Аркадия, как очаровательно называлась эта планета, находилась на границе межпланетной колонизации; когда прилив империи отступил, она осталась выброшенной на берег. В борьбе за существование аркадианцы растеряли многие из своих оригинальных научных знаний, включая секрет звездного двигателя. Они не могли покинуть свою солнечную систему, но у них и не было особого стремления к этому. Аркадия была плодородным миром и низкая гравитация – только четверть земной – давала колонистам физическую силу, необходимую для того, чтобы сделать свою жизнь соответствующей названию планеты. Даже допуская некоторые естественные симпатии по части Лайлы, по описанию планета была весьма привлекательным местом.

Небольшое желтое солнце Аркадии уже превратилось в видимый диск, когда мне в голову пришла блестящая идея. Этот приемный комитет беспокоил меня и я неожиданно понял, как можно от него избавиться. План нуждался в содействии Лайлы, но в ней я был уверен. Пусть это не прозвучит слишком нескромно, но я всегда находил путь к сердцу женщины, и это было не первое мое ухаживание по телевизору.

За два часа до посадки аркадианцы узнали только, что наблюдающие разведчики были очень застенчивыми и подозрительными существами.

Сославшись на предыдущий печальный опыт общения с недружелюбными культурами, я вежливо отказался порхать как муха по их гостиным. Поскольку я здесь один, я предпочитаю встретиться только с одним из них в каком-нибудь изолированном месте по обоюдному выбору. Если встреча пройдет хорошо, я готов вылететь в столицу; если нет – я отправлюсь обратно, откуда пришел. Я надеюсь, что они не сочтут такое поведение невежливым, но я был одиноким путешественником вдали от дома и, как благоразумный человек, уверен, что они поймут мою точку зрения…

Они поняли. Выбор эмиссара был очевиден и Лайла моментально стала всемирной героиней за то, что добровольно согласилась встретиться с монстром из космоса. Она по радио сообщила мне, что договорилась со своими обеспокоенными друзьями на один час встречи со мной на борту корабля. Я пытался уговорить ее на два часа, но она сказала, что это будет уже слишком и люди могут начать говорить гадости.

Корабль уже проходил через атмосферу Аркадии, когда я вдруг вспомнил о коллекции моих красоток и должен был сделать моментальную чистку. (Даже очевидные шедевры скользнули за вешалку для карт и привели меня в большое замешательство, когда были обнаружены обслуживающей командой месяцы спустя.) Когда я вернулся в контрольную рубку, экран показывал пустую, открытую равнину, в самом центре которой меня ждала Лайла; через пару минут я обниму ее, буду упиваться ароматом ее волос, чувствовать ее тело, податливое во всех нужных местах…

Я не наблюдал за приземлением, поскольку мог доверить Максу сделать его обычную безупречную работу. Вместо этого я поспешил к воздушному шлюзу и ждал со всем возможным терпением открытия двери, которая отделяла меня от Лайлы.

Казалось, век прошел, пока Макс закончил обычную проверку воздуха и дал сигнал «Внешняя дверь открыта». Я бросился на выход, не дождавшись, пока металлический диск двери закончит движение, и ступил, в конце концов, на благословенную почву Аркадии.

Я вспомнил, что мой вес здесь только сорок фунтов, поэтому двигался с осторожностью, несмотря на нетерпение. Еще я забыл, находясь в своем дурацком состоянии, что частичная гравитация может сделать с человеческим телом за двести поколений. За пять тысячелетий на небольшой планете эволюция может сделать многое.

Лайла ждала меня и была прелестна как свое изображение. Однако был один пустяк, который TV-экран скрыл от меня.

Мне никогда не нравились рослые девушки, и нравятся еще меньше теперь. Если бы я захотел, полагаю, я мог бы обнять Лайлу. Но каким полным идиотом я бы выглядел, стоя на цыпочках и обхватив руками ее коленки.

Артур Кларк

ЛУЧ ВОЗМЕЗДИЯ

Я не принадлежу к числу тех африканцев, которые стыдятся своей родины лишь потому, что за полвека она добилась меньшего прогресса, чем Европа за полтысячелетия, и считаю, что нашему быстрому продвижению вперед больше всего мешали и продолжают мешать диктаторы типа нынешнего Чаки. Доля нашей вины в том, что такие диктаторы существуют, увы, огромна, следовательно, бремя искупления этой вины мы обязаны всецело возложить на себя.

Даже если отбросить в сторону эти соображения, у меня остается достаточно причин, во всяком случае больше, чем у других, желать гибели Великого Вождя, Всемогущего, Всевидящего. Мы с ним одноплеменники и даже в какой-то степени родня (по линии одной из жен моего отца). Члены нашей семьи с приходом Чаки к власти стали подвергаться преследованиям, хотя политикой никто из нас не занимался. Исчезли двое моих братьев, еще один при очень странных обстоятельствах погиб в автомобильной катастрофе. Сам я остался в живых и на свободе, несомненно, лишь благодаря тому, что являюсь одним из немногих отечественных ученых с мировой известностью.

Как и большинство других интеллектуалов, я далеко не сразу стал противником диктатуры Чаки. Сначала я думал - точно так же, как думали в 30-е годы одураченные немцы, - что режим личной власти в некоторых случаях является единственным надежным средством спасения от политического хаоса. Всю глубину своих заблуждений мы впервые ощутили, пожалуй, только после того, как Чака отменил конституцию и стал править единолично.

С этой поры его обуяла неуклонно прогрессирующая мания величия; подобно другим тиранам, он перестал доверять окружающим и начал опасаться заговоров. Опасения эти были вполне обоснованными - всем хорошо известны, по крайней мере, шесть покушений на его жизнь, кроме того, имело место еще несколько попыток уничтожить тирана, о которых общественность так и не узнала.

Неудачи всех заговоров еще более утвердили в Чаке уверенность в своем божественном назначении и создали среди фанатичных приверженцев диктатора миф о его бессмертии. По мере того как росла оппозиция режиму, Великий Вождь принимал все более жестокие и варварские меры по ее подавлению. Нельзя сказать, чтобы Чака был первым политическим деятелем, применившим пытки и казни своих противников, в Африке, да и не только в Африке, такие методы практиковались давно. Но режим, установленный Чакой, впервые в мире стал демонстрировать пытки по телевидению.

Даже после этого, несмотря на ужас и отвращение, вызванные во всем мире подобными действиями, я ничего бы не стал предпринимать против Чаки, не окажись у меня в руках по воле судьбы подходящего оружия. Меня никак нельзя назвать человеком действия; более того, я ненавижу насилие во всех его проявлениях. Однако сознание силы, обладателем которой я неожиданно стал, не давало мне покоя. План действий стал зреть в моем мозгу, когда была смонтирована и передана нам система инфракрасной связи "Хью Марк Экс".

Просто удивительно, что наша страна, одна из наиболее отсталых в мире, оказалась в гуще работ по освоению космоса. Было бы, конечно, наивным полагать, что американцам пришлась по вкусу эта штука, сыгранная с нами географией. Но тут уж ничего не поделаешь. Умбала расположена на экваторе, и над ней проходят траектории всех планет; кроме того, здесь находится вулкан Замбуе, которому нет цены.

Миллионы лет назад, когда вулкан уснул, лава в его кратере, медленно оседая, затвердела, образовав террасы. Таким образом сформировалась чаша шириной в милю и глубиной в тысячу футов.

Минимальный объем земляных работ, прокладка кабеля - и кратер стал крупнейшим в мире радиотелескопом. Так как рефлектор этого телескопа неподвижен, он сканирует любой участок космоса всего несколько минут в течение суток. Это единственное неудобство, с которым ученые согласились мириться ради возможности принимать сигналы космических зондов и кораблей со всех концов солнечной системы.

Диктаторство Чаки застало ученых врасплох. Дело в том, что, когда он пришел к власти, работы по сооружению телескопа близились к концу. Волей-неволей с Чакой тоже пришлось смириться. К счастью, он питал почти суеверное уважение к науке и при этом остро нуждался в долларах, которые ему платили. Его стремление к величию, таким образом, не только не причиняло ущерба Экваториальному космическому телескопу, но даже в какой-то мере опиралось на него.

Мое первое знакомство с Большим Блюдом состоялось вскоре после завершения работ в кратере. Я поднялся на башню, которая высится в центре Блюда. Эта вертикальная мачта высотой в полторы тысячи футов собирает коллекторные антенны в фокусе чаши. Маленький трехместный лифт медленно вез меня наверх.

В начале подъема смотреть было не на что - вокруг монотонно и тускло мерцали алюминиевые листы, устилающие огромную чаду кратера. Но вот лифт поднялся над вершиной вулкана, и я оглядел землю, которую надеялся спасти.

На западе в легкой дымке голубела снежная шапка горы Тампала, второй в Африке по высоте. От меня ее отделяли бескрайние джунгли, по которым, образуя причудливые излучины, катила свои мутные воды Ниа. Эта река для миллионов моих соотечественников была единственной доступной транспортной магистралью. Лишь далекое белое пятно города, железная дорога да несколько просек свидетельствовали о том, что в здешних местах обитает человек.

Увидев Умбалу с высоты птичьего полета, я вдруг ощутил свою беспомощность и ничтожность перед раскинувшимся внизу бесконечным лесом.

