс?
- Они меня не отпускают.
- Кто вас не отпускает?
- Правительство. Они не отпускают меня домой и все время за мной следят.
- Почему вы думаете, что за вами следят? Что вы сделали?
- Я ничего не делал. У меня эта штука, понимаете?
- Какая штука?
- Я исцеляю людей.
- Вы хотите сказать, что вы врач?
- Нет, не врач. Я просто исцеляю. Хожу везде и исцеляю их. У меня аура.
- У вас что?
- Аура.
- Не понимаю.
- Это что-то во мне. Из меня что-то исходит. У вас нет простуды или еще чего?
- Нет, у меня все в порядке.
- Если бы было, я бы вас вылечил.
- Знаете что, мистер Фосс? Я попрошу вас немного посидеть в приемной. Через минуту я к вам выйду.
В дверях Эрни заметил, как Крамер потянулся к телефону. Медлить он не стал, прошел приемную и выскочил в коридор. Там уже ждали Джек и Эл.
- Ты поступил глупо, - сказал Джо.
- Он мне не поверил, - попытался оправдаться Эрни. - Он собирался звонить. Может быть, вызвал бы полицию.
- Может, он и вызвал. Мы решили, что мог, и на всякий случай пришлось убраться оттуда.
- Он действовал так, словно решил, что я псих.
- Почему ты это сделал?
- У меня есть права, - сказал Эрни. - Гражданские права. Вы что, никогда о них не слышали?
- Конечно, слышали. У тебя есть все права. Но ведь тебе объясняли: ты на службе. Ты являешься служащим. В соответствии с контрактом ты согласился на определенные условия. Тебе платят. Здесь все законно.
- Но мне не нравится.
- Что тебе не нравится? Хорошие деньги! Легкая работа! Всего-навсего ходить по улицам. Не так уж много на свете людей, которым платят за то, что они просто прогуливаются.
- Если мне так хорошо платят, почему мы все время останавливаемся в паршивых отелях вроде этого?
- За комнату и еду из твоих денег все равно не вычитают, - сказал Джо. - Мы позаботились, чтобы тебе это оплачивали. А в хороших отелях мы не останавливаемся, потому что не так одеты. Мы будем выглядеть там смешно. Будем привлекать внимание.
- Вы все одеваетесь, как я. Почему? - спросил Эрни. - Даже говорите, как я.
- Такая у нас работа.
- Да, я знаю. Все время паршивые районы... По мне так это нормально. Я кроме паршивых районов нигде никогда и не бывал раньше. Но про вас я знаю. Вы привыкли носить белые рубашки, галстуки и хорошие костюмы. Чистые, наглаженные. И когда вы не со мной, вы даже говорите по-другому, готов спорить.
- Джек, - сказал Джо, - почему бы тебе с Элом не прихватить Эрни и не пойти куда-нибудь перекусить? Мы с Чарли пойдем позже.
- И еще, - не успокаивался Эрни, - вы никогда не входите и не выходите все вместе. Делаете вид, что друг друга не знаете. Это тоже, чтобы не привлекать внимания?
- О господи, - не выдержал Джо. - Ну какое тебе дело?
Трое вышли из комнаты.
- Справляться с ним становится все труднее, - произнес Чарли.
- Что поделаешь! - сказал Джо. - Он один в своем роде и, к сожалению, дурак. Ну, почти дурак.
- Никаких признаков других?
Джо покачал головой.
- В последний раз, когда я звонил в Вашингтон, ничего нового не сообщили. Они делают все, что могут, конечно, но тут не разбежишься. Единственный путь - статистика. Сначала надо найти место, где никто не болеет, а когда найдешь - если найдешь, еще и определить, из-за кого это происходит.
- Еще одного вроде Эрни...
- Да, еще одного. Знаешь? Я думаю, другого такого нет. Он мутант.
- Но вдруг существует еще один мутант?
- Слишком велики, я думаю, против этого шансы. И даже если существует, где уверенность, что мы его найдем? То, что обнаружили Эрни, это просто слепая удача.
- Неправильно мы все делаем.
- Конечно, неправильно. Правильно - это по-научному определить, почему он такой. Пытались, помнишь? Черт, почти целый год возились! Каких только тестов ни делали, измучились, а он всю дорогу еще и выпендривался. Все ему домой к Сузи, Джозефу и Бабуину!
- Может, они бросили работу на пороге открытия...
- Не думаю, - покачал головой Джо. - Я разговаривал с Розенмайером. Он говорит, дальше работать бесполезно. А чтобы такой человек, как Рози, признал это, дела должны быть действительно плохи. Потребовалось немало споров, чтобы решиться на то, что мы сейчас делаем. Раз его нашли, следующим логичным шагом было хоть как-то его использовать.
- Но страна так велика. Столько городов... Столько всяких грязных дыр... Столько несчастий. Мы водим его всего по несколько миль в день. Мимо больниц, домов престарелых и...
- И не забывай, что на каждый его шаг приходится, может быть, десяток людей, излеченных им. Еще столько же не подхватят болезнь, которой непременно бы заболели, если бы не он.
- Он-то как этого не понимает? Сколько ему объясняли! Он должен быть только рад такой возможности помочь людям.
- Я же говорю, он дурак. Эгоистичный дурак.
- Его точку зрения тоже можно понять, - сказал Чарли. - Выдернули его из дома...
- У него никогда не было дома. Спал на скамейках или в ночлежках. Кое-как перебивался. Изредка воровал. Если повезет, получал бесплатную похлебку где-нибудь на кухне. А так - шарил по мусорным бакам.
- Может, ему это нравилось.
- Может быть. Полная безответственность. Жил день за днем, как животное. Но сейчас у него ответственное дело, может быть, более важное и ответственное, чем кому-нибудь когда-нибудь выпадало. Ответственность надо принимать.
- В твоем мире, в моем, но не в его.
- Черт его знает, - сказал Джо. - Он порой выводит меня из себя. Сплошная липа. И все эти разговоры о доме тоже липа. Он там прожил всего четыре или пять лет.
- Может быть, нам стоило оставаться на одном месте и под каким-нибудь предлогом привозить к нему людей. Он бы сидел в кресле так, чтобы его не было видно, а люди бы проходили мимо. Или брать его на большие собрания и съезды. Может быть, это понравилось бы ему больше.
- Вся операция проводится в тайне, - сказал Джо. - Мы не можем позволить себе быть замеченными, потому что дело не терпит огласки. Боже, ты представляешь, что будет, если об этом узнают? Эрни, конечно, болтает. Рассказал, наверно, всем, кто был в этом баре сегодня в полдень, но на него никто не обращает внимания. Адвокат решил, что он псих. Так что он может забраться на крышу и кричать на весь мир - ему никто никогда не поверит. Но достаточно хотя бы одного намека из Вашингтона, и...
- И еще, - не успокаивался Эрни, - вы никогда не входите и не выходите все вместе. Делаете вид, что друг друга не знаете. Это тоже, чтобы не привлекать внимания?
- О господи, - не выдержал Джо. - Ну какое тебе дело?
Трое вышли из комнаты.
- Справляться с ним становится все труднее, - произнес Чарли.
- Что поделаешь! - сказал Джо. - Он один в своем роде и, к сожалению, дурак. Ну, почти дурак.
- Никаких признаков других?
Джо покачал головой.
- В последний раз, когда я звонил в Вашингтон, ничего нового не сообщили. Они делают все, что могут, конечно, но тут не разбежишься. Единственный путь - статистика. Сначала надо найти место, где никто не болеет, а когда найдешь - если найдешь, еще и определить, из-за кого это происходит.
- Еще одного вроде Эрни...
- Да, еще одного. Знаешь? Я думаю, другого такого нет. Он мутант.
- Но вдруг существует еще один мутант?
- Слишком велики, я думаю, против этого шансы. И даже если существует, где уверенность, что мы его найдем? То, что обнаружили Эрни, это просто слепая удача.
- Неправильно мы все делаем.
- Конечно, неправильно. Правильно - это по-научному определить, почему он такой. Пытались, помнишь? Черт, почти целый год возились! Каких только тестов ни делали, измучились, а он всю дорогу еще и выпендривался. Все ему домой к Сузи, Джозефу и Бабуину!
- Может, они бросили работу на пороге открытия...
- Не думаю, - покачал головой Джо. - Я разговаривал с Розенмайером. Он говорит, дальше работать бесполезно. А чтобы такой человек, как Рози, признал это, дела должны быть действительно плохи. Потребовалось немало споров, чтобы решиться на то, что мы сейчас делаем. Раз его нашли, следующим логичным шагом было хоть как-то его использовать.
- Но страна так велика. Столько городов... Столько всяких грязных дыр... Столько несчастий. Мы водим его всего по несколько миль в день. Мимо больниц, домов престарелых и...
- И не забывай, что на каждый его шаг приходится, может быть, десяток людей, излеченных им. Еще столько же не подхватят болезнь, которой непременно бы заболели, если бы не он.
- Он-то как этого не понимает? Сколько ему объясняли! Он должен быть только рад такой возможности помочь людям.
- Я же говорю, он дурак. Эгоистичный дурак.
- Его точку зрения тоже можно понять, - сказал Чарли. - Выдернули его из дома...
- У него никогда не было дома. Спал на скамейках или в ночлежках. Кое-как перебивался. Изредка воровал. Если повезет, получал бесплатную похлебку где-нибудь на кухне. А так - шарил по мусорным бакам.
- Может, ему это нравилось.
- Может быть. Полная безответственность. Жил день за днем, как животное. Но сейчас у него ответственное дело, может быть, более важное и ответственное, чем кому-нибудь когда-нибудь выпадало. Ответственность надо принимать.
- В твоем мире, в моем, но не в его.
- Черт его знает, - сказал Джо. - Он порой выводит меня из себя. Сплошная липа. И все эти разговоры о доме тоже липа. Он там прожил всего четыре или пять лет.
- Может быть, нам стоило оставаться на одном месте и под каким-нибудь предлогом привозить к нему людей. Он бы сидел в кресле так, чтобы его не было видно, а люди бы проходили мимо. Или брать его на большие собрания и съезды. Может быть, это понравилось бы ему больше.
- Вся операция проводится в тайне, - сказал Джо. - Мы не можем позволить себе быть замеченными, потому что дело не терпит огласки. Боже, ты представляешь, что будет, если об этом узнают? Эрни, конечно, болтает. Рассказал, наверно, всем, кто был в этом баре сегодня в полдень, но на него никто не обращает внимания. Адвокат решил, что он псих. Так что он может забраться на крышу и кричать на весь мир - ему никто никогда не поверит. Но достаточно хотя бы одного намека из Вашингтона, и...
- Знаю, знаю, - проговорил Чарли.
- Мы делаем наше дело единственно возможным способом. Подвергаем людей воздействию здоровьем, как раньше они подвергались опасности заразиться. И делаем это там, где в этом наибольшая необходимость.