На высоте четверти мили лифт, издав щелчок, остановился. Выйдя из него, я оказался в крохотном помещении, до отказа забитом приборами и проводами. Можно было подняться еще выше - из этого помещения на крышу выходила небольшая лестница-трап. По ней я взобрался на крохотную треугольную площадку и тотчас же подумал, что это неподходящее место для человека, склонного к головокружениям, - площадка не была снабжена леерным ограждением. Стоя под самыми облаками, я на всякий случай крепко держался рукой за прут громоотвода.

Ошеломленный представшим передо мной зрелищем и возбуждаемый опасностью, я абсолютно забыл о беге времени. Богом, отрешенным от земных сует и недосягаемым для людей, чувствовал я себя. И тут меня вдруг осенило, что Чака никак не сможет миновать этой площадки.

Разумеется, полковник Мтанга, шеф охранки, будет возражать, но все его предостережения и протесты останутся без внимания. Зная Чаку, можно было с математической достоверностью предсказать, что в день официального открытия радиотелескопа он продолжительное время простоит здесь в одиночестве, обозревая свои владения. Телохранители останутся в нижнем помещении, предварительно удостоверившись, что там не заложена адская машина. И все же никакая охранка не сможет ему помочь, когда, находясь в трех милях отсюда, я нанесу удар из-за гряды холмов, пролегавшей между радиотелескопом и нашей обсерваторией.

Холмы эти для меня как нельзя более кстати. Осложняя мою задачу, они в то же время защитят меня ото всяких подозрений. Полковник Мтанга - очень проницательный человек, но и он вряд ли догадается об оружии, которое поражает из-за угла. А оружие Мтанга, если он даже и не найдет ни единого намека на пулю, будет искать обязательно.

Возвратившись к себе в обсерваторию, я принялся за расчеты и тотчас обнаружил свою главную ошибку. Зная, что сфокусированный луч лазера проделывает дыру в толще стального листа, я почему-то решил, что наш "Марк Экс" может уничтожить человека. Оказалось, что все обстоит не так-то просто. Человек представляет собой более плотное препятствие на пути лазерного луча, нежели сталь. Человеческое тело состоит преимущественно из воды, которая нагревается раз в десять медленнее любого металла. Луч лазера, пронзающий стальной лист, или передающий сигналы на Плутон (наш "Марк Экс" предназначался как раз для передачи сигналов), человеку способен причинить лишь незначительный, хотя и очень болезненный ожог. На таком расстоянии я со своим лазером самое большее прожгу дыру в цветастом одеяле, в которое Чака постоянно облачался, желая подчеркнуть связь с народом.

Я было отчаялся и едва не отказался от своей затеи. Интуиция все же подсказывала, что решение проблемы существует и мне еще предстоит его найти. Может быть, рассуждал я, мне следует перерезать своим невидимым лучом одну из оттяжек, и тогда башня, которая крепится этими оттяжками, рухнет вместе с Чакой, стоящим на ее вершине. Расчеты подтвердили основательность моих рассуждений, для реализации этого плана было необходимо лишь, чтобы лазер работал непрерывно в течение пятнадцати секунд. Трос в отличие от человека неподвижен, и в этом случае отпадает необходимость рисковать, делая ставку на один-единственный импульс, иными словами, можно делать дело не торопясь.

В глубине души, однако, я считал порчу телескопа святотатством по отношению к науке, поэтому, когда снова обнаружилось, что мой план неприемлем, я невольно ощутил облегчение. Мачта была построена с большим запасом прочности; чтобы обрушить ее, мне пришлось бы перерезать целых три различных троса. Об этом не могло быть и речи. Каждый прицельный импульс потребует тщательной, многочасовой настройки прибора.

Нужно было придумать что-то другое. Большинству людей свойственно не замечать очевидного, поэтому лишь за неделю до официального открытия телескопа понял я, как мне следует поступить с Чакой Всевидящим, Чакой Всемогущим, Отцом Народа.

Мои аспиранты настроили и откалибровали установку, и вскоре нам предстояло провести первое опробование лазера на полной мощности. Под куполом обсерватории наш "Марк Экс" выглядел в точности, как большой двухобъективный зеркальный телескоп, каковым он, по сути дела, и является. Одно его тридцатишестидюймовое зеркало концентрирует лазерный луч и направляет его в заданный район; другое зеркало служит для приема входящих сигналов и одновременно для наведения прибора, являясь как бы сверхмощным оптическим прицелом.

Настройку лазера мы выверяли по ближайшей небесной цели - Луне. Поздно ночью я совместил перекрестье прицела с центром убывающего лунного серпа и выпустил импульс, который спустя полторы секунды отозвался великолепным эхом. Все шло, как полагается.

Оставалось сделать кое-что еще, этим занялся я сам, соблюдая полнейшую секретность. Радиотелескоп находится к северу от обсерватории, от нашего взора его скрывает холмистая гряда. В миле к югу от нас стоит одинокая гора. Я изучил ее как свои пять пальцев, когда много лет назад монтировал на ее вершине станцию космических лучей. Кто бы мог тогда подумать, что этой горе предстоит сослужить мне службу при столь необычных обстоятельствах.

Чуть пониже вершины горы располагались руины уже давно никому не нужного форта. Я быстро отыскал цель своей вылазки - небольшую пещеру. Высотой не более ярда, она образовалась в результате падения с древних стен форта двух больших камней. Судя по паутине, в моей пещере давно не бывал человек.

Я забрался туда; через лаз мне был виден весь комплекс сооружений Системы Большого Космоса, растянувшийся на много миль. На востоке торчали антенны давнишней станции наблюдения за полетами по программе "Аполлон". Чуть дальше располагался аэродром; включив тормозные сопла, на него медленно опускался грузовой самолет. Я с удовольствием убедился, что отсюда хорошо просматриваются и купол обсерватории, и находящаяся в трех милях к северу от него мачта радиотелескопа.

В течение трех дней устанавливал я в этой потаенной норе прецизионное серебряное зеркало. Кропотливая наладка с помощью микрометра заняла целую уйму, времени, и я начал бояться, что не поспею к сроку. Но вот наконец зеркало установлено под нужным углом с точностью до мельчайших долей секунды. Вернувшись в обсерваторию, я навел "Марк Экс" на это зеркало, и в видоискателе возникло изображение верхушки мачты, находящейся позади меня, за холмами. Угол обзора был крошечным, но вполне достаточным для меня. Площадь, занимаемая целью, составляла всего лишь один квадратный ярд, но оптика позволяла наблюдать за каждым дюймом этого квадрата.

Луч света по проложенному мною пути мог проходить туда и обратно. Любой объект, наблюдаемый через видоискатель телескопа, становился потенциальной мишенью для лазерного луча.

Прошло три дня. Я сидел в своей тихой обсерватории, кругом мерно жужжали блоки электропитания. И вот Чака появился в видоискателе. Странное у меня тогда было ощущение - как у астронома, вычислившего орбиту никому еще не известной планеты и вдруг обнаружившего ее в предсказанном месте среди других звезд.

Сначала жестокое лицо было повернуто ко мне в профиль. Казалось, Чака находится в тридцати футах от меня - таким сильным было увеличение. Терпеливо, в уверенном спокойствии дождался я того момента, когда Чака посмотрел в мою сторону. Тут левой рукой я прикоснулся к деревянной фигурке старинного божка, а правой включил систему конденсаторов, приводящую лазер в действие, и в то же мгновение через холмы метнулась бесшумная невидимая молния.

Ничего лучше нельзя было придумать. Конечно, Чака заслуживал смертной казни. Но она сделала бы его в глазах толпы мучеником и укрепила бы господство созданного им режима. Кара, обрушенная на Чаку, хуже, чем смерть; она вселит в его приверженцев суеверный ужас.

Ибо Чака остался жив, но Всевидящий больше никогда и ничего не увидит. За долю секунды он сделался ничтожнее и беспомощнее любого уличного попрошайки.

А ведь я даже не причинил ему боли. Он ничего не почувствовал, когда жар тысячи солнц ослепил его.

Артур Кларк

МИМОЛЁТНОСТЬ

Лес, подступавший почти к самому пляжу, взбирался в отдалении на склоны низких, окутанных туманом холмов. Пляж покрывал грубый и крупный песок, смешанный с мириадами сломанных ракушек. Здесь и там отлив разбросал по нему длинные полосы водорослей. Редко прекращавшийся дождь переместился от берега в сторону материка, но даже теперь крупные и сердитые капли выбивали в песке крошечные кратеры.

Было жарко и душно, потому что война между солнцем и дождем не прекращалась никогда. Иногда туманная дымка поднималась и холмы отчетливо показывались над землей, которую охраняли. Холмы эти охватывали залив полукольцом, повторяя очертания пляжа, а за ними — очень далеко — иногда можно было разглядеть стену высоких гор, накрытых вечными облаками. Повсюду росли деревья, сглаживая контуры земли, и холмы плавно перетекали один в другой. Лишь в одном месте виднелись голые скалы — там, где некий процесс подточил основания холмов и теперь четко и ясно виднелась примерно миля горизонта.

Двигаясь с чуткой настороженностью дикого животного, сквозь низкорослые деревья на опушке леса пробирался мальчик. Постоял секунду, потом, не заметив опасности, медленно вышел на пляж.

Он был обнажен, приземист и широкоплеч. Пряди нечесаных черных волос падали на плечи. Грубоватое лицо вполне могло бы сойти за человеческое, но его выдавали глаза. Они не были глазами животного, потому что в глубине их таилось нечто, чего никогда не знал ни один зверь — но это нечто было лишь обещанием, потому что для этого ребенка, как и для всей его расы, свет разума едва-едва забрезжил. Лишь тончайшее, с волосок, расстояние отделяло его от животных, среди которых он жил.

Племя пришло на эту землю недавно, и он стал первым, кто ступил на этот пустынный пляж. Что заставило мальчика покинуть полный знакомых опасностей лес и сменить его на незнакомые, и потому еще более страшные опасности новой местности, он не смог бы сказать, даже если бы обладал даром речи. Мальчик медленно подошел к кромке воды, часто оглядываясь на лес за спиной, и песок впервые в истории планеты ненадолго сохранил отпечатки, которые вскоре станут ему очень хорошо знакомы.

Мальчик и прежде видел воду, но она всегда была ограничена со всех сторон землей. Теперь она простиралась перед ним бесконечно, а в ушах его столь же бесконечно повторялся шум трудолюбивого прибоя.

С беспредельным терпением дикаря он стоял на влажном, только что обнажившемся после отлива песке, а когда кромка воды отодвигалась от берега, медленными шажками следовал за ней. Если шальная волна подкрадывалась к его ногам, он слегка отступал. Но что-то удерживало его у самой воды, хотя тень его на песке удлинялась, а холодный вечерний ветер становился все сильнее.

Возможно, в его сознание проникло изумление перед морем, намек на то, чем оно когда-нибудь станет для человека. Хотя первым богам его народа предстояло родиться еще очень нескоро, мальчик ощутил, как в нем забрезжило преклонение. Он понял, что стоит перед чем-то несравненно более великим, чем все до сих пор встреченные им силы и стихии.

Отлив сменился приливом. Где-то далеко в лесу завыл волк и неожиданно смолк. Звуки ночи за спиной становились все громче. Настало время уходить.

Низкая луна осветила две отпечатавшиеся на песке цепочки следов. Их быстро сглаживал прилив. Но за грядущие столетия они еще много раз возникнут снова, тысячами и миллионами.

Играющий на берегу ребенок ничего не знал о лесе, царившем некогда на окружающих землях. Эфемерный, как часто сползающие по склонам холмов туманы, он, тоже когда-то покрывавший холмы, исчез. На его месте раскинулись шахматные квадратики полей — наследие тысячи лет терпеливого труда. Так сохранялась иллюзия постоянства, хотя вокруг изменилось все — кроме контуров холмов на фоне неба. Песок на пляже стал мельче, а уровень берега поднялся, и древняя кромка прилива была уже недосягаемой для череды неутомимых волн.

За приморской стеной и бульваром золотым солнечным днем дремал городок. Там и тут на пляже лежали люди, разморенные жарой и убаюканные бормотанием волн.

У противоположного берега залива, бело-золотой на голубом фоне воды, в море медленно выходил корабль. Мальчик слышал приглушенный расстоянием гул его винтов и видел на палубах крошечные фигурки людей. Для ребенка — и не только для него — корабль был прекрасным чудом. Он знал его название, и название земли, куда тот плыл, но не знал, что этот великолепный корабль был последним и величайшим из себе подобных. И он едва замечал в небе почти неразличимые из-за солнечного блеска тонкие белые линии реактивных выхлопов, провозглашающие обреченность гордого и изящного гиганта.

Вскоре огромный лайнер стал лишь смазанным пятнышком на горизонте, а мальчик вернулся к прерванной игре и упорному строительству песчаных замков. Солнце перевалило зенит, понемногу клонясь к закату, но до вечера было еще далеко.

Все же он наступил, когда вернулся прилив. Услышав слова матери, ребенок собрал игрушки и, устало-удовлетворенный, пошел за родителями по пляжу. Он лишь единственный раз обернулся посмотреть на песочные замки, которые строил с таким усердием, но никогда больше не увидит. Мальчик без сожаления отдал их наступающим волнам, потому что завтра он вернется, а будущее тянулось перед ним бесконечно.

Он был еще слишком мал и не знал, что завтра может и не наступить — как для него самого, так и для всего мира.

Теперь изменились даже холмы, придавленные тяжестью прошедших лет. И не все изменения были работой природы, потому что как-то ночью в давно позабытом прошлом нечто метнулось вниз со звезд, и городок испарился, взлетев к небу в столбе клубящегося пламени. Но это случилось настолько давно, что уже не стоило жалости или сожаления. Подобно падению легендарной Трои или гибели Помпеи, это событие стало древней историей и теперь не трогало душу.

Над ломаной линией холмов торчало длинное металлическое сооружение, поддерживающее лабиринт вращающихся и сверкающих на солнце зеркал. Никто из живших прежде не смог был угадать их предназначение. Для них оно выглядело бы столь же бессмысленно, как обсерватория или радиостанция для древних людей. Но сооружение не было ни тем, ни другим.

Вскоре после полудня Бран пришел поиграть среди оставшихся после отлива мелких луж. На берегу он был совсем один, но его охраняла непрестанно наблюдающая за ним машина. Всего несколько дней назад рядом с Браном возле голубых вод прекрасного залива играли и другие дети. Время от времени Бран задумывался над тем, куда они подевались, но он был склонен к одиночеству, и ответ его не особенно волновал. Погруженный в свои мечты, он был вполне доволен тем, что остался один.

За несколько часов он соединил лужицы сложным переплетением каналов. Мысли Брана были очень далеки от Земли, как в пространстве, так и во времени. Вокруг него сейчас простирались унылые красные пески другого мира, а себя он воображал Гарденисом, принцем инженеров, спасающим свой народ от всепоглощающей пустыни. Брану мнилось, будто он на Марсе; он знал историю его долгой трагедии и помощи, которая пришла с Земли слишком поздно.

Пустынное море простиралось до самого горизонта; уже столетия его не бороздили корабли. Когда-то, почти в начале времен, человек вел недолгую войну с океанами мира. Теперь же казалось, что лишь мгновение миновало от появления первых каноэ до прощального рейса последнего огромного мегатерия морей.

Когда по пляжу скользнула гигантская тень. Бран даже не поднял голову. В последние дни эти серебристые великаны взмывали из-за холмов непрерывным потоком, и теперь он почти не обращал на них внимания. Всю свою жизнь он видел величественные корабли, вспахивающие небеса Земли на пути к далеким мирам. Нередко он видел, как они возвращаются из этих долгих путешествий, пронзая облака и привозя полные трюмы удивительнейших грузов.

Иногда мальчик задумывался, почему больше не прилетают эти возвращающиеся путники. Все корабли теперь только улетали; ни один уже не спускался с небес в космопорт за холмами. Никто не объяснил ему, почему все изменилось, и он сам догадался, что не надо сейчас об этом спрашивать, потому что видел печаль, которую вызывают такие вопросы.

— Бран, — услышал он негромкий голос робота, имитирующий голос матери.

— Бран… пора идти.

Ребенок поднял голову, на лице его читался возмущенный отказ. Он не мог в такое поверить. Солнце было еще высоко, а вода после отлива далеко. И все же отец с матерью уже шли по берегу, направляясь к нему.

Они шли быстро, точно куда-то торопились. Время от времени отец быстро поднимал голову к небу и тут же опускал взгляд, словно прекрасно знал, что нечего и надеяться что-либо там увидеть. Но через несколько секунд все повторялось.

Упрямый и сердитый, Бран стоял среди своих озер и каналов. Мать хранила странное молчание, и через некоторое время отец взял его за руку и тихо произнес:

— Ты должен пойти с нами, Бран. Нам пора уходить.

Мальчик угрюмо показал на песок:

— Но еще слишком рано. Я не закончил.

В ответе отца не ощущалось и следов гнева, а лишь великая печаль:

— Есть множество дел, Бран, которые теперь останутся незавершенными.

Все еще не понимая, мальчик повернулся к матери:

— Но я смогу вернуться завтра?

Бран изумленно увидел, как глаза матери неожиданно наполнились слезами. И он наконец понял, что никогда больше не играть ему в песке возле лазурных вод, никогда не ощущать ласку шаловливых волн. Он слишком поздно подружился с морем, а теперь должен расстаться с ним навсегда. А из будущего, леденя душу, пришло первое осознание ждущих впереди долгих веков изгнания.

Он не оглянулся, когда они втроем зашагали прочь по вязкому песку. Это мгновение останется с ним на всю жизнь, но мальчик был слишком ошеломлен и мог лишь слепо направляться в будущее, которое был не в состоянии понять.

Три фигуры становились все меньше и наконец пропали. Долгое время спустя над холмами словно поднялось серебряное облако и медленно поплыло к морю. По низкой дуге, точно не желая покидать родной мир, последний из огромных кораблей поднялся над горизонтом и растаял в пустоте над краем Земли.

В сумерках умирающего дня вернулся прилив. Низкое металлическое здание на холмах вспыхнуло ослепительным светом, словно его создатели все еще находились за его стенами. Неподалеку от зенита одна из звезд не стала дожидаться, пока сядет солнце, и загорелась яростным белым светом на темнеющем небе. Вскоре ее компаньоны, куда более многочисленные, чем те несколько тысяч, что были знакомы людям, начали заполнять небеса. Теперь Земля оказалась вблизи центра Вселенной, и небосвод накрыло сплошное полотно света.