- Знаешь, Джо, у меня порой бывает странное чувство.
- Какое?
- Что мы делаем что-то неправильно. Иногда мне так кажется.
- Ты имеешь в виду вслепую? Что-то делаем и толком не знаем что? Без понимания?
- Да, пожалуй. Не знаю. Все перемешалось. Надеюсь, мы действительно им помогаем.
- И себе в том числе. Судя по тому, сколько мы с этим парнем проводим времени, мы будем жить вечно.
- Наверно.
Некоторое время они сидели молча. Наконец Чарли спросил:
- Джо, ты не в курсе, когда этот этап закончится? Я здесь уже месяц. Раньше так подолгу не бывало. Меня дети не узнают, когда домой вернусь.
- Понимаю, - ответил Джо. - Семейным, вроде тебя, приходится нелегко. Мне-то все равно. И Элу, наверно, тоже. Про Джека не уверен. Я его не очень хорошо знаю. Он мало говорит о себе.
- Кажется, у него тоже где-то семья. Кроме этого, правда, я про него тоже ничего не знаю. Слушай, Джо, а не выпить ли нам чуть-чуть? У меня в сумке есть бутылка. Я могу за ней сходить.
- Выпить? Неплохая идея.
Тут зазвонил телефон, и Чарли, направившийся было к двери, остановился и обернулся.
- Возможно, это меня, - сказал он. - Я недавно звонил домой, но Мирты не было, и я передал через младшего Чарли, чтобы она мне перезвонила, как вернется. На всякий случай дал номера обеих комнат.
Джо взял трубку, послушал, затем покачал головой.
- Это не Мирта. Рози.
Чарли пошел к двери.
- Подожди минуту, Чарли, - остановил его Джо, продолжая прислушиваться к голосу в трубке.
- Рози, - произнес он наконец, - ты уверен? - Потом послушал еще и добавил. - Спасибо, Рози, огромное спасибо. Позвонив нам, ты сильно рисковал.
Джо повесил трубку и молча уставился в стену.
- Что случилось, Джо? Чего Рози хочет?
- Он хотел предупредить нас. Произошла ошибка. Не знаю, как и почему. Ошибка, и все тут.
- Что мы сделали неправильно?
- Не мы. Это в Вашингтоне.
- Ты имеешь в виду Эрни? Что-нибудь насчет гражданских прав?
- Нет, не в этом дело. Чарли, он не исцеляет людей. Он их убивает. Он разносчик инфекции.
- Но мы и так знали, что он разносчик. Другие люди передают болезни, а он...
- Он тоже разносчик заболевания. Они только что выяснили какого.
- Но там, где он раньше жил, никто не болеет. И везде, где он появляется, тоже. Его ведь поэтому и обнаружили. Знали, что чем-то это должно объясняться. И искали до тех пор...
- Заткнись, Чарли. Дай мне договорить. Там, где он раньше жил, люди мрут, как мухи. Все это началось пару дней назад, и они продолжают умирать. Совершенно здоровые люди. У них абсолютно все в порядке, но они умирают. Вся округа.
- Господи! Не может быть, Джо. Наверно, это какая-то ошибка.
- Никаких ошибок. Те самые люди, которых он вылечил, сейчас умирают.
- Но почему?
- Мы делаем наше дело единственно возможным способом. Подвергаем людей воздействию здоровьем, как раньше они подвергались опасности заразиться. И делаем это там, где в этом наибольшая необходимость.
- Знаешь, Джо, у меня порой бывает странное чувство.
- Какое?
- Что мы делаем что-то неправильно. Иногда мне так кажется.
- Ты имеешь в виду вслепую? Что-то делаем и толком не знаем что? Без понимания?
- Да, пожалуй. Не знаю. Все перемешалось. Надеюсь, мы действительно им помогаем.
- И себе в том числе. Судя по тому, сколько мы с этим парнем проводим времени, мы будем жить вечно.
- Наверно.
Некоторое время они сидели молча. Наконец Чарли спросил:
- Джо, ты не в курсе, когда этот этап закончится? Я здесь уже месяц. Раньше так подолгу не бывало. Меня дети не узнают, когда домой вернусь.
- Понимаю, - ответил Джо. - Семейным, вроде тебя, приходится нелегко. Мне-то все равно. И Элу, наверно, тоже. Про Джека не уверен. Я его не очень хорошо знаю. Он мало говорит о себе.
- Кажется, у него тоже где-то семья. Кроме этого, правда, я про него тоже ничего не знаю. Слушай, Джо, а не выпить ли нам чуть-чуть? У меня в сумке есть бутылка. Я могу за ней сходить.
- Выпить? Неплохая идея.
Тут зазвонил телефон, и Чарли, направившийся было к двери, остановился и обернулся.
- Возможно, это меня, - сказал он. - Я недавно звонил домой, но Мирты не было, и я передал через младшего Чарли, чтобы она мне перезвонила, как вернется. На всякий случай дал номера обеих комнат.
Джо взял трубку, послушал, затем покачал головой.
- Это не Мирта. Рози.
Чарли пошел к двери.
- Подожди минуту, Чарли, - остановил его Джо, продолжая прислушиваться к голосу в трубке.
- Рози, - произнес он наконец, - ты уверен? - Потом послушал еще и добавил. - Спасибо, Рози, огромное спасибо. Позвонив нам, ты сильно рисковал.
Джо повесил трубку и молча уставился в стену.
- Что случилось, Джо? Чего Рози хочет?
- Он хотел предупредить нас. Произошла ошибка. Не знаю, как и почему. Ошибка, и все тут.
- Что мы сделали неправильно?
- Не мы. Это в Вашингтоне.
- Ты имеешь в виду Эрни? Что-нибудь насчет гражданских прав?
- Нет, не в этом дело. Чарли, он не исцеляет людей. Он их убивает. Он разносчик инфекции.
- Но мы и так знали, что он разносчик. Другие люди передают болезни, а он...
- Он тоже разносчик заболевания. Они только что выяснили какого.
- Но там, где он раньше жил, никто не болеет. И везде, где он появляется, тоже. Его ведь поэтому и обнаружили. Знали, что чем-то это должно объясняться. И искали до тех пор...
- Заткнись, Чарли. Дай мне договорить. Там, где он раньше жил, люди мрут, как мухи. Все это началось пару дней назад, и они продолжают умирать. Совершенно здоровые люди. У них абсолютно все в порядке, но они умирают. Вся округа.
- Господи! Не может быть, Джо. Наверно, это какая-то ошибка.
- Никаких ошибок. Те самые люди, которых он вылечил, сейчас умирают.
- Но почему?
- Рози считает, что это какой-то новый вирус. Он убивает все остальные бактерии и вирусы, от которых люди заболевают. И после никакой конкуренции, понимаешь? Вирус устраняет всех соперников, и после этого человек принадлежит ему полностью. Затем он начинает размножаться, и до поры до времени все идет хорошо, потому что он не вредит здоровью. Но наступает момент...
- Рози только высказал гипотезу.
- Разумеется, это гипотеза, но когда он говорит, она звучит очень убедительно.
- Если это правда, - сказал Чарли, - то подумай о всех этих людях, миллионах людей!..
- Об этом я и думаю, - сказал Джо. - Рози страшно рисковал, позвонив нам. Если об этом узнают, его живьем съедят.
- Узнают. Звонок будет зарегистрирован.
- Но, может быть, его не смогут связать с ним. Рози звонил откуда-то из Мериленда из телефонной будки. Он напуган, потому что он в этом деле, как и мы, по самые уши. Он провел с Эрни столько же времени и знает столько же, сколько мы, может, больше.
- Он считает, что, проведя с Эрни столько времени, мы тоже стали переносчиками?
- Я думаю, нет. Но мы все слишком много знаем. Можем разболтать. А этого они не допустят. Представляешь, что будет, если все откроется?
- Джо, сколько, ты говорил, Эрни прожил там, где его нашли?
- Меньше пяти лет.
- Вот, значит, сколько нам осталось. Ты, я и все остальные проживем еще года четыре, может, меньше.
- Да. И если нас возьмут, мы проведем эти годы в таком месте, где у нас просто не будет возможности разболтать то, что мы знаем. Не исключено, что уже сейчас кто-то направляется сюда. Они знают весь наш маршрут.
- Надо сматываться, Джо. Я знаю одно место к северу отсюда. Я возьму с собой семью, и нас там никто не найдет.
- А что, если ты тоже переносчик?
- Если это так, то мои уже заразились. А если нет, я хочу провести эти годы...
- А другие люди?
- Там, куда я собрался, нет никаких других людей. Мы там будем одни.
- Держи, - сказал Джо и, вынув из кармана ключи от машины, швырнул их через всю комнату.
- А ты как, Джо?
- Я должен предупредить остальных. И, Чарли...
- Да?
- Брось машину где-нибудь еще до утра. Тебя будут искать. И когда тебя здесь не обнаружат, они установят наблюдение за твоим домом и за твоими родными. Будь осторожен.
- Хорошо. А ты, Джо?
- Я о себе позабочусь. Как только предупрежу остальных.
- А Эрни? Мы не можем ему позволить...
- Об Эрни я тоже позабочусь, - сказал Джо.
Клиффорд Саймак
- Рози только высказал гипотезу.
- Разумеется, это гипотеза, но когда он говорит, она звучит очень убедительно.
- Если это правда, - сказал Чарли, - то подумай о всех этих людях, миллионах людей!..
- Об этом я и думаю, - сказал Джо. - Рози страшно рисковал, позвонив нам. Если об этом узнают, его живьем съедят.
- Узнают. Звонок будет зарегистрирован.
- Но, может быть, его не смогут связать с ним. Рози звонил откуда-то из Мериленда из телефонной будки. Он напуган, потому что он в этом деле, как и мы, по самые уши. Он провел с Эрни столько же времени и знает столько же, сколько мы, может, больше.
- Он считает, что, проведя с Эрни столько времени, мы тоже стали переносчиками?
- Я думаю, нет. Но мы все слишком много знаем. Можем разболтать. А этого они не допустят. Представляешь, что будет, если все откроется?
- Джо, сколько, ты говорил, Эрни прожил там, где его нашли?
- Меньше пяти лет.
- Вот, значит, сколько нам осталось. Ты, я и все остальные проживем еще года четыре, может, меньше.
- Да. И если нас возьмут, мы проведем эти годы в таком месте, где у нас просто не будет возможности разболтать то, что мы знаем. Не исключено, что уже сейчас кто-то направляется сюда. Они знают весь наш маршрут.
- Надо сматываться, Джо. Я знаю одно место к северу отсюда. Я возьму с собой семью, и нас там никто не найдет.
- А что, если ты тоже переносчик?
- Если это так, то мои уже заразились. А если нет, я хочу провести эти годы...
- А другие люди?
- Там, куда я собрался, нет никаких других людей. Мы там будем одни.