Но, поднимаясь над морем двумя длинными изогнутыми руками, нечто черное и чудовищное уже заслоняло звезды и словно отбрасывало тень на весь мир. Щупальца Темной Туманности нашаривали границы Солнечной системы…

На востоке из волн всплывала крупная желтая луна. Люди сровняли ее горы и подарили ей воздух и воду, но лик ее остался тем же, что глядел на Землю с начала истории, и она по-прежнему властвовала над приливами. Линия пены медленно наползала на песок, море переполняло игрушечные каналы и смывало отпечатки детских ног.

Огни в странном металлическом сооружении внезапно погасли, а вращающиеся зеркала остановились. Где-то в глубине материка ослепительно сверкнул мощный взрыв, потом второй и, еще дальше, третий.

Вскоре слегка дрогнула земля, но ни единый звук не нарушил уединение опустевшего берега.

Под ровным светом восходящей луны, с которым соперничали мириады звезд, пляж терпеливо дожидался конца. Сейчас он стал одинок — как и тогда, в самом начале. Лишь волны, да и те недолго, будут касаться его золотистого песка.

Потому что человек пришел и ушел.

Артур Кларк

НАСЛЕДСТВО

Когда мы вернулись на базу, Дэвид уже лежал в гипсе и, по уверений врача, чувствовал себя превосходно. Но нас он встретил весьма хмуро.

– Как дела, Дэвид? – спросил я. – Нам сказали, что ты можешь считать себя заново родившимся?!

– Конечно, если упадешь с высоты в двести пятьдесят километров и отделаешься только переломом ноги, надо, наверное, радоваться, – пробурчал он в ответ, – но боль от этого не меньше.

Но из дальнейшего невнятного бормотания мы поняли, что больше всего обидели его тем, что бросились не к нему, а в пустыню к А-20.

– Рассуждай здраво, Дэвид, – возразил Джимми Лэнгфорд. – Как только тебя подобрал вертолет, база радировала, что ты практически здоров. А вот А-20 могла разбиться в лепешку.

– А-20 только одна, – вмешался я, – а пилоты-испытатели идут если не по копейке пара, то уж никак не дороже, чем на пятачок пучок.

Дэвид глянул на нас из-под пушистых бровей и произнес что-то по-валлийски.

– Он заклял тебя древним заговором друид, – пояснил мне Джимми. – И сейчас ты превратишься в лук-порей, а то и вовсе окаменеешь.

Мы были ещё взвинчены, и требовалось время, чтобы вновь стать серьезными. Даже стальные нервы Дэвида получили сильнейшую встряску, хотя он выглядел самым невозмутимым из всех нас. Что за его способностью сохранять спокойствие в самых невероятных положениях скрывается тайна всего происшедшего, я узнал много позже.

А-20 упала в пятидесяти километрах от старта. Мы проследили весь ее путь по радару, так что место падения было известно нам с точностью до нескольких метров… только тогда мы еще не знали, что Дэвида в ракете уже не было. Первый тревожный сигнал поступил через семьдесят секунд после старта. А-20 поднялась на пятьдесят километров, и ее траектория почти совпадала с расчетной. Дэвид делал два километра в секунду – не очень много, но больше, чем кто-либо до него. И «Голиафу» полагалось уже отвалиться. А-20 была двухступенчатой ракетой. Вторая ступень состояла из крохотной кабины со складывающимися крыльями и при полной заправке горючим весила двадцать тонн. На пятьдесят километров её поднимала двухсоттонная ракета-носитель. Израсходовав свое топливо, она отделялась и опускалась на парашюте. Тем временем верхняя ступень приобретала достаточную скорость, чтобы продолжать подъем, и на высоте шестисот километров переходила к орбитальному полету вокруг земного шара. Не помню, кто прозвал ракеты «Давидом» и «Голиафом», но клички были сразу же подхвачены и служили постоянным поводом для острот.

Так все обстояло в теории, а на экране происходило что-то неладное, и мы сразу почуяли беду. Зелёное пятнышко достигло отметки, означавшей пятьдесят километров, и должно было распасться. Но этого не произошло. Опустошенный «Голиаф» не желал расстаться с «Давидом» и тащил его за собой обратно на Землю. А «Давид» был бессилен – его двигатели блокировала ракета-носитель. Секунд десять все это развертывалось у нас на глазах. Мы выждали ровно столько, сколько потребовалось, чтобы рассчитать новую траекторию, а потом залезли в вертолеты и помчались туда, где А-20 должна была упасть на землю.

Конечно, мы не надеялись найти что-нибудь, кроме груды магниевого сплава, смятой так, точно по ней прошелся бульдозер. Мы знали, что «Голиаф» так же не может раскрыть парашют, как не может включить свои двигатели «Давид». Я, помнится, подумал, кто возьмет на себя тягостную обязанность доставить эту страшную весть Мэвис, но потом сообразил, что она слушает радио и сама узнает о случившемся. Мы едва поверили своим глазам, когда обнаружили обе ракеты целыми и невредимыми под огромным парашютом. Следов Дэвида нигде не было, но несколько минут спустя база радировала нам, что он нашелся. Наблюдатели второго поста уловили на экране слабый след его парашюта и выслали к месту приземления вертолет.

Через двадцать минут Дэвид был в госпитале, но мы еще несколько часов хлопотали в пустыне вокруг ракет и договаривались об их доставке на космодром. Когда мы вернулись наконец на базу, нам доставило некоторое удовольствие видеть, что ненавистные научные обозреватели вместе с остальной толпой торчат пока за воротами. Отмахнувшись от них, мы поспешили в палату. Шок и сменившая его нежданная разрядка полностью выбили нас из колеи, и, точно расшалившиеся дети, мы долго не могли угомониться. Один Дэвид оставался невозмутимым. Свое чудесное спасение, равного которому не знала вся история человечества, он воспринимал как должное и досадливо морщился, наблюдая наше бурное веселье.

– Ну, – спросил наконец Джимми, – что там у тебя случилось?

– Это ваше дело выяснять, – ответил Дэвид. – «Голиаф» работал отменно, пока сжигал топливо. Затем я выждал положенные пять секунд, но он все не отрывался. Тогда я ударил по аварийному сбросу. Лампочки замигали, однако толчка я не почувствовал. Нажал еще несколько раз, но уже понимал, что старания мои напрасны. Я прикинул, что при имеющейся у меня скорости я еще минуты три буду подниматься, а еще через четыре образую воронку в пустыне. Итак, добрых семь минут жизни у меня оставалось – это, пользуясь твоим любимым выражением, если пренебречь сопротивлением воздуха. А оно может подарить мне еще пару минут. Я знал, что парашют раскрыться не может, а крылья «Давида» не выдержат такого груза, как «Голиаф». Две минуты я потратил на поиск выхода из того печального положения, в котором оказался. Хорошо, что я заставил тебя расширить тот воздушный шлюз. Я через него едва протиснулся. Прикрепив к замку конец спасательного каната, прополз вдоль корпуса до места стыка обеих ракет. Открыть парашютный отсек снаружи невозможно, но я предусмотрительно захватил из кабины аварийный топорик. И магниевое покрытие, конечно, не устояло. Не прошло и нескольких секунд, как парашют был вытащен наружу. Я полагал, что здесь должно быть хоть какое-то сопротивление воздуха, но его не было и в помине. Оставалось только надеяться, что, когда мы достигнем атмосферы, купол раскроется, лишь бы материя не зацепилась за поврежденный металл и не изорвалась. Кончив работу, я впервые огляделся. Видимость была неважной, Потому что запотело стекло скафандра (кстати, обрати внимание на это обстоятельство). К северу была видна Сицилия и часть основной территории Италии. На юге до самого Бенгази простирался берег Ливии. Подо мной была земля, на которой сражались некогда Александр, Монтгомери, Роммель. Меня поразило, что эти бои вызвали тогда столько шума. Я недолго оставался снаружи: через три минуты ракета должна была войти в атмосферу. Последний раз глянув на обвисший как тряпка парашют, я расправил, насколько возможно, стропы и залез обратно в кабину. Надо было еще слить с «Давида» горючее, что я и сделал: сначала избавился от кислорода, а как только он рассосался, вылил спирт. Эти три минуты показались мне чертовски долгими. Первый слабый звук я услышал, когда был уже в двадцати пяти километрах от земли. Тут до меня донесся свист на очень высокой ноте, но совсем тихий. Глянув в иллюминатор, я увидел, что стропы парашюта натягиваются и купол понемногу начинает раскрываться. Одновременно ко мне возвратилось ощущение собственного веса. Я пролетел в свободном падении больше двухсот километров, и, если вовремя приземлиться, перегрузки в среднем составят десять «g», а иногда вдвое больше. Но пятнадцать «g» у меня уже как-то было, причем по менее значительному поводу. Итак, я принял двойную дозу динокаина и ослабил шарниры кресла. Помню, как подумал еще, не выпустить ли крылышки у «Давида», но решил, что они не помогут. А потом я, должно быть, потерял сознание. Когда снова пришел в себя, было очень жарко, весил я нормально, но почти не владел своим телом. Все у меня болело и ныло, а тут еще, как назло, кабина отчаянно вибрировала. С превеликим трудом дотянулся до иллюминатора и увидел, что пустыня стремительно приближается. Ощущение было не из приятных. Большой парашют свое дело сделал, но я подумал, что толчок будет, пожалуй, сильнее, чем хотелось бы. Так что я прыгнул. По вашим рассказам выходит, что мне было бы лучше остаться на корабле, но не думаю, что вправе жаловаться.