- Держи, - сказал Джо и, вынув из кармана ключи от машины, швырнул их через всю комнату.
- А ты как, Джо?
- Я должен предупредить остальных. И, Чарли...
- Да?
- Брось машину где-нибудь еще до утра. Тебя будут искать. И когда тебя здесь не обнаружат, они установят наблюдение за твоим домом и за твоими родными. Будь осторожен.
- Хорошо. А ты, Джо?
- Я о себе позабочусь. Как только предупрежу остальных.
- А Эрни? Мы не можем ему позволить...
- Об Эрни я тоже позабочусь, - сказал Джо.
Клиффорд Саймак
ШТУКОВИНА
Он набрел на эту штуковину в зарослях ежевики, когда искал отбившихся коров. Темнота уже сеялась сквозь кроны высоких тополей, и он не смог хорошенько все разглядеть. Да, собственно, на разглядывание и времени-то не было: дядя Эйб ужасно злился, что потерялись две телки, и если их искать слишком долго, то порки наверняка не миновать. И без того ему пришлось отправиться на поиски без ужина, потому как он забыл сходить к роднику за водой. Да и тетя Эм весь день ругала его за то, что он медленно и небрежно полол огород.
— В жизни не видала такого никчемного мальчишки! — визгливо начинала она и потом заводила про то, что, как ей думается, он должен бы век им с дядей Эйбом руки целовать, раз они взяли его из сиротского приюта, но ведь нет — он ни вот на столько не испытывает благодарности, зато каждую минуту того и жди от него какой-нибудь шкоды, на это он мастер, а ленив — спасу нет, и она — вот как перед богом! — и помыслить боится, что же из него в конце концов выйдет.
Телок он нашел в дальнем конце пастбища возле поросли орешника и опять, в который уже раз, задумался — а не удрать ли из дому, да только знал, что никогда ему на такое не решиться, потому что идти некуда. Хотя, сказал он себе, наверно, в любом другом месте будет лучше, чем оставаться с тетей Эм и дядей Эйбом, которые на самом-то деле даже не были ему настоящими дядей и тетей, а просто взяли его из приюта.
Когда, гоня перед собой телок, он вошел в коровник, дядя Эйб кончал дойку и все еще злился, что эти телки отбились от стада.
— Вот и выходит, — сказал дядя Эйб, — что из-за тебя, паршивца, мне пришлось доить за двоих, а все потому, что ты не пересчитал коров, как я тебе вечно твержу, недоумок. Так что давай-ка выдои этих двух, которых ты пригнал, это тебе будет уроком.
Поэтому Джонни взял свою трехногую табуретку и подойник и принялся за дело. Телок доить — руки отмотаешь, да и хлопотно, потому что они баловницы, и красная телка, к примеру, лягнулаяь и сбросила и сбросила Джонни с табуретки прямо в сток, подойник перевернулся, и молоко разлилось.
Дядя Эйб, как увидел это, снял из-за двери ремень и врезал Джонни пару раз, чтоб была ему наука впредь быть осторожнее, поскольку молоко — оно денежек стоит. А после этого велел поскорей заканчивать дойку.
Потом они пошли домой, и по пути дядя Эйб все брюзжал, что от ребятишек больше беспокойства, чем пользы, а в дверях их встретила тетя Эм и приказала Джонни получше вымыть ноги перед сном, потому как ей вовсе не улыбается, чтобы он изгваздал ее чистые белые простыни.
— Тетя Эм, мне есть хочется, — сказал Джонни.
— Не дам, — отрезала она, сурово сжав губы. — Походишь голодным, у тебя и с памятью лучше станет.
— Ну хоть кусочек хлеба, — попросил Джонни. — Без масла, без всего — просто кусочек хлеба…
— Молодой человек, — вмешался дядя Эйб, — ты слышал, что сказала твоя тетя. Мой ноги и марш в постель!
— Да чтоб как следует вымыл! — добавила тетя Эм.
Ну, так он и сделал, и улегся, и уже в постели вспомнил про ту штуковину в зарослях ежевики, и еще вспомнил, что он никому не заикнулся о находке, потому что у него времени на это не было — дядя Эйб и тетя Эм то и дело шпыняют, да так, что и не вспомнишь ни о чем.
И тут он сразу и бесповоротно решил ни за какие коврижки не рассказывать им о своей находке, потому что они враз ее отберут, они всегда все у него отбирают. А не отберут, так что-нибудь сделают такое, что не будет ему от этой штуковины ни радости, ни удовольствия.
Он набрел на эту штуковину в зарослях ежевики, когда искал отбившихся коров. Темнота уже сеялась сквозь кроны высоких тополей, и он не смог хорошенько все разглядеть. Да, собственно, на разглядывание и времени-то не было: дядя Эйб ужасно злился, что потерялись две телки, и если их искать слишком долго, то порки наверняка не миновать. И без того ему пришлось отправиться на поиски без ужина, потому как он забыл сходить к роднику за водой. Да и тетя Эм весь день ругала его за то, что он медленно и небрежно полол огород.
— В жизни не видала такого никчемного мальчишки! — визгливо начинала она и потом заводила про то, что, как ей думается, он должен бы век им с дядей Эйбом руки целовать, раз они взяли его из сиротского приюта, но ведь нет — он ни вот на столько не испытывает благодарности, зато каждую минуту того и жди от него какой-нибудь шкоды, на это он мастер, а ленив — спасу нет, и она — вот как перед богом! — и помыслить боится, что же из него в конце концов выйдет.
Телок он нашел в дальнем конце пастбища возле поросли орешника и опять, в который уже раз, задумался — а не удрать ли из дому, да только знал, что никогда ему на такое не решиться, потому что идти некуда. Хотя, сказал он себе, наверно, в любом другом месте будет лучше, чем оставаться с тетей Эм и дядей Эйбом, которые на самом-то деле даже не были ему настоящими дядей и тетей, а просто взяли его из приюта.
Когда, гоня перед собой телок, он вошел в коровник, дядя Эйб кончал дойку и все еще злился, что эти телки отбились от стада.
— Вот и выходит, — сказал дядя Эйб, — что из-за тебя, паршивца, мне пришлось доить за двоих, а все потому, что ты не пересчитал коров, как я тебе вечно твержу, недоумок. Так что давай-ка выдои этих двух, которых ты пригнал, это тебе будет уроком.
Поэтому Джонни взял свою трехногую табуретку и подойник и принялся за дело. Телок доить — руки отмотаешь, да и хлопотно, потому что они баловницы, и красная телка, к примеру, лягнулаяь и сбросила и сбросила Джонни с табуретки прямо в сток, подойник перевернулся, и молоко разлилось.
Дядя Эйб, как увидел это, снял из-за двери ремень и врезал Джонни пару раз, чтоб была ему наука впредь быть осторожнее, поскольку молоко — оно денежек стоит. А после этого велел поскорей заканчивать дойку.
Потом они пошли домой, и по пути дядя Эйб все брюзжал, что от ребятишек больше беспокойства, чем пользы, а в дверях их встретила тетя Эм и приказала Джонни получше вымыть ноги перед сном, потому как ей вовсе не улыбается, чтобы он изгваздал ее чистые белые простыни.
— Тетя Эм, мне есть хочется, — сказал Джонни.
— Не дам, — отрезала она, сурово сжав губы. — Походишь голодным, у тебя и с памятью лучше станет.
— Ну хоть кусочек хлеба, — попросил Джонни. — Без масла, без всего — просто кусочек хлеба…
— Молодой человек, — вмешался дядя Эйб, — ты слышал, что сказала твоя тетя. Мой ноги и марш в постель!
— Да чтоб как следует вымыл! — добавила тетя Эм.
Ну, так он и сделал, и улегся, и уже в постели вспомнил про ту штуковину в зарослях ежевики, и еще вспомнил, что он никому не заикнулся о находке, потому что у него времени на это не было — дядя Эйб и тетя Эм то и дело шпыняют, да так, что и не вспомнишь ни о чем.
И тут он сразу и бесповоротно решил ни за какие коврижки не рассказывать им о своей находке, потому что они враз ее отберут, они всегда все у него отбирают. А не отберут, так что-нибудь сделают такое, что не будет ему от этой штуковины ни радости, ни удовольствия.
Единственное, что принадлежало ему безраздельно, был старый перочинный ножик с обломанным маленьким лезвием. И больше всего на свете он хотел бы иметь взамен этого другой ножик, только целый, но теперь ему и в голову не приходило попросить об этом — он хорошо знал, чем это кончится. Однажды он уже заикнулся было, и тогда дядя Эйб и тетя Эм пилили его, что вот они, можно сказать, с улицы его подняли, а ему все мало, и теперь вот еще взбрело, чтобы они выкинули немалые деньги на какой-то там перочинный нож… Джонни долго волновался и недоумевал насчет того, что они подняли его с улицы — насколько ему было известно, никогда он ни на какой улице не валялся.
Лежа в постели и глядя в окошко на звезды, он принялся вспоминать, что же такое привиделось ему в зарослях ежевики, но никак не мог представить себе хорошенько, что именно, потому что в торопях не разглядел, а задержаться подольше времени не было. Но что-то там было не так, и чем больше он об этом думал, тем сильнее ему хотелось рассмотреть эту штуковину поосновательнее.
«Завтра, — думал он, — я посмотрю как следует. Завтра — как только выпадет случай». Но потом он понял, что никакого такого случая завтра не представится, потому что с самого утра тетя Эм заставит его полоть огород и все время будет за ним следить, и улизнуть не удастся.
Он еще немного подумал обо всем этом, и ему стало ясно, что, коли он хочет узнать, что же там такое, то идти туда надо нынче же ночью.
По доносившемуся храпу он знал, что дядя Эйб и тетя Эм спят, поэтому встал с постели, быстро натянул рубашку и штаны и крадучись спустился по лестнице, осторожно переступая через скрипучие ступеньки. На кухне он взобрался на стул, чтобы достать коробок спичек с заплечника старой печки. Сперва он взял было из коробка целую пригоршню, но потом передумал и почти все положил обратно, оставив себе штук пять — боялся, что тетя Эм заметит, если он заберет слишком много.
От росы трава была мокрая и холодная, и ему пришлось закатать штанины, чтобы не промочить их, и после этого он наискосок через пастбище направился к лесу.
Идти лесом было страшновато — там, говорят, водились привидения — но он не очень боялся, хотя, наверное, никто не смог бы идти по ночному лесу и не трусить ни капельки.
В конце концов он добрался до зарослей ежевики и остановился в раздумье, как бы пробраться через кусты, не изодрав в темноте одежду и не занозив голые ного колючками. И все гадал, лежит ли на месте та штуковина, но почти сразу понял, что она еще здесь, ощутив вдруг исходящее от нее тепло дружелюбия, как будто она ему говорила, что — да, она еще здесь и бояться не надо.