Некоторое время мы сидели молча. Потом Джимми как бы мимоходом заметил:

– Акселерометр показывает, что перегрузка дошла у тебя до двадцати одного «g». Правда, лишь на три секунды. В основном же перегрузки были между двенадцатью и пятнадцатью «g».

Дэвид, казалось, не слышал, и я спустя немного сказал:

– Ну мы не можем дольше задерживать репортеров. Как ты? Готов принять их?

Дэвид поколебался.

– Нет, – сказал он. – Не сейчас.

Увидев выражение наших лиц, он энергично помотал головой.

– Нет, – сказал он решительно. – Совсем не то, что вы думаете. Я готов хоть сейчас полететь снова. Но мне хотелось бы просто немного побыть одному и подумать. Вы считаете, что я человек без нервов, – продолжал он, – и готов идти на риск, не заботясь о последствиях. Ну это не совсем так, и я хотел бы, чтобы вы поняли почему. Я никогда ни с кем об этом не говорил, даже с Мэвис. Вы знаете, я не суеверен, но у большинства материалистов есть свои тайные слабости, даже если они не хотят сознаваться в этом. Много лет назад мне приснился странный сон. Сам по себе он ничего не значил бы, но позднее мне стало известно, что подобные истории описаны двумя другими людьми. Одну из этих историй вы, возможно, читали, потому что автор ее Дж.У. Данн. В своей первой книге «Эксперимент со временем» он рассказывает, как однажды ему приснилось, будто он сидит в очень странной машине с крыльями, у непонятных приборов, а годы спустя, когда он испытывал свой самолет, эта же сцена произошла с ним наяву. Обратите внимание, что сон, о котором я вам говорил, приснился мне раньше, чем я прочел книгу Данна. И понятно, что описанная им история произвела на меня определенное впечатление. Но еще более значительным показался мне другой случай. Вы, конечно, слышали об Игоре Сикорском, конструкторе первых коммерческих летательных аппаратов дальнего следования, так называемых «клипперов». Так вот, в своей автобиографической книге, названной «История крылатого С», он рассказывает о сне, похожем на сон Данна. Сикорскому приснилось, что он идет по длинному коридору, и по обе стороны от него какие-то двери, над головой горят электрические лампочки, а пол под ногами вибрирует, так что Сикорский чувствовал: все это происходит в воздухе. Между тем тогда никаких самолетов еще и в помине не было и мало кто верил, что они вообще возможны. Сон этот, как и сон Данна, сбылся много лет спустя, когда Сикорский испытывал свой первый «клиппер».

Дэвид, смущенно улыбнувшись, продолжал:

– Вероятно, вы уже догадались, что за сон видел я. Учтите, я не находился бы под постоянным впечатлением этого сна, ни будь двух столь сходных случаев. Мне снилось, что я нахожусь в пустой комнатке без окон. Кроме меня, там было еще двое людей в костюмах, которые я тогда принял за водолазные. Я сидел перед странной приборной доской, в которую был вмонтирован круглый экран. На экране я видел какое-то изображение, но в то время оно было мне непонятно, так что я забыл его. Помню только, что я обернулся к своим спутникам и сказал: «Пять минут до старта, ребята!» Впрочем, за точность слов не могу поручиться. Больше ничего не было, так как в этот момент я проснулся. С тех пор как я стал летчиком-испытателем, тот сон не дает мне покоя. Нет, я неправильно выразился. Напротив, он внушает мне уверенность, что со мной ничего не случится… по крайней мере пока я не окажусь в кабине вместе с теми двумя людьми. Что будет потом, я не знаю. Но теперь вам понятно, почему я чувствовал себя в полной безопасности, когда летел вниз в А-20 так же, как и тогда, когда совершил вынужденную посадку в А-15. Ну вот, теперь вы все знаете. Можете смеяться, если угодно: иногда я и сам над собой смеюсь. Но одно могу сказать: даже если все это чепуха, лично для меня тот сон очень важен, потому что благодаря ему я не испытываю страха в минуты опасности.

Мы не смеялись, а немного погодя Джимми спросил:

– Те двое… ты не узнал их?

Дэвид с некоторым сомнением ответил:

– Я никогда над этим не задумывался. Не забывай, они были в скафандрах и лиц их я хорошо не видел. Но, по-моему, один из них был похож на тебя, хотя и выглядел много старше, чем ты теперь. Боюсь, Артур, что тебя там не было. Извини.

– Рад это слышать, – сказал я. – Я уже говорил тебе, что предпочитаю оставаться на земле, чтобы потом выяснить причины аварии. Меня эта роль вполне устраивает.

Джимми встал.

– О'кэй, Дэвид, – сказал он. – Пойду займусь этой шайкой репортеров. А ты поспи – со сновидениями или без. Кстати, А-20 через неделю будет готова повторить старт. Мне думается, она будет последней химической ракетой: говорят, атомные двигатели уже почти сконструированы.

Мы никогда больше не говорили о том сне Дэвида, но, думаю, ни один из нас о нем не забывал. Три месяца спустя Дэвид поднялся в А-20 на шестьсот восемьдесят километров – рекорд, который никогда не будет побит машиной такого типа, потому что никто не станет больше выпускать химических ракет. Ничем не примечательная посадка Дэвида в долине Нила ознаменовала собой конец данной эпохи. Прошло еще три года, прежде чем была готова А-21. По сравнению со своими громадными предшественницами она выглядела совсем крохотной, и трудно было поверить, что она ближе всех них к космическим кораблям будущего. Надо сказать, что к этому времени мы оба – Джимми и я – уже разделяли веру Дэвида в его счастливую судьбу. Я помню последние слова, сказанные Джимми перед закрытием наружного люка:

– Теперь уже недолго, Дэвид, до полета втроем.

И я знал, что он лишь наполовину шутит. Мы видели, как А-21 медленно по крупной спирали взбирается ввысь совсем иначе, чем все прежние ракеты. Теперь уже не нужно было беспокоиться о преодолении земного тяготения с помощью подсобных средств – ядерное топливо находилось в самой ракете, и Дэвид не спешил. Машина продолжала еще медленно подниматься, когда я потерял ее из виду и прошел на наблюдательный пункт. Я вошел туда в тот момент, когда изображение на экране радара уже гасло, а звук взрыва донесся до меня чуть позднее. И на этом жизнь Дэвида оборвалась, несмотря на его вещий сон.

Следующее мое воспоминание относится ко времени, когда вертолет Джимми, оставив справа вдали Сноудон, устремился в Конвей-Вэлли. Мы никогда раньше не бывали в доме у Дэвида, и предстоящий визит совсем нам не улыбался. Но уж это мы обязаны были сделать. Пока внизу расступались горы, мы говорили о внезапно омраченном будущем и гадали, что теперь будет. Потрясение усиливалось тем, что Дэвид внушил нам свою веру глубже, чем мы до сих пор осознавали. А она оказалась напрасной. Мы не знали, что будет делать Мэвис, и обсуждали будущее мальчика. Ему сейчас было, должно быть, лет пятнадцать, но я очень давно не видел его, а Джимми и вовсе никогда с ним не встречался. Дэвид говорил, что сын собирается стать архитектором и у него находят способности к этому. Мэвис держалась спокойно и собранно, но заметно постарела со времени нашей последней встречи. Мы поговорили о делах и о завещательных распоряжениях Дэвида. Мне еще не приходилось выступать в роли душеприказчика, но я старался делать вид, что хорошо во всем этом разбираюсь. Мы как раз перешли к разговору о мальчике, когда наружная дверь хлопнула и он вошел. Мэвис окликнула его, и мы услышали его медленно приближающиеся шаги. Он явно не жаждал встречи с нами, и глаза его, когда он наконец появился, были красными от слез. Я забыл, как сильно он похож на отца, а Джимми тихо охнул.

– Привет, Дэвид, – сказал я. Но он на меня и не глянул. Он пристально смотрел на Джимми с тем особым выражением, с каким смотрят на человека, которого где-то видели, но не могут вспомнить где. И вдруг я понял, что юный Дэвид никогда не станет архитектором.

Артур Кларк

НЕУВЯЗКА СО ВРЕМЕНЕМ

- Что и говорить, преступления на Марсе совершаются не часто, - не без сожаления заметил инспектор уголовной полиции Роулинго. - По сути дела из-за этого мне и приходится возвращаться в Скотланд-Ярд. Задержись я здесь подольше, и от моей былой квалификации не осталось бы и следа.

Мы сидели в главном смотровом зале космопорта на Фобосе и любовались залитыми солнцем зубчатыми скалами крохотной марсианской луны Ракетный паром, доставивший нас с Марса, отошел минут десять назад и сейчас начинал головокружительное падение на шар цвета охры, парящий среди звезд. Через полчаса мы должны были подняться на борт лайнера, отправлявшегося на Землю - в мир, где большинство пассажиров никогда не бывали, хотя и называли его по традиции своей "родиной".

- Но все же, - продолжал инспектор, - иногда и на Марсе случаются происшествия, которые оживляют тамошнюю жизнь. Вы, мистер Маккар, занимаетесь продажей произведений искусства и, должно быть, слыхали о переполохе в Меридиан-Сити, происшедшем несколько месяцев назад?