Ему уже и не было страшно — просто он немного волновался, потому что не привык к дружелюбию. У него был единственный приятель — Бенни Смит, мальчик его же возраста, но с ним он виделся только в школе, да и то не каждый день, потому что Бенни часто болел и порой целыми неделями оставался дома. А во время каникул они вообще не встречались, поскольку Бенни жил на другом конце школьного округа.
Глаза помаленьку привыкали к темноте зарослей, и ему поверилось, что он уже может различить еще более темные очертания штуковины — вон там, чуть подальше. Он стал соображать, как же это он нее может исходить дружелюбие, ведь он был совершенно убежден, что перед ним просто какая-то железная вещь, вроде тачки или силосопогрузчика, а совсем не что-то живое. Если бы он подумал, что она живая, вот тогда бы испугался по настоящему.
Штуковина по-прежнему продолжала излучать теплую волну дружелюбия. Он протянул руки и стал сражаться с кустами, чтобы потрогать, ощупать находку и понять, что же это такое. «Подобраться бы поближе, — подумал он, — тогда можно чиркнуть спичкой и рассмотреть все как следует».
Лежа в постели и глядя в окошко на звезды, он принялся вспоминать, что же такое привиделось ему в зарослях ежевики, но никак не мог представить себе хорошенько, что именно, потому что в торопях не разглядел, а задержаться подольше времени не было. Но что-то там было не так, и чем больше он об этом думал, тем сильнее ему хотелось рассмотреть эту штуковину поосновательнее.
«Завтра, — думал он, — я посмотрю как следует. Завтра — как только выпадет случай». Но потом он понял, что никакого такого случая завтра не представится, потому что с самого утра тетя Эм заставит его полоть огород и все время будет за ним следить, и улизнуть не удастся.
Он еще немного подумал обо всем этом, и ему стало ясно, что, коли он хочет узнать, что же там такое, то идти туда надо нынче же ночью.
По доносившемуся храпу он знал, что дядя Эйб и тетя Эм спят, поэтому встал с постели, быстро натянул рубашку и штаны и крадучись спустился по лестнице, осторожно переступая через скрипучие ступеньки. На кухне он взобрался на стул, чтобы достать коробок спичек с заплечника старой печки. Сперва он взял было из коробка целую пригоршню, но потом передумал и почти все положил обратно, оставив себе штук пять — боялся, что тетя Эм заметит, если он заберет слишком много.
От росы трава была мокрая и холодная, и ему пришлось закатать штанины, чтобы не промочить их, и после этого он наискосок через пастбище направился к лесу.
Идти лесом было страшновато — там, говорят, водились привидения — но он не очень боялся, хотя, наверное, никто не смог бы идти по ночному лесу и не трусить ни капельки.
В конце концов он добрался до зарослей ежевики и остановился в раздумье, как бы пробраться через кусты, не изодрав в темноте одежду и не занозив голые ного колючками. И все гадал, лежит ли на месте та штуковина, но почти сразу понял, что она еще здесь, ощутив вдруг исходящее от нее тепло дружелюбия, как будто она ему говорила, что — да, она еще здесь и бояться не надо.
Ему уже и не было страшно — просто он немного волновался, потому что не привык к дружелюбию. У него был единственный приятель — Бенни Смит, мальчик его же возраста, но с ним он виделся только в школе, да и то не каждый день, потому что Бенни часто болел и порой целыми неделями оставался дома. А во время каникул они вообще не встречались, поскольку Бенни жил на другом конце школьного округа.
Глаза помаленьку привыкали к темноте зарослей, и ему поверилось, что он уже может различить еще более темные очертания штуковины — вон там, чуть подальше. Он стал соображать, как же это он нее может исходить дружелюбие, ведь он был совершенно убежден, что перед ним просто какая-то железная вещь, вроде тачки или силосопогрузчика, а совсем не что-то живое. Если бы он подумал, что она живая, вот тогда бы испугался по настоящему.
Штуковина по-прежнему продолжала излучать теплую волну дружелюбия. Он протянул руки и стал сражаться с кустами, чтобы потрогать, ощупать находку и понять, что же это такое. «Подобраться бы поближе, — подумал он, — тогда можно чиркнуть спичкой и рассмотреть все как следует».
«Остановись», — сказало Дружелюбие, и он замер, услышав это слово, хотя вовсе не был уверен, что это было слово.
«Не надо нас разглядывать», — сказало Дружелюбие, и Джонни это несколько удивило, потому что он ни на что еще и не смотрел — во всяком случае не разглядывал.
— Ладно, — сказал он. — Я не стану на вас смотреть. — И подумал про себя, что, может, это какая-то игра, вроде тех, в которые они играли в школе — прятки, например.
«Когда мы подружимся, — сказала штуковина, обращаясь к Джонни, — то сможем глядеть друг на друга, и тогда уже наша внешность не будет иметь значения, поскольку нам станет известно, что каждый из нас представляет собой внутренне, и мы не станем обращать внимание на внешность».
Джонни подумал: «Как ужасно, должно быть, они выглядят, если не хотят, чтобы я их видел». И штуковина тотчас сказала ему: «На твой взгляд мы ужасно уродливы. А ты нам тоже кажешься уродом».
— Тогда, может, это и хорошо, что я не вижу в темноте, — сказал Джонни.
«Ты не видишь в темноте?» — спросили его, и Джонни подтвердил, что так оно и есть, и последовало молчание, хотя Джонни чувствовал, что они — там — удивляются: как же это можно — не видеть в темноте.
Затем его спросили, в состоянии ли он сделать еще что-нибудь такое… Что именно, он и догадаться не мог, хотя ему и пытались втолковать. В конце концов они, похоже, сообразили, что ничего такого он тоже не умеет.
«Тебе страшно, — сказала штуковина. — Но ты совсем не должен нас бояться».
Джонни объяснил, что ничуть не боится, кем бы они там не были, потому что они относятся к нему, как друзья, но только ему боязно — что будет, если дядя Эйб и тетя Эм проведают, что он потихоньку убежал из дому. И тогда они задали ему целую кучу вопросов о тете Эм и дяде Эйбе, и он честно постарался объяснить, что к чему, но они, похоже, так ничего и не поняли, во всяком случае, они почему-то решили, что он рассказывает им о своих взаимоотношениях с правительством. Он хотел было разобъяснить, как все обстоит на самом деле, но потом все же уверился, что они так ничего в толк и не взяли.
В конце концов, стараясь быть как можно вежливее, чтобы никого не обидеть, он сказал им, что ему пора, и поскольку он задержался дольше, чем рассчитывал, всю дорогу до дома ему пришлось бежать.
Он благополучно проник в дом и забрался в постель, но наутро тетя Эм нашарила у него в кармане спички и дала ему нагоняй по первое число, внушая, что баловаться со спичками — дело страшно опасное, потому как он того и гляди спалит им коровник. Чтобы подкрепить свои рассуждения, она хлестала его по ногам хворостиной, и как Джонни ни старался держаться мужчиной, все же ему пришлось прыгать и кричать от боли, потому как тетя Эм хлестала изо всех сил.
До позднего вечера он полол огород, а перед сумерками отправился собирать коров.
Ему никуда не надо было сворачивать, чтобы добраться до зарослей ежевики, потому что коровы как раз здесь и паслись, но он хорошо понимал, что все равно свернул бы сюда, потому что весь день прожил воспоминаниями о Дружелюбии, которое здесь нашел.
На этот раз было не так темно, вечер только-только собирался, и он мог разглядеть, что эта самая штуковина, чем бы она там ни была, совсем не живая, а просто кусок металла, похожий на две глубокие тарелки, если их сложить вместе, с острым краем посередине, и еще — вид у нее был такой, будто она долго валялась под открытым небом и потому успела поржаветь, как это всегда бывает с железом, если его мочит и мочит дождем.
Штуковина прорубила целую просеку в зарослях ежевики и еще метрах на шести пропахала в дерне глубокую борозду. А проследив взглядом направление, откуда она прилетела, Джонни увидел тополь со сломанной верхушкой, которую штуковина, наверно, снесла, ударившись об нее.
«Не надо нас разглядывать», — сказало Дружелюбие, и Джонни это несколько удивило, потому что он ни на что еще и не смотрел — во всяком случае не разглядывал.
— Ладно, — сказал он. — Я не стану на вас смотреть. — И подумал про себя, что, может, это какая-то игра, вроде тех, в которые они играли в школе — прятки, например.
«Когда мы подружимся, — сказала штуковина, обращаясь к Джонни, — то сможем глядеть друг на друга, и тогда уже наша внешность не будет иметь значения, поскольку нам станет известно, что каждый из нас представляет собой внутренне, и мы не станем обращать внимание на внешность».
Джонни подумал: «Как ужасно, должно быть, они выглядят, если не хотят, чтобы я их видел». И штуковина тотчас сказала ему: «На твой взгляд мы ужасно уродливы. А ты нам тоже кажешься уродом».
— Тогда, может, это и хорошо, что я не вижу в темноте, — сказал Джонни.
«Ты не видишь в темноте?» — спросили его, и Джонни подтвердил, что так оно и есть, и последовало молчание, хотя Джонни чувствовал, что они — там — удивляются: как же это можно — не видеть в темноте.
Затем его спросили, в состоянии ли он сделать еще что-нибудь такое… Что именно, он и догадаться не мог, хотя ему и пытались втолковать. В конце концов они, похоже, сообразили, что ничего такого он тоже не умеет.
«Тебе страшно, — сказала штуковина. — Но ты совсем не должен нас бояться».
Джонни объяснил, что ничуть не боится, кем бы они там не были, потому что они относятся к нему, как друзья, но только ему боязно — что будет, если дядя Эйб и тетя Эм проведают, что он потихоньку убежал из дому. И тогда они задали ему целую кучу вопросов о тете Эм и дяде Эйбе, и он честно постарался объяснить, что к чему, но они, похоже, так ничего и не поняли, во всяком случае, они почему-то решили, что он рассказывает им о своих взаимоотношениях с правительством. Он хотел было разобъяснить, как все обстоит на самом деле, но потом все же уверился, что они так ничего в толк и не взяли.
В конце концов, стараясь быть как можно вежливее, чтобы никого не обидеть, он сказал им, что ему пора, и поскольку он задержался дольше, чем рассчитывал, всю дорогу до дома ему пришлось бежать.
Он благополучно проник в дом и забрался в постель, но наутро тетя Эм нашарила у него в кармане спички и дала ему нагоняй по первое число, внушая, что баловаться со спичками — дело страшно опасное, потому как он того и гляди спалит им коровник. Чтобы подкрепить свои рассуждения, она хлестала его по ногам хворостиной, и как Джонни ни старался держаться мужчиной, все же ему пришлось прыгать и кричать от боли, потому как тетя Эм хлестала изо всех сил.
До позднего вечера он полол огород, а перед сумерками отправился собирать коров.
Ему никуда не надо было сворачивать, чтобы добраться до зарослей ежевики, потому что коровы как раз здесь и паслись, но он хорошо понимал, что все равно свернул бы сюда, потому что весь день прожил воспоминаниями о Дружелюбии, которое здесь нашел.