- Что-то не припомню, - ответил полный смуглый человек, которого я было принял за возвращающегося на Землю туриста

Инспектор, по-видимому, успел ознакомиться со списком пассажиров, отбывающих с очередным рейсом

"Интересно, много ли ему удалось разузнать обо мне", - подумал я и попытался внушить себе, что совесть моя - гм! - достаточно чиста. В конце концов, каждый что-нибудь да провозит через марсианскую таможню

- Мы старались не поднимать шума, - произнес инспектор, - но в делах такого рода огласка неизбежна. А случилось вот что, вор, специализирующийся на ограблении ювелирных магазинов, прибыл с Земли, чтобы похитить величайшее сокровище музея в Меридиан-Сити - богиню Сирен

- Что за нелепая идея! - возразил я - Статуя богини, конечно, бесценна, но ведь это просто камень, обломок песчаника Ее нельзя продать. С таким же успехом можно было бы похитить, например, Иону Лизу

Инспектор широко улыбнулся

- Такое тоже случалось, - сказал он - Возможно, и мотив преступления в обоих случаях был одним и тем же. Некоторые коллекционеры с готовностью отдали бы за такой предмет искусства целое состояние, даже если любоваться им смогли только в одиночестве. Вы согласны, мистер Маккар?

- Совершенно с вами согласен. По роду своей деятельности мне приходится иметь дело с сумасшедшими самого различного толка.

- Так вот, кто-то из таких, с позволения сказать, коллекционеров и нанял нашего красавчика - звали его Денни Уивер, - и только исключительное невезение помешало ему похитить статуэтку богини.

Диктор информационного центра космопорта сообщил, что наш рейс задерживается из-за необходимости произвести контрольные замеры горючего, и попросил нескольких пассажиров подойти к справочному бюро. Пока мы дожидались конца объявления, я припомнил то немногое, что знал о богине Сирен. Хотя мне никогда не доводилось видеть оригинал, я, подобно большинству туристов, отбывающих с Марса, увозил в своем багаже его копию. В сопроводительном документе, выданном Марсианским бюро по охране памятников древности, удостоверялось, что это "точная копия в натуральную величину так называемой богини Сирен, открытой в Море Сирен третьей экспедицией в 2012 г."

Трудно поверить, что такая миниатюрная вещица могла вызвать столько споров. Величиной она была дюймов восемь или девять. Будь она выставлена в каком-нибудь музее на Земле, вы бы прошли мимо, не обратив на нее никакого внимания. Головка молодой женщины, в чертах лица есть что-то восточное, мочки ушей несколько оттянуты, завитки мелко вьющихся волос плотно прилегают ко лбу, губы чуть раскрыты, словно от радости или удивления, - вот и все. Но тайна ее происхождения настолько опрокидывала все привычные представления, что послужила толчком к возникновению доброй сотни религиозных сект и свела с ума не одного археолога. И было от чего тронуться: откуда могла взяться чисто человеческая голова на Марсе, где единственными разумными существами были ракообразные - "интеллектуальные омары", как любят их называть наши газеты? Коренные марсиане даже близко не подошли к тому уровню развития, на котором становятся возможными космические полеты, и, во всяком случае, их цивилизация погибла задолго до появления человека на Земле. Неудивительно, что богиня Сирен стала загадкой номер один Солнечной системы. Не думаю, что при жизни моего поколения нам удастся решить эту загадку, если ее вообще удастся когда-нибудь решить.

- Разработанный Денни план был весьма прост, - прервал молчание инспектор. - Вы знаете, сколь пустыми становятся марсианские города по воскресеньям, когда все закрыто, и колонисты сидят по домам перед телевизорами и смотрят передачу с Земли. Денни на это и рассчитывал, когда в пятницу вечером остановился в гостинице в Западном Меридиан-Сити. Субботу он отвел на то, чтобы осмотреться в музее, воскресенье - чтобы без помех заняться делом, а в понедельник утром вместе с другими туристами надеялся покинуть город...

В субботу утром он пересек небольшой парк и оказался в Восточном Меридиан-Сити, где находится музей. Как вам, может быть, приходилось слышать, свое название Меридиан-Сити получил потому, что расположен на сто восьмидесятом градусе - не больше и не меньше. В городском парке установлена каменная глыба, на которой высечен меридиан, разделяющий Марс на два полушария. Посетители парка любят фотографироваться у этого обелиска, стоя одной ногой в одном, а Другой в другом полушарии. Просто удивительно, до чего такие вещи могут забавлять некоторых!

- Целый день Денни, как и всякий турист, слонялся по музею. Но, когда подошло время закрытия, он не покинул музей, а тайком пробрался в один из залов, закрытых для посетителей, где готовилась экспозиция, посвященная периоду строительства каналов. Там Денни оставался примерно до полуночи на тот случай, если какому-нибудь энтузиасту-исследователю вздумается задержаться в здании музея. В полночь Денни вышел из своего укрытия и приступил к делу.

- Простите, - прервал я инспектора, - а как же ночной сторож?

Инспектор рассмеялся.

- Дорогой мой, на Марсе неизвестна такая роскошь, как ночные сторожа, в музее нет даже сигнализации. Да и зачем: кому может прийти в голову красть куски камня? Правда, богиня находится в тщательно опечатанной витрине из стекла и металла, но это на случай, если какой-нибудь любитель сувениров воспылает к ней преступной страстью. Но даже если бы кто-нибудь похитил богиню, вору все равно негде было бы спрятать свою добычу. Как только обнаружилась бы пропажа, весь отходящий транспорт подвергли бы тщательнейшему обыску.

В том что сказал инспектор, была изрядная доля истины. Я мыслил земными категориями, забыв о том, что каждый город на Марсе - это замкнутый мир, живущий своей особой жизнью под защитным полем, ограждающим его от леденящего вакуума или почти вакуума. За спасительными экранами электронной защиты простирается крайне враждебная пустота марсианских пустынь, где человек, лишенный спасительной оболочки, погибает в считанные секунды. Принудить к неукоснительному соблюдению законов в такой обстановке очень легко. Неудивительно, что на Марсе совершается так мало преступлений.

- У Денни с собой был превосходный набор инструментов, каждый предмет в нем был предназначен, как у часовщика, для выполнения определенной операции. Украшением набора была микропила размером с паяльник. Ее режущая кромка тоньше папиросной бумаги приводилась в движение миниатюрным ультразвуковым генератором и совершала миллион колебаний в секунду. Она легко, словно через масло, проходила сквозь стекло и металл, оставляя прорезь, которая была тоньше человеческого волоса, что было особенно важно для Денни в его предприятии.

Думаю, что вы и сами догадались, как намеревался действовать грабитель. План его был прост: прорезать отверстие в витрине и подменить подлинную богиню копией, которых навалом в сувенирных магазинах. Мог бы пройти не один год, прежде чем какой-нибудь дотошный знаток докопался бы до истины. А подлинная богиня давным-давно достигла бы Земли, идеально замаскированная под собственную копию с официальным документом, удостоверяющим аутентичность. Ловко придумано, не правда ли?

Жутковато, должно быть, было Денни работать в темном зале, где тебя со всех сторон окружают какие-то барельефы и непонятные предметы, насчитывающие не один миллион лет. И в земном музее ночью не очень-то уютно, но там по крайней мере все - как бы это поточнее выразиться? - человеческое. В зале номер три нельзя было ступить и шагу, чтобы не натолкнуться на барельеф с изображением самых невероятных чудовищ, вступивших между собой в отчаянную схватку не на жизнь, а на смерть. Внешне эти чудовища напоминали гигантских жуков, и большинство палеонтологов категорически отрицали саму возможность их существования. Но, вымышленные или реальные, они принадлежали марсианскому миру и не беспокоили Денни так, как богиня, молча взиравшая на него сквозь века и решительно отказывавшаяся объяснить свое появление. Денни чувствовал, что от ее взгляда по спине бегают мурашки. Откуда я все это знаю? Да от самого Денни.

К вскрытию витрины Денни приступил, словно огранщик алмазов к разрезанию уникального камня. Почти вся ночь ушла на то, чтобы прорезать люк в витрине, и, когда работа почти подошла к концу, Денни решил немного передохнуть и отложил пилу в сторону. Многое еще оставалось сделать, но самое трудное было позади. На то, чтобы заменить подлинную богиню копией, проверить точность установки по фотографиям, предусмотрительно захваченным с собой, и уничтожить следы, должно было уйти почти все воскресенье, но Денни это ничуть не заботило: у него в запасе оставалось еще двадцать четыре часа, а в понедельник можно будет с нетерпением ждать первых посетителей, чтобы, смешавшись с ними, незаметно покинуть музей.

Нужно ли говорить, как потрясен был Денни, когда на следующее утро ровно в восемь тридцать главные двери музея с шумом отворились и служители - все шестеро - принялись готовить все к началу рабочего дня. Денни едва успел ретироваться через запасный выход, бросив и инструменты, и богиню. Еще один сюрприз ожидал его, когда он очутился на улице. В это время дня на ней не должно было быть ни души: все поселенцы в воскресенье утром обычно сидят дома за чтением газет. А здесь - улица бурлила: обитатели Восточного Меридиан-Сити спешили кто на завод, кто в учреждение так, словно был обычный рабочий день.