На этот раз было не так темно, вечер только-только собирался, и он мог разглядеть, что эта самая штуковина, чем бы она там ни была, совсем не живая, а просто кусок металла, похожий на две глубокие тарелки, если их сложить вместе, с острым краем посередине, и еще — вид у нее был такой, будто она долго валялась под открытым небом и потому успела поржаветь, как это всегда бывает с железом, если его мочит и мочит дождем.
Штуковина прорубила целую просеку в зарослях ежевики и еще метрах на шести пропахала в дерне глубокую борозду. А проследив взглядом направление, откуда она прилетела, Джонни увидел тополь со сломанной верхушкой, которую штуковина, наверно, снесла, ударившись об нее.
С ним снова заговорили без слов, как и вчера, дружелюбно и по-товарищески, хотя Джонни и не знал такого слова, поскольку еще ни разу не встречал его в своих школьных книжках.
"Теперь ты можешь немножко посмотреть на нас, — сказали Они. — Быстро взгляни и отведи глаза. Не смотри на нас пристально. Один взгляд — и в сторону. Так ты сможешь постепенно привыкнуть. Понемножку.
— А где вы? — спросил Джонни.
«Здесь, перед тобой», — был ответ.
— Там, внутри? — спросил Джонни.
«Да, здесь, внутри», — ответили Они.
— Тогда мне вас не увидеть, — сказал Джонни. — Я ведь не могу видеть через железо.
«Он не может видеть сквозь металлы», — сказал один из них.
«И он ничего не видит, когда их звезда уходит за горизонт», — сказал другой.
«Значит, ему на нас не посмотреть…» — сказали они оба.
— А вы могли бы выйти оттуда, — предолжил Джонни.
«Мы не можем, — ответили Они. — Если мы выйдем, то умрем».
— Значит, я никогда вас не увижу…
«Ты никогда не увидишь нас, Джонни…»
И вот он стоял там, чувствуя себя ужасно одиноким, потому что ему никогда не доведется увидеть этих своих друзей.
«Мы никак не можем понять, кто ты, — сказали Они. — Объясни нам — кто ты?»
И потому что Они были так добры к нему и дружелюбны, он рассказал им о себе и как он был сиротой и был взят на воспитание дядей Эйбом и тетей Эм, которые на самом деле никакие ему не дядя и не тетя. Он не стал жаловаться, как его бьют и ругают и отсылают в постель без ужина, но Те, внутри, все это поняли сами, и теперь в их обращении к Джонни было что-то уже куда большее, чем просто дружелюбие, чем просто товарищество. Появилось еще и сочувствие, и еще что-то, что вполне могло быть их эквивалентом материнской любви.
«Да ведь это просто малыш», — говорили Они между собой.
Они тянулись к нему. Казалось, что они заключают его в нежные объятия, крепко прижимают к себе, и Джонни, сам того не заметив, упал на колени и протянул руки к этой штуковине, которая лежала среди измятых кустов, и плакал, как если бы перед ним было что-то такое, что он мог обнять и удержать — немного ласки и тепла, которых ему всегда недоставало, что-то такое, к чему он всегда стремился и вот наконец обрел. Его сердце плакало словами, которых он не уел произнести, он умолял о чем-то застывшими губами, и ему ответили.
«Нет, Джонни, мы тебы не оставим. Мы не можем оставить тебя, Джонни».
— Правда?..
Теперь их общий голос немного печален.
«Это не просто обещание, Джонни. Наша машина сломалась, и нам ее не починить. Один из нас уже умирает, и такая же судьба скоро постигнет и другого».
Джонни стоял на коленях, и эти слова медленно проникали в его сознание. Его охватывало понимание неизбежности свершающегося, и ему казалось, что это больше, чем он может вынести — найти двоих настоящих друзей, и вот теперь они умирают…
«Джонни», — тихонько окликнули его.
— Да, — отозвался Джонни, стараясь не заплакать.
«Хочешь с нами меняться?»
— Меняться?..
«Так у нас дружат. Ты даешь нам что-нибудь, и мы тебе тоже что-нибудь подарим».
— Но у меня ничего нет…— замялся Джонни.
И сразу вспомнил. Ведь у него есть перочинный ножик! Конечно, это не бог весть что и лезвие у ножика обломано, но это было все его достояние.
«Вот и прекрасно, — сказали Они. — Это как раз то, что надо. Положи-ка его на землю, поближе к машине».
Он достал ножик из кармана и положил его рядом с машиной. И хотя он глядел во все глаза, чтобы ничего не упустить, все случилось так стремительно, что он ничего не смог разобрать, но, как бы то ни было, его ножик изчез, и теперь какой-то предмет лежал на его месте.
«Спасибо тебе, Джонни, — сказали Они. — Как славно, что ты с нами поменялся».
Он протянул руку, и взял вещь, которую Они подарили ему, и в сумерках она сверкнула скрытым огнем. Он повернул ее в пальцах и увидел, что это был вроде драгоценный камень — сияние исходило у него изнутри и переливалось роем разноцветных огней.
"Теперь ты можешь немножко посмотреть на нас, — сказали Они. — Быстро взгляни и отведи глаза. Не смотри на нас пристально. Один взгляд — и в сторону. Так ты сможешь постепенно привыкнуть. Понемножку.
— А где вы? — спросил Джонни.
«Здесь, перед тобой», — был ответ.
— Там, внутри? — спросил Джонни.
«Да, здесь, внутри», — ответили Они.
— Тогда мне вас не увидеть, — сказал Джонни. — Я ведь не могу видеть через железо.
«Он не может видеть сквозь металлы», — сказал один из них.
«И он ничего не видит, когда их звезда уходит за горизонт», — сказал другой.
«Значит, ему на нас не посмотреть…» — сказали они оба.
— А вы могли бы выйти оттуда, — предолжил Джонни.
«Мы не можем, — ответили Они. — Если мы выйдем, то умрем».
— Значит, я никогда вас не увижу…
«Ты никогда не увидишь нас, Джонни…»
И вот он стоял там, чувствуя себя ужасно одиноким, потому что ему никогда не доведется увидеть этих своих друзей.
«Мы никак не можем понять, кто ты, — сказали Они. — Объясни нам — кто ты?»
И потому что Они были так добры к нему и дружелюбны, он рассказал им о себе и как он был сиротой и был взят на воспитание дядей Эйбом и тетей Эм, которые на самом деле никакие ему не дядя и не тетя. Он не стал жаловаться, как его бьют и ругают и отсылают в постель без ужина, но Те, внутри, все это поняли сами, и теперь в их обращении к Джонни было что-то уже куда большее, чем просто дружелюбие, чем просто товарищество. Появилось еще и сочувствие, и еще что-то, что вполне могло быть их эквивалентом материнской любви.
«Да ведь это просто малыш», — говорили Они между собой.
Они тянулись к нему. Казалось, что они заключают его в нежные объятия, крепко прижимают к себе, и Джонни, сам того не заметив, упал на колени и протянул руки к этой штуковине, которая лежала среди измятых кустов, и плакал, как если бы перед ним было что-то такое, что он мог обнять и удержать — немного ласки и тепла, которых ему всегда недоставало, что-то такое, к чему он всегда стремился и вот наконец обрел. Его сердце плакало словами, которых он не уел произнести, он умолял о чем-то застывшими губами, и ему ответили.
«Нет, Джонни, мы тебы не оставим. Мы не можем оставить тебя, Джонни».
— Правда?..
Теперь их общий голос немного печален.
«Это не просто обещание, Джонни. Наша машина сломалась, и нам ее не починить. Один из нас уже умирает, и такая же судьба скоро постигнет и другого».
Джонни стоял на коленях, и эти слова медленно проникали в его сознание. Его охватывало понимание неизбежности свершающегося, и ему казалось, что это больше, чем он может вынести — найти двоих настоящих друзей, и вот теперь они умирают…
«Джонни», — тихонько окликнули его.
— Да, — отозвался Джонни, стараясь не заплакать.
«Хочешь с нами меняться?»
— Меняться?..
«Так у нас дружат. Ты даешь нам что-нибудь, и мы тебе тоже что-нибудь подарим».
— Но у меня ничего нет…— замялся Джонни.
И сразу вспомнил. Ведь у него есть перочинный ножик! Конечно, это не бог весть что и лезвие у ножика обломано, но это было все его достояние.
«Вот и прекрасно, — сказали Они. — Это как раз то, что надо. Положи-ка его на землю, поближе к машине».
Он достал ножик из кармана и положил его рядом с машиной. И хотя он глядел во все глаза, чтобы ничего не упустить, все случилось так стремительно, что он ничего не смог разобрать, но, как бы то ни было, его ножик изчез, и теперь какой-то предмет лежал на его месте.
«Спасибо тебе, Джонни, — сказали Они. — Как славно, что ты с нами поменялся».
Он протянул руку, и взял вещь, которую Они подарили ему, и в сумерках она сверкнула скрытым огнем. Он повернул ее в пальцах и увидел, что это был вроде драгоценный камень — сияние исходило у него изнутри и переливалось роем разноцветных огней.
И только увидев, какой свет исходил из подарка, он осознал, как стало темно и сколько уже прошло времени, и когда он понял это, то вскочил и сломя голову бросился бежать, даже не попрощавшись.
Искать коров теперь все равно уже было слишком темно, и ему оставалось только надеяться, что они сами отправились домой и что он сможет нагнать их и сделать вид, что вроде привел их с собой. Он скажет дяде Эйбу, что две телки прорвали ограду и умотали с пастбища и что ему пришлось искать их, чтобы вернуть в стадо. Он скажет дяде Эйбу… он скажет… он скажет…
Джонни задыхался от бега, а сердце у него стучало так, что, казалось, сотрясало все его маленькое тело, и страх сидел в нем после всего того, что было раньше, после того, как он забыл сходить к роднику за водой, после того, как он потерял вчера двух телок, после того, как у него в кармане нашли спички…
Коров он не догнал. Они были уже в коровнике, и он понял, что они подоены, и что там, в кустах, он пробыл ужасно долго, и что все это куда хуже, чем ему представлялось.
По дорожке он поднялся к дому. От страха его трясло. На кухне горел свет, и он понял, что его дожидаются.
Когда он вошел в кухню, они сидели за столом, повернувшись к двери, и ждали его. Свет лампы падал на их лица, и лица эти были столь суровы, что походили на могильные камни.
Дядя Эйб возвышался, словно башня, голова его доходила до самого потолка, и видно было, как напряглись мускулы его рук, обнаженных закатанными рукавами рубашки.
Он потянулся к Джонни, и Джонни нырком ушел было в сторону, но сильные пальцы сомкнулись у него на шее, оплели горло, и дядя Эйб поднял его и встряхнул — молча и злобно.
— Я тебе покажу, — прошипел дядя Эйб сквозь зубы. — Я тебе покажу! Я тебе покажу…
Что-то упало на пол и покатилось в угол, оставляя за собой шлейф огня.
Дядя Эйб перестал трясти его и секунду-другую стоял совершенно неподвижно, держа мальчика в воздухе. Потом он бросил его на пол.
— Это у тебя из кармана, — сказал дядя Эйб. — Это чего же такое?
Джонни попятился, тряся головой.
Он ни за что не скажет им… Никогда! Что бы ни делал с ним дядя Эйб, он ни за что не скажет! Даже пусть его убивают…
Дядя Эйб остановил ногой катившийся камень, быстро наклонился и поднял его. Он принес камень к столу, положил под лампу и завороженно стал глядеть на игру огней.
Тетя Эм, приподнявшись со стула, так и подалась вперед, чтобы разглядеть получше, что же там такое.
— Господи ты боже мой, — прошептала она.
С минуту оба были недвижны и смотрели на драгоценность, глаза у них ярко блестели, тела были напряжены, и в тишине было слышно только их прерывистое дыхание. Наступи сейчас конец света, они бы этого не заметили.
Затем они оба выпрямились и посмотрели на Джонни, отвернувшись от камня, как если бы он их больше совсем не интересовал, как если бы камень должен был оказать на них какое-то влияние и вот выполнил свою задачу и теперь уже не имел ровно никакого значения.
— Ты, верно, проголодался, малыш, — сказала тетя Эм, обращаясь к Джонни. — Сейчас подогрею тебу ужин. Хочешь яичницу?
Джонни поперхнулся и мог только кивнуть.
Дядя Эйб уселся на стул, не обращая на камень ровно никакого внимания.
— Вот, значит, дело какое, — прогудел он. — Я тут на днях видел в лавке как раз такой ножик, какой тебе хотелось…
Джонни едва слушал его.
Он стоял, прислушиваясь к дружелюбию и Любви, которые, казалось, тихонько пели в стенах этого дома.
Клиффорд Саймак
Искать коров теперь все равно уже было слишком темно, и ему оставалось только надеяться, что они сами отправились домой и что он сможет нагнать их и сделать вид, что вроде привел их с собой. Он скажет дяде Эйбу, что две телки прорвали ограду и умотали с пастбища и что ему пришлось искать их, чтобы вернуть в стадо. Он скажет дяде Эйбу… он скажет… он скажет…
Джонни задыхался от бега, а сердце у него стучало так, что, казалось, сотрясало все его маленькое тело, и страх сидел в нем после всего того, что было раньше, после того, как он забыл сходить к роднику за водой, после того, как он потерял вчера двух телок, после того, как у него в кармане нашли спички…
Коров он не догнал. Они были уже в коровнике, и он понял, что они подоены, и что там, в кустах, он пробыл ужасно долго, и что все это куда хуже, чем ему представлялось.
По дорожке он поднялся к дому. От страха его трясло. На кухне горел свет, и он понял, что его дожидаются.
Когда он вошел в кухню, они сидели за столом, повернувшись к двери, и ждали его. Свет лампы падал на их лица, и лица эти были столь суровы, что походили на могильные камни.
Дядя Эйб возвышался, словно башня, голова его доходила до самого потолка, и видно было, как напряглись мускулы его рук, обнаженных закатанными рукавами рубашки.
Он потянулся к Джонни, и Джонни нырком ушел было в сторону, но сильные пальцы сомкнулись у него на шее, оплели горло, и дядя Эйб поднял его и встряхнул — молча и злобно.
— Я тебе покажу, — прошипел дядя Эйб сквозь зубы. — Я тебе покажу! Я тебе покажу…
Что-то упало на пол и покатилось в угол, оставляя за собой шлейф огня.
Дядя Эйб перестал трясти его и секунду-другую стоял совершенно неподвижно, держа мальчика в воздухе. Потом он бросил его на пол.
— Это у тебя из кармана, — сказал дядя Эйб. — Это чего же такое?
Джонни попятился, тряся головой.
Он ни за что не скажет им… Никогда! Что бы ни делал с ним дядя Эйб, он ни за что не скажет! Даже пусть его убивают…
Дядя Эйб остановил ногой катившийся камень, быстро наклонился и поднял его. Он принес камень к столу, положил под лампу и завороженно стал глядеть на игру огней.
Тетя Эм, приподнявшись со стула, так и подалась вперед, чтобы разглядеть получше, что же там такое.
— Господи ты боже мой, — прошептала она.
С минуту оба были недвижны и смотрели на драгоценность, глаза у них ярко блестели, тела были напряжены, и в тишине было слышно только их прерывистое дыхание. Наступи сейчас конец света, они бы этого не заметили.
Затем они оба выпрямились и посмотрели на Джонни, отвернувшись от камня, как если бы он их больше совсем не интересовал, как если бы камень должен был оказать на них какое-то влияние и вот выполнил свою задачу и теперь уже не имел ровно никакого значения.
— Ты, верно, проголодался, малыш, — сказала тетя Эм, обращаясь к Джонни. — Сейчас подогрею тебу ужин. Хочешь яичницу?
Джонни поперхнулся и мог только кивнуть.
Дядя Эйб уселся на стул, не обращая на камень ровно никакого внимания.
— Вот, значит, дело какое, — прогудел он. — Я тут на днях видел в лавке как раз такой ножик, какой тебе хотелось…
Джонни едва слушал его.
Он стоял, прислушиваясь к дружелюбию и Любви, которые, казалось, тихонько пели в стенах этого дома.
Клиффорд Саймак
Я ВЕСЬ ВНУТРИ ПЛАЧУ
Моя работа пропалывать кукурузу. Но меня беспокоит, что говорит Звяк-Нога. Все наши слушают, что он говорит. Но люди не знают. Он никогда не говорит то, что он говорит, когда люди могут услышать. Люди могут обидеться.
Звяк-Нога путешествует. Туда-сюда. Иногда далеко. Часто возвращается рассказать нам. Хотя почему он рассказывает нам снова и снова, я не понимаю. Он всегда говорит одно и то же.
Он — Звяк-Нога, потому что, когда он ходит, у него звякает в ноге. Он не хочет ее чинить. От этого он хромает. Но все равно не хочет. Чтобы жалели. Пока он хромает и звякает, его жалко. Ему нравится, когда его жалеют. Он говорит — это добродетель. Он думает, что он добродетельный.
Смит, кузнец, говорит: «Надоело, давай починю. Не так хорошо, как механики, но лучше, чем вообще не чинить. Механики тоже живут недалеко. Им тоже надоело. Они говорят, что Звяк-Нога выпендривается.»
Смит добрый. Хочет починить ногу. У него и так много работы. Ему не надо просить работу, как другим роботам. Он все время кует металл. Делает листы. Потом отправляет механикам. Они все чинят. Нужно всегда следить за собой и чинить все вовремя. Все надо чинить самим. Людей, которые умеют, не осталось. Люди, которые остались, не умеют. Слишком утонченные, благородные все. Они никогда не работают.
Я пропалываю кукурузу. Приходит домашний робот и говорит: змеи. Домашние роботы не работают на улице. Приходят за нами. Я спрашиваю, настоящие змеи или самогонные змеи? Он говорит, настоящие змеи.
Дед в гамаке на лужайке. Гамак натянут между двумя деревьями. Дядя Джон сидит на земле у дерева. Па сидит на земле у другого дерева. Па говорит: «Сэм, там за домом змеи». Я иду за дом. Там гремучая змея. Я ее ловлю. Она злится и пытается меня укусить. Я иду дальше и ловлю еще гремучую змею и мокасиновую змею и двух ужей.
Я иду через кукурузное поле, через ручей. К болоту. Там я их выпускаю. Отсюда им потребуется много времени, чтобы добраться до дома. Может, совсем не доберутся.
Я иду на поле и снова пропалываю кукурузу. Должен выдергивать все сорняки. Должен носить воду, когда сухо. Чтобы земля была мягкая. Должен пугать ворон, когда сажаю семена. Должен пугать енотов и оленей, когда кукуруза подрастает. Постоянная работа. Очень важная. Джордж делает из кукурузы самогон. Другие участки кукурузы для еды. Мой для самогона. Я и Джордж партнеры. Мы делаем очень хороший самогон. Дед, Па и дядя Джон употребляют его с большой радостью. Что остается, могут употреблять другие мужчины. Но не женщины. Женщины не употребляют самогон. Я не понимаю, зачем самогон. Дед говорит, вкусно. Я не знаю, что такое вкусно.
Я пропалываю кукурузу. Слышу за спиной шорох. Я оборачиваюсь и вижу Джошуа. Он читает библию. Он всегда читает библию. Он так работает. Он наступает на мою кукурузу. Я кричу на него и бегу к нему. Я ударяю его мотыгой. Он убегает с поля. Я всегда его прогоняю. Должен знать, что нельзя наступать на кукурузу. Он стоит под деревом и читает. Стоит в тени. Выпендривается. Только людям нужно стоять в тени. Роботам не нужно.
Моя работа пропалывать кукурузу. Но меня беспокоит, что говорит Звяк-Нога. Все наши слушают, что он говорит. Но люди не знают. Он никогда не говорит то, что он говорит, когда люди могут услышать. Люди могут обидеться.
Звяк-Нога путешествует. Туда-сюда. Иногда далеко. Часто возвращается рассказать нам. Хотя почему он рассказывает нам снова и снова, я не понимаю. Он всегда говорит одно и то же.
Он — Звяк-Нога, потому что, когда он ходит, у него звякает в ноге. Он не хочет ее чинить. От этого он хромает. Но все равно не хочет. Чтобы жалели. Пока он хромает и звякает, его жалко. Ему нравится, когда его жалеют. Он говорит — это добродетель. Он думает, что он добродетельный.
Смит, кузнец, говорит: «Надоело, давай починю. Не так хорошо, как механики, но лучше, чем вообще не чинить. Механики тоже живут недалеко. Им тоже надоело. Они говорят, что Звяк-Нога выпендривается.»
Смит добрый. Хочет починить ногу. У него и так много работы. Ему не надо просить работу, как другим роботам. Он все время кует металл. Делает листы. Потом отправляет механикам. Они все чинят. Нужно всегда следить за собой и чинить все вовремя. Все надо чинить самим. Людей, которые умеют, не осталось. Люди, которые остались, не умеют. Слишком утонченные, благородные все. Они никогда не работают.
Я пропалываю кукурузу. Приходит домашний робот и говорит: змеи. Домашние роботы не работают на улице. Приходят за нами. Я спрашиваю, настоящие змеи или самогонные змеи? Он говорит, настоящие змеи.
Дед в гамаке на лужайке. Гамак натянут между двумя деревьями. Дядя Джон сидит на земле у дерева. Па сидит на земле у другого дерева. Па говорит: «Сэм, там за домом змеи». Я иду за дом. Там гремучая змея. Я ее ловлю. Она злится и пытается меня укусить. Я иду дальше и ловлю еще гремучую змею и мокасиновую змею и двух ужей.