К тому времени, когда несчастный Денни добрался до гостиницы, мы уже поджидали его. Хвастаться нам было нечем: не так уж трудно было понять, что забыть об основной достопримечательности Меридиан-Сити, его главном шансе на славу, мог только единственный гость с Земли, причем гость, прибывший недавно. Вы, конечно, знаете, в чем главная достопримечательность Меридиан-Сити?

- Нет, - признался я чистосердечно. - Шесть недель не слишком большой срок даже для поверхностного знакомства с Марсом, и к востоку от Большого Сирта мне так и не довелось побывать.

- Не беда, сейчас поймете, в чем причина постигшей Денни неудачи. Все объясняется до смешного просто. Впрочем, не будем судить о Денни слишком строго. Бывает, что даже местные жители попадают в ту же ловушку. Аналогичная проблема возникает и у нас на Земле, но мы не испытываем никаких затруднений лишь потому, что просто-напросто топим ее в Тихом океане. На Марсе кругом, куда ни глянь, суша, поэтому кому-то приходится жить и на линии смены дат.

Денни, как вы помните, отправился на дело из Западного Меридиан-Сити, где воскресенье действительно наступило. И, когда мы прибыли в гостиницу, чтобы арестовать Денни, там по-прежнему было воскресенье. Но всего лишь в полумиле от гостиницы - в Восточном Меридиан-Сити - была еще суббота. Небольшая прогулка через парк решила исход столь хитроумно задуманного предприятия. Я же с самого начала сказал вам, что дело сорвалось из-за дьявольского невезения.

Мы сочувственно помолчали, потом я спросил:

- Сколько ему дали?

- Три года, - ответил инспектор Роулинго.

- Не очень много.

- Три марсианских года, то есть почти шесть земных. К тому же его приговорили к штрафу в размере стоимости обратного билета на Землю! Странное совпадение. Разумеется, он находится не в тюрьме. Марс не может себе позволить столь расточительную роскошь. Денни живет под строгим надзором и вынужден зарабатывать себе на жизнь. Я говорил вам, что в музее Меридиан-Сити не было ночных сторожей. Теперь у музея есть один ночной сторож. Угадайте кто.

- Всех пассажиров просят приготовиться к посадке. Она начнется через десять минут! Не забудьте свой ручной багаж! - раздался повелительный голос из громкоговорителей.

Когда мы двинулись к галерее, откуда производилась посадка, я не удержался и задал инспектору еще один вопрос:

- А что стало с людьми, которые наняли Денни и толкнули его на преступление? Деньги за ним были немалые. Вам удалось установить, кто эти люди?

- Пока еще многое не известно. Они тщательно замели следы. Денни говорил правду, когда заявил на следствии, что не может дать в руки правосудия никаких нитей, ведущих к тем, кто стоял за ним. Впрочем, сейчас это уже не мое дело. Как я вам уже сообщил, я возвращаюсь на свою работу в Скотланд-Ярде. Но полицейский всегда должен быть начеку, как и торговец произведениями искусства, не правда ли, мистер Маккар? Что с вами? Вам нехорошо? На вас лица нет! Вот, примите таблетку от космической болезни.

- Благодарю вас, мне уже лучше, - попытался через силу улыбнуться мистер Маккар.

Тон его был явно враждебным. За последние несколько минут беседы температура явно упала ниже нуля. Я взглянул на мистера Маккара, потом перевел взгляд на инспектора и вдруг понял, что нам предстоит увлекательнейшее путешествие.

Артур Кларк

ОДЕРЖИМЫЕ

И вот солнце сверкнуло так близко, что вихрь радиации оттеснил Стаю назад, в черную космическую ночь. Ближе не подступиться – потоки света, которые носили ее от звезды к звезде, не давали приблизиться к источнику.

Если Стая не найдет планету и не укроется в ее тени, ей придется – в который раз! – покинуть только что найденную солнечную систему.

Уже шесть остывших планет были открыты и оставлены Стаей. Эти планеты либо были так холодны, что на органическую жизнь не оставалось и надежды, либо населялись существами, совершенно непригодными для Стаи. Если уж Стая решила выжить, ей надо было найти таких же хозяев, какие остались на ее далекой, обреченной планете. Миллионы лет назад Стая взлетела к звездам на сверкающих лучах своего взорвавшегося солнца. Но воспоминания о потерянной родине по-прежнему были пронзительны и ярки – боль, которой не суждено стихнуть.

Впереди, окруженная мерцающим ореолом, показалась планета. Тончайшими органами чувств, обостренными годами бесконечных странствий, Стая потянулась к ней, достигла и нашла пригодной для обитания.

Как только черный диск планеты заслонил солнце, свирепый ураган радиации стих. Под действием гравитации Стая свободно падала до внешнего пояса атмосферы. Когда-то, при первых посадках на планеты, Стая чуть было не погибла, но теперь она научилась сжимать тончайшую ткань своего тела в крохотный, плотно сбитый комок – невероятное искусство, достигнутое ценой бесконечных упражнений. Понемногу ее скорость падала, пока, наконец, Стая не повисла между небом и землей.

Долгие годы Стая плавала от полюса к полюсу на ветрах стратосферы, а беззвучные залпы зари гнали ее на запад, прочь от поднимающегося солнца. И всюду она замечала жизнь, но нигде – разум. Обитатели планеты ползали, летали, прыгали, но никто из них не мог ни говорить, ни строить. Возможно, через десять миллионов лет здесь и появятся существа, которыми Стая сможет завладеть и управлять, пока же ничто не говорило об этом. Стая не могла даже предположить, какой из бесчисленных организмов, обитавших на планете, унаследует будущее, а без такого хозяина она была ничем – обычная схема электрических зарядов, матрица порядка и самосознания в хаосе Вселенной.

Сама Стая не могла управлять материей, но, овладев сознанием живых существ, она приобретала неограниченные возможности.

Планета уже не однажды изучалась космическими пришельцами, но столь острая необходимость в этом возникла впервые. Стая находилась перед мучительным выбором: она могла вновь начать изматывающие скитания в надежде отыскать наконец лучшую планету, а могла и остаться здесь, ожидая появления пригодной для ее целей расы.

Подобно стелющемуся в тени туману витала она в воздухе, послушная воле изменчивых ветров, невидимкой проплывала над неуклюжими, безобразными рептилиями, наблюдая, запоминая, анализируя, стараясь определить их будущее.

Но ей не на ком было остановить свой выбор: ни в одном из этих существ не был виден пробуждающийся разум. А покинь Стая этот мир в поисках другого, она могла тщетно рыскать по Вселенной до скончания времен.

Наконец Стая приняла решение. Природа не принуждала ее останавливаться на чем-то одном: большая часть ее могла продолжать межзвездные скитания, а меньшая оставаться здесь – как семя, которое, возможно, когда-нибудь принесет плоды.

Стая закружилась вокруг своей оси, ее почти невесомое тело приняло форму диска. Где-то на границе видимости затрепетали ее края – теперь это был бледный дух, слабая, неуловимая дымка, вдруг распавшаяся на две части.

Кружение ослабевало, и вот уже по небу плыли две Стаи, но обе обладали памятью, желаниями и стремлениями единого существа.

В последний раз родительская Стая обменивалась мыслями со своим детищем и близнецом. При удачном повороте судьбы, решили они, эта долина меж гор когда-нибудь станет местом их встречи. Оставшаяся часть Стаи будет возвращаться сюда в назначенный час из века в век; сюда же будет послан гонец, если странникам удастся открыть мир, более пригодный для целей Стаи.

И тогда обе части вновь сольются воедино, и Стая навсегда покончит с бесприютным существованием изгнанников, с пустыми скитаниями средь равнодушных звезд.

С первыми лучами зари, осветившей еще совсем молодые горы, родительская Стая поднялась к солнцу. На границе атмосферы ее подхватила буря радиации, вынесла за пределы системы и вновь бросила в бесконечный поиск. Оставшаяся часть Стаи приступила к своей почти столь же безнадежной задаче. Она искала существо, настолько распространенное на планете, что ни болезнь, ни несчастный случай не могли бы истребить весь вид, и в то же время достаточно крупное, чтобы оно подчинило себе окружающий мир. Это существо должно было быстро размножаться – только так Стая могла направлять и контролировать его эволюцию. Искать пришлось долго, выбор был нелегок, но хозяин наконец нашелся. Подобно дождю, который впитывается в выжженную почву, Стая проникла в маленькие тела одного вида ящериц и этим определила их будущее.

То была невероятно трудная задача даже для тех, кто не ведал смерти. Не одно поколение ящериц кануло в вечность, прежде чем появились едва заметные сдвиги. И всегда в назначенный час Стая возвращалась в горы, на место встречи. И всегда напрасно: ее не ждал там посланец звезд с радостной вестью.

Века переходили в тысячелетия, тысячелетия – в эры. С точки зрения геологического времени ящерицы изменялись довольно быстро. Теперь это уже были даже не ящерицы, а покрытые шерстью теплокровные, живородящие существа.

Все еще тщедушные и слабые, с маленьким мозгом, они тем не менее носили в себе зачатки будущего величия.