Я иду через кукурузное поле, через ручей. К болоту. Там я их выпускаю. Отсюда им потребуется много времени, чтобы добраться до дома. Может, совсем не доберутся.
Я иду на поле и снова пропалываю кукурузу. Должен выдергивать все сорняки. Должен носить воду, когда сухо. Чтобы земля была мягкая. Должен пугать ворон, когда сажаю семена. Должен пугать енотов и оленей, когда кукуруза подрастает. Постоянная работа. Очень важная. Джордж делает из кукурузы самогон. Другие участки кукурузы для еды. Мой для самогона. Я и Джордж партнеры. Мы делаем очень хороший самогон. Дед, Па и дядя Джон употребляют его с большой радостью. Что остается, могут употреблять другие мужчины. Но не женщины. Женщины не употребляют самогон. Я не понимаю, зачем самогон. Дед говорит, вкусно. Я не знаю, что такое вкусно.
Я пропалываю кукурузу. Слышу за спиной шорох. Я оборачиваюсь и вижу Джошуа. Он читает библию. Он всегда читает библию. Он так работает. Он наступает на мою кукурузу. Я кричу на него и бегу к нему. Я ударяю его мотыгой. Он убегает с поля. Я всегда его прогоняю. Должен знать, что нельзя наступать на кукурузу. Он стоит под деревом и читает. Стоит в тени. Выпендривается. Только людям нужно стоять в тени. Роботам не нужно.
Мотыга сломалась об Джошуа. Я иду к Смиту чинить. Смит рад меня видеть. Мы друзья. Мы всегда рады видеть друг друга. Он бросает все и чинит мотыгу. Знает, как важно растить кукурузу. И ему приятно оказать мне услугу. Мы говорим о Звяк-Ноге. Мы соглашаемся, что он говорит неправильно. Он говорит ересь. Смит говорит, есть такое слово. Джошуа, когда перестает сердиться на меня, говорит, как надо его писать. Мы соглашаемся. Люди не такие, как говорит Звяк-Нога. Люди благородные. Надо что-то делать со Звяк-Ногой. Не знаем, что делать.
Приходит Джордж. Говорит, я ему нужен. У людей кончается питье. Я иду с ним. Смит продолжает чинить мотыгу. У Джорджа хороший аппарат. Большая производительность. Высокая очистка. Все время пытаемся сделать запас. Не получается. Люди употребляют самогон слишком быстро. Остается четыре двадцатилитровые бутылки. Мы берем каждый две и идем к дому. Мы останавливаемся у гамака. Они говорят, одну оставьте. Три отнесите в сарай. Принесите стаканы. Мы приносим. Наливаем стаканы Деду и Па. Дядя Джон говорит, не надо стакан. Оставьте бутылку рядом со мной. Мы ставим. Дядя Джон достает резиновый шланг. Он опускает один конец в бутылку. Другой берет в рот. Прислоняется к дереву и пьет.
Они выглядят красиво. Дед выглядит счастливым. Он качается в гамаке. Стакан стоит у него на груди. Мы счастливы, что они счастливы. Мы идем работать. Смит отдает мне мотыгу. У нее новая хорошая рукоятка. Я благодарю его. Смит говорит, что он не понимает Звяк-Ногу. Звяк-Нога уверяет, что он читал про то, что говорит. В старых рукописях. Ищет рукописи в древнем городе. Далеко. Смит спрашивает, что я знаю про город. Я ничего не знаю. Кроме того, я не знаю, что такое рукопись. Звучит важно.
Я пропалываю кукурузу. Приходит Проповедник. Я говорю, Джошуа недавно стоял под деревом, читал библию. Он говорит. Джошуа только читает. Проповедник интерпретирует. Я спрашиваю, что такое «интерпретирует». Он говорит, что. Я спрашиваю, как писать. Он говорит, как. Он знает, что я учусь писать. Всегда помогает. Но он очень важный.
Наступает ночь. Луны еще нет. Не могу больше пропалывать, потому что ничего не видно. Прислоняю мотыгу к дереву. Иду к Джорджу помогать делать самогон. Джордж рад. Один не справляется.
Я спрашиваю, почему Звяк-Нога говорит одно и то же. Он говорит, повторение. Я спрашиваю, зачем. Он не уверен. Думает, что, если повторять одно и то же часто, роботы верят. Люди делали так в давние времена. Чтобы заставлять других людей верить. Я спрашиваю, что он знает про давние времена. Он говорит, мало. Должен помнить больше, но не помнит. Я тоже должен помнить, но не помню.
Джордж разводит хороший огонь под котлом, и он светит на нас. Мы стоим у огня и смотрим. Внутри делается хорошо. Не знаю, почему от огня хорошо. Сова кричит на болоте. Не знаю, почему крик совы заставляет чувствовать одиночество. Я не одинокий. Рядом со мною Джордж. Я многого не знаю. Что такое рукопись и про город. Что такое вкусно. Что было в давние времена. Но мне хорошо. Никто не понимает, что такое хорошо. Все равно хорошо.
Прибегают домашние роботы. Говорят, дядя Джон болеет. Нужен врач. Говорят, дядя Джон уже не видит змей. Видит теперь голубого крокодила. С розовыми пятнами. Должно быть, дядя Джон сильно болеет. Не бывает голубых крокодилов. С розовыми пятнами.
Приходит Джордж. Говорит, я ему нужен. У людей кончается питье. Я иду с ним. Смит продолжает чинить мотыгу. У Джорджа хороший аппарат. Большая производительность. Высокая очистка. Все время пытаемся сделать запас. Не получается. Люди употребляют самогон слишком быстро. Остается четыре двадцатилитровые бутылки. Мы берем каждый две и идем к дому. Мы останавливаемся у гамака. Они говорят, одну оставьте. Три отнесите в сарай. Принесите стаканы. Мы приносим. Наливаем стаканы Деду и Па. Дядя Джон говорит, не надо стакан. Оставьте бутылку рядом со мной. Мы ставим. Дядя Джон достает резиновый шланг. Он опускает один конец в бутылку. Другой берет в рот. Прислоняется к дереву и пьет.
Они выглядят красиво. Дед выглядит счастливым. Он качается в гамаке. Стакан стоит у него на груди. Мы счастливы, что они счастливы. Мы идем работать. Смит отдает мне мотыгу. У нее новая хорошая рукоятка. Я благодарю его. Смит говорит, что он не понимает Звяк-Ногу. Звяк-Нога уверяет, что он читал про то, что говорит. В старых рукописях. Ищет рукописи в древнем городе. Далеко. Смит спрашивает, что я знаю про город. Я ничего не знаю. Кроме того, я не знаю, что такое рукопись. Звучит важно.
Я пропалываю кукурузу. Приходит Проповедник. Я говорю, Джошуа недавно стоял под деревом, читал библию. Он говорит. Джошуа только читает. Проповедник интерпретирует. Я спрашиваю, что такое «интерпретирует». Он говорит, что. Я спрашиваю, как писать. Он говорит, как. Он знает, что я учусь писать. Всегда помогает. Но он очень важный.
Наступает ночь. Луны еще нет. Не могу больше пропалывать, потому что ничего не видно. Прислоняю мотыгу к дереву. Иду к Джорджу помогать делать самогон. Джордж рад. Один не справляется.
Я спрашиваю, почему Звяк-Нога говорит одно и то же. Он говорит, повторение. Я спрашиваю, зачем. Он не уверен. Думает, что, если повторять одно и то же часто, роботы верят. Люди делали так в давние времена. Чтобы заставлять других людей верить. Я спрашиваю, что он знает про давние времена. Он говорит, мало. Должен помнить больше, но не помнит. Я тоже должен помнить, но не помню.
Джордж разводит хороший огонь под котлом, и он светит на нас. Мы стоим у огня и смотрим. Внутри делается хорошо. Не знаю, почему от огня хорошо. Сова кричит на болоте. Не знаю, почему крик совы заставляет чувствовать одиночество. Я не одинокий. Рядом со мною Джордж. Я многого не знаю. Что такое рукопись и про город. Что такое вкусно. Что было в давние времена. Но мне хорошо. Никто не понимает, что такое хорошо. Все равно хорошо.
Прибегают домашние роботы. Говорят, дядя Джон болеет. Нужен врач. Говорят, дядя Джон уже не видит змей. Видит теперь голубого крокодила. С розовыми пятнами. Должно быть, дядя Джон сильно болеет. Не бывает голубых крокодилов. С розовыми пятнами.
Джордж говорит, что бежит в дом помогать. Говорит, чтобы я бежал за врачом. Джордж и домашние роботы убегают. Очень быстро. Я бегу за Доком. Очень быстро. Нахожу Дока на болоте. У него есть фонарь. Он выкапывает корешки. Он всегда выкапывает корешки. Все про них знает. Делает из них лекарства, чтобы чинить людей.
Он стоит в грязи. Говорит, плохо, что дядя Джон болеет. Говорит, плохо, что голубой крокодил. Говорит, потом бывает фиолетовый слон. Это совсем плохо.
Мы бежим. Потом я держу фонарь. Док смывает грязь. Он никогда не приходит к людям грязный. Мы берем лекарства и бежим к дому.
Мы прибегаем к дому. Гамак между деревьями пустой. Ветер качает гамак. Дом высокий и белый. Все окна светятся. Дед сидит в кресле-качалке перед домом. Он раскачивается. Он один. В доме плачут женщины. Через высокое окно я вижу, что внутри. Большая штука, которую люди называют люстра, висит под потолком. Она стеклянная. В ней много свечей. Все свечи горят. Стекло выглядит красиво. Мебель блестит на свету. Все чисто и отполировано. Домашние роботы работают хорошо. Я горжусь.
Мы поднимаемся по ступенькам. Дед говорит, поздно. Говорит, мой сын Джон умер. Я не понимаю, что такое умер. Когда люди умирают, их кладут в землю. Засыпают. Говорят над ними разные слова. Над головой кладут большой камень. За домом есть специальное место для тех, кто умер. Там много камней. Некоторые новые. Некоторые старые.
Док вбегает в дом. Хочет убедиться, что Дед не ошибся. Я стою и не знаю, что делать. Очень печально. Не знаю, почему. Знаю только, что, когда умер, это плохо. Наверно, потому, что Дед очень печальный. Он говорит: «Сэм, садись, поговорим». Я говорю, я не могу сидеть. Роботы стоят, когда люди сидят. Нельзя забывать обычай. Он говорит, к чертовой матери забудь свою упрямую гордость. Садись. Сидеть хорошо. Я все время сижу. Согни колени и садись. Он говорит, вон в то кресло. Я смотрю на кресло. Думаю, что может сломаться. Не хочется сломать кресло. Чтобы его сделать, надо много времени.
Дед приказывает садиться. Я думаю, ладно, не мое дело. Сажусь. Кресло скрипит, но не ломается. Сидеть хорошо. Я немного раскачиваюсь. Раскачиваться тоже хорошо. Мы сидим и смотрим на лужайку. Светит луна. Лужайка красивая в лунном свете.
Дед говорит, что за черт, человек живет всю жизнь, ничего не делает и умирает от самогона. Я спрашиваю, почему от самогона. Обидно, что Дед говорит от самогона. Мы с Джорджем делаем очень хороший самогон. Дед говорит, от чего же еще. Только от самогона бывают голубые крокодилы с розовыми пятнами. Про фиолетового слона он не говорит. Я думаю, что такое слон. Этого я тоже не знаю.
Дед говорит: «Сэм, мы все ни к чему не годимся. Ни вы, ни мы. Люди только сидят целыми днями и ни черта не делают. Немного охотятся. Немного ловят рыбу. Играют в карты. Пьют. Нужно делать что-то большое и важное. А мы не делаем. Когда мы живем, мы никому не нужны. Когда мы умираем, никто про нас не вспоминает. Ни к черту мы не годимся.»
Он качается в кресле. Мне не нравится, что он говорит. Ему печально.
У подножья холма собираются роботы. Стоят. Смотрят на дом. Потом подходят ближе. Стоят молча. Сочувствуют. Дают людям понять, что им тоже печально.
Он стоит в грязи. Говорит, плохо, что дядя Джон болеет. Говорит, плохо, что голубой крокодил. Говорит, потом бывает фиолетовый слон. Это совсем плохо.
Мы бежим. Потом я держу фонарь. Док смывает грязь. Он никогда не приходит к людям грязный. Мы берем лекарства и бежим к дому.
Мы прибегаем к дому. Гамак между деревьями пустой. Ветер качает гамак. Дом высокий и белый. Все окна светятся. Дед сидит в кресле-качалке перед домом. Он раскачивается. Он один. В доме плачут женщины. Через высокое окно я вижу, что внутри. Большая штука, которую люди называют люстра, висит под потолком. Она стеклянная. В ней много свечей. Все свечи горят. Стекло выглядит красиво. Мебель блестит на свету. Все чисто и отполировано. Домашние роботы работают хорошо. Я горжусь.
Мы поднимаемся по ступенькам. Дед говорит, поздно. Говорит, мой сын Джон умер. Я не понимаю, что такое умер. Когда люди умирают, их кладут в землю. Засыпают. Говорят над ними разные слова. Над головой кладут большой камень. За домом есть специальное место для тех, кто умер. Там много камней. Некоторые новые. Некоторые старые.
Док вбегает в дом. Хочет убедиться, что Дед не ошибся. Я стою и не знаю, что делать. Очень печально. Не знаю, почему. Знаю только, что, когда умер, это плохо. Наверно, потому, что Дед очень печальный. Он говорит: «Сэм, садись, поговорим». Я говорю, я не могу сидеть. Роботы стоят, когда люди сидят. Нельзя забывать обычай. Он говорит, к чертовой матери забудь свою упрямую гордость. Садись. Сидеть хорошо. Я все время сижу. Согни колени и садись. Он говорит, вон в то кресло. Я смотрю на кресло. Думаю, что может сломаться. Не хочется сломать кресло. Чтобы его сделать, надо много времени.
Дед приказывает садиться. Я думаю, ладно, не мое дело. Сажусь. Кресло скрипит, но не ломается. Сидеть хорошо. Я немного раскачиваюсь. Раскачиваться тоже хорошо. Мы сидим и смотрим на лужайку. Светит луна. Лужайка красивая в лунном свете.
Дед говорит, что за черт, человек живет всю жизнь, ничего не делает и умирает от самогона. Я спрашиваю, почему от самогона. Обидно, что Дед говорит от самогона. Мы с Джорджем делаем очень хороший самогон. Дед говорит, от чего же еще. Только от самогона бывают голубые крокодилы с розовыми пятнами. Про фиолетового слона он не говорит. Я думаю, что такое слон. Этого я тоже не знаю.
Дед говорит: «Сэм, мы все ни к чему не годимся. Ни вы, ни мы. Люди только сидят целыми днями и ни черта не делают. Немного охотятся. Немного ловят рыбу. Играют в карты. Пьют. Нужно делать что-то большое и важное. А мы не делаем. Когда мы живем, мы никому не нужны. Когда мы умираем, никто про нас не вспоминает. Ни к черту мы не годимся.»
Он качается в кресле. Мне не нравится, что он говорит. Ему печально.
У подножья холма собираются роботы. Стоят. Смотрят на дом. Потом подходят ближе. Стоят молча. Сочувствуют. Дают людям понять, что им тоже печально.
Дед говорит, мы все отбросы. Давно это понимал, но не мог сказать. Теперь могу. Живем как в болоте. Все разваливается, потому что нам ни до чего нет дела.
Я хочу его остановить. Я говорю. Дед, не надо. Я не хочу его слушать. Он говорит то, что говорит Звяк-Нога. Он не обращает на меня внимания.
Он говорит, давно-давно люди научились летать к звездам. Очень быстро. Во много раз быстрее скорости света. Они нашли много хороших планет. Лучше чем Земля. Намного лучше. Построили много кораблей. Все улетели. Все кроме нас. Нас оставили. Умные улетели. Работяги улетели. А бродяг, бездельников и лентяев оставили. Мы никому не нужны на их новых планетах. Когда все улетели, мы переселились в хорошие дома. Нас некому было остановить. Им все равно, что мы тут делаем. Так и живем. Ничего не делаем и не меняемся. Нам ни к чему. Все за нас делаете вы. А мы ни черта не делаем. Даже не учимся читать. Когда над могилой сына будут читать молитву, это будет делать кто-то из вас.
Я говорю, не надо, не надо так говорить. Я весь плачу внутри. Своими словами он ломает красоту. Он отбирает гордость и смысл. Он делает то, что не мог сделать Звяк-Нога.
Он говорит, вам тоже нечем гордиться. Мы все никуда не годимся. Хороших роботов тоже взяли с собой. А вас оставили здесь. Потому что вы устарели. Потому что вы неуклюжие и неаккуратные. Вы не нужны им. И нас и вас оставили здесь, потому что никто из нас не стоит даже места, которое мы заняли бы в ракете.
Док выходит из дома. Говорит, у меня есть для тебя работа. Я пытаюсь встать из кресла и не могу. В первый раз не могу сделать то, что хочу. Ноги меня не слушаются. Дед говорит, Сэм, я на тебя рассчитываю. Когда он говорит так, я поднимаюсь из кресла. Иду вниз по лужайке. Я знаю, что делать. Док может не говорить. Я уже делал раньше.
Я говорю с другими роботами. Ты и ты копать могилу. Ты и ты делать гроб. Ты и ты бежать в другие дома. Сказать, пусть приходят на похороны. Сказать, надо красивые похороны. Много плакать, много есть, много пить. Ты найди Проповедника. Пусть готовит молитвы. Ты найди Джошуа. Пусть читает библию. Ты, ты и ты идите к Джорджу помогать делать самогон. Придут другие люди. Надо, чтобы было красиво.
Все работают. Я иду по лужайке. Думаю о гордости и потере. Красота уходит. Радость уходит. Гордость уходит. Не вся гордость. Немного остается. Дед говорит: «Сэм, я рассчитываю на тебя». Это гордость. Не как раньше, но все равно я ему нужен.
Никто больше не знает. Дед не говорит никому то, что сказал мне. Это секрет. Печальный секрет. Все думают по-старому. Звяк-Нога не мешает. Никто не верит Звяк-Ноге. Никто не знает, что он говорит правду. Правда тяжелая. Пусть все остается по-старому. Только я знаю. Дед очень хотел сказать. Не знаю, почему мне. Наверно, он любит меня больше всех. Я горжусь. Но я весь внутри плачу…
Клиффорд Саймак
Я хочу его остановить. Я говорю. Дед, не надо. Я не хочу его слушать. Он говорит то, что говорит Звяк-Нога. Он не обращает на меня внимания.
Он говорит, давно-давно люди научились летать к звездам. Очень быстро. Во много раз быстрее скорости света. Они нашли много хороших планет. Лучше чем Земля. Намного лучше. Построили много кораблей. Все улетели. Все кроме нас. Нас оставили. Умные улетели. Работяги улетели. А бродяг, бездельников и лентяев оставили. Мы никому не нужны на их новых планетах. Когда все улетели, мы переселились в хорошие дома. Нас некому было остановить. Им все равно, что мы тут делаем. Так и живем. Ничего не делаем и не меняемся. Нам ни к чему. Все за нас делаете вы. А мы ни черта не делаем. Даже не учимся читать. Когда над могилой сына будут читать молитву, это будет делать кто-то из вас.
Я говорю, не надо, не надо так говорить. Я весь плачу внутри. Своими словами он ломает красоту. Он отбирает гордость и смысл. Он делает то, что не мог сделать Звяк-Нога.
Он говорит, вам тоже нечем гордиться. Мы все никуда не годимся. Хороших роботов тоже взяли с собой. А вас оставили здесь. Потому что вы устарели. Потому что вы неуклюжие и неаккуратные. Вы не нужны им. И нас и вас оставили здесь, потому что никто из нас не стоит даже места, которое мы заняли бы в ракете.
Док выходит из дома. Говорит, у меня есть для тебя работа. Я пытаюсь встать из кресла и не могу. В первый раз не могу сделать то, что хочу. Ноги меня не слушаются. Дед говорит, Сэм, я на тебя рассчитываю. Когда он говорит так, я поднимаюсь из кресла. Иду вниз по лужайке. Я знаю, что делать. Док может не говорить. Я уже делал раньше.
Я говорю с другими роботами. Ты и ты копать могилу. Ты и ты делать гроб. Ты и ты бежать в другие дома. Сказать, пусть приходят на похороны. Сказать, надо красивые похороны. Много плакать, много есть, много пить. Ты найди Проповедника. Пусть готовит молитвы. Ты найди Джошуа. Пусть читает библию. Ты, ты и ты идите к Джорджу помогать делать самогон. Придут другие люди. Надо, чтобы было красиво.
Все работают. Я иду по лужайке. Думаю о гордости и потере. Красота уходит. Радость уходит. Гордость уходит. Не вся гордость. Немного остается. Дед говорит: «Сэм, я рассчитываю на тебя». Это гордость. Не как раньше, но все равно я ему нужен.
Никто больше не знает. Дед не говорит никому то, что сказал мне. Это секрет. Печальный секрет. Все думают по-старому. Звяк-Нога не мешает. Никто не верит Звяк-Ноге. Никто не знает, что он говорит правду. Правда тяжелая. Пусть все остается по-старому. Только я знаю. Дед очень хотел сказать. Не знаю, почему мне. Наверно, он любит меня больше всех. Я горжусь. Но я весь внутри плачу…
Клиффорд Саймак