Но в медленном течении веков менялись не только организмы. Распадались континенты, под тяжестью неиссякаемых дождей разрушались горы. Сквозь все эти перемены Стая неуклонно шла к своей цели; и всегда в назначенный час она приходила к месту встречи, терпеливо ждала и уходила. Возможно, родительская Стая все еще странствовала где-то, а возможно – как ни страшно об этом подумать, – под гнетом неведомого рока она разделила участь некогда управляемой ею расы. Но пока оставалось только ждать и стараться определить, можно ли заставить неподатливый животный мир планеты выйти на дорогу, ведущую к разуму.

И вновь проходили тысячелетия…

Где-то в лабиринте эволюции Стая совершила роковую ошибку и пошла по неверному пути. С тех пор как она впервые появилась на Земле, минули сотни миллионов лет, и Стая устала. Она деградировала. Потускнели воспоминания о древнем доме, о предназначении; в то время как ее хозяева преодолевали путь, который ведет к самосознанию, разум Стаи все слабел. И по иронии небес, послужив движущей силой, которая некогда принесла в этот мир разум, Стая исчерпала себя, дошла до высшей степени паразитизма: она не могла больше существовать без хозяина. Навсегда прошли времена, когда, подвластная лишь ветру и солнцу, Стая свободно парила над миром. Чтобы добраться до древнего места встречи, ей приходилось теперь мучительно долго передвигаться вместе с тысячами мелких существ. Но она по-прежнему чтила незапамятный обряд, особенно теперь, когда сознание горького поражения еще сильнее разжигало в ней желание к воссоединению. Только родительская Стая, вернувшись и поглотив ее, способна была возродить в ней жизнь и силу.

Наступали и отступали ледники; те крошечные существа, которые носили в себе исчезающий инопланетный разум, чудом избежали смертельных объятий льда.

Океан обрушивался на сушу, но они не погибли. Их стало даже больше, и только. Унаследовать этот мир им не было дано – далеко, в глубине другого континента, с дерева слезла обезьяна и с зарождающимся любопытством уставилась на звезды.

Разум Стаи, рассеянный средь миллионов крошечных существ, ослабевал и был более не способен объединиться для выполнения своей цели. Распались связующие звенья, гасли воспоминания. От силы через миллион лет они и вовсе исчезнут.

Одно оставалось неизменным: слепая тяга, заставлявшая Стаю через интервалы, которые раз от разу, по какому-то удивительному заблуждению, становились все короче, искать завершения своих скитании в давно исчезнувшей долине.

Неслышно рассекая лунную дорожку, прогулочный катер миновал мигающий огоньками остров и вошел в фьорд. Стояла светлая, прозрачная ночь; на западе, за Фарерскими островами, виднелась падающая Венера, а впереди в неподвижной глади воды отражались чуть вздрагивающие огни гавани.

Нильс и Христина были счастливы. Они стояли около поручней, их пальцы переплелись в тесном пожатии, глаза не отрывались от покрытого лесом склона, проплывающего мимо. Высокие деревья неподвижно стояли в лунном свете, выплывая из моря теней своими белоснежными стволами; даже легкое дуновение ветерка не трогало их листвы. Весь мир спал; только катер своим движением осмеливался нарушить очарование, заворожившее даже ночь.

Неожиданно Христина вскрикнула и Нильс почувствовал, что пальцы ее судорожно вцепились в его руку. Он проследил за ее взглядом: Христина во все глаза смотрела на берег, где безмолвно высились стражи леса.

– Что ты, милая? – тревожно спросил он.

– Смотри, – ответила она так тихо, что Нильс едва расслышал. – Там, под соснами.

Нильс вгляделся в берег, и красота, только что стоявшая перед его глазами, начала медленно гаснуть, уступая место первобытному ужасу, выползающему из тьмы веков. Там, под деревьями, ожила земля: пятнистый коричневый поток падал со склона холма и поглощался черной морской пучиной.

На поляне, до которой не дотягивались тени деревьев, ярким пятном лежал лунный свет. Пятно менялось на глазах: казалось, сама земля струйками стекала вниз, подобно медлительному водопаду, ищущему встречи с морем.

Но вот Нильс рассмеялся, и все встало на свое место. Озадаченная, но успокоившаяся Христина обернулась к нему.

– Разве ты не помнишь? – смеялся он. – Мы же читали сегодня утром в газете. Это происходит раз в несколько лет, и всегда ночью. Они уже не первый день так идут.

Нильс поддразнивал ее, стараясь разогнать напряжение последних минут.

Христина посмотрела на него и слегка улыбнулась.

– Ну, конечно же, – воскликнула она. – Какая я глупая!

Она еще раз обернулась назад, и лицо ее опять стало грустным Христина была слишком отзывчива.

– Бедняжки, – вздохнула она. – И зачем они это делают?

Нильс безразлично пожал плечами.

– Кто знает, – ответил он. – Одна из бесчисленных загадок. Не думай об этом, не береди душу. Смотри! Мы сейчас входим в гавань.

Они повернулись к манящим огонькам, за которыми лежало их будущее, и Христина только раз взглянула назад, на несчастную лавину, которая неудержимым потоком неслась вниз, освещенная слабым лунным светом.

Повинуясь какому-то неведомому зову, легионы обреченных леммингов находили смерть в волнах моря.

Артур Кларк

ГОНКА ВООРУЖЕНИЙ

Как мне уже доводилось прежде замечать, долгое время никому не удавалось прижать к стенке Гарри Парвиса, признанного краснобая «Белого оленя». В его научных знаниях сомнений не возникало – но где он их набрался? И чем можно оправдать ту фамильярность, с какой он упоминал многих членов Королевского научного общества? Следует признать, что очень многие не верили ни единому его слову. А это уже чересчур, как я недавно и несколько возбужденно заметил Биллу Темплу.

– Ты всегда ни в грош не ставишь слова Гарри, – сказал я ему, – но даже ты не сможешь не признать, что он всех развлекает. А не каждый из нас на такое способен.

– Уж если ты перешел на личности, – взорвался Билл, все еще не в силах смириться с тем, что несколько его совершенно серьезных рассказов некий американский издатель отверг на том основании, что они его не рассмешили, – то давай выйдем, и ты повторишь свои слова. – Он взглянул в окно, заметил, что на улице до сих пор валит снег, и торопливо добавил: – Но не сегодня, а как-нибудь летом, если мы оба окажемся здесь в подходящую среду. Выпьешь еще стаканчик своего неразбавленного ананасного сока?

– Спасибо. Когда-нибудь я попрошу добавить в него джин, лишь бы тебя ошарашить. Наверное, я единственный в «Белом олене», кто может заказать его или отказаться – и отказывается.

На этом наш разговор прервался, потому что вошел объект спора. При обычных обстоятельствах это лишь добавило бы нашему с Биллом противостоянию напряженности, но, поскольку Гарри привел с собой незнакомца, мы решили стать пай-мальчиками.

– Привет всем, – сказал Гарри. – Познакомьтесь с моим другом Солли Бламбергом. Лучший мастер по спецэффектам в Голливуде.

– Давай уточним, Гарри, – печально произнес мистер Бламберг голосом, который мог бы принадлежать подвергнутому укоризне спаниелю. – Не в Голливуде. Из Голливуда.

– Тем лучше для тебя, – отмахнулся Гарри. – Сол приехал сюда, чтобы осчастливить своими талантами британскую кинопромышленность.

– А в Англии есть кинопромышленность? – встревоженно уточнил Солли. – У нас на студии все о ней говорили как-то с сомнением.

– Разумеется, есть. И даже процветает. Правительство все время повышает налоги на развлечения, что приводит отрасль к банкротству, а затем не дает ей умереть, подпитывая крупными грантами. Просто в этой стране так ведутся дела. Эй, Дрю, где наша книга почетных гостей? И налей нам по двойной. Солли пережил тяжелые испытания, и ему надо подкрепиться.

По-моему, если не считать взгляда как у провинившейся собаки, мистер Бламберг не производил впечатления человека, пострадавшего от чрезвычайных лишений. На нем был аккуратный костюм от «Харта, Шефнера и Маркса», а пристегнутые пуговицами уголки воротничка рубашки заканчивались где-то на середине груди. Это было очень кстати, потому что воротничок скрывал, но, к сожалению, недостаточно, его галстук. Мне стало интересно, в чем же его проблема. О, лишь бы не антиамериканская деятельность, мысленно взмолился я: это снова развяжет язык нашему ручному коммунисту, который в тот момент миролюбиво изучал в уголке ситуацию на шахматной доске.

Мы отозвались на слова Гарри сочувственным хмыканьем, а Джон довольно откровенно намекнул:

– Может, если вы нам все расскажете, вам полегчает? И вообще, нельзя упускать шанс послушать здесь кого-нибудь другого.

– Не скромничай, Джон, – тут же отозвался Гарри. – Я пока еще не устал тебя слушать. Да только сомневаюсь, что Солли захочется снова обо всем рассказывать. Верно, старина?

– Угу, – буркнул мистер Бламберг. – Рассказывай ты.

(«Я знал, что этим все и кончится», – шепнул мне Джон.)

– А с чего начать? – уточнил Гарри. – С того, как Лилиан Росс пришла брать у тебя интервью?

– С чего угодно, только не с этого места, – содрогнулся Солли. – По-настоящему все началось, когда мы снимали первый сериал про «Капитана Зума».

– «Капитан Зум»? – многозначительно переспросил кто-то. – Эти два слова считаются здесь очень грубыми. Только не говорите, что именно вы несете ответственность за эту потрясающую чушь!