– Вы только посмотрите, ребята, – он широко улыбался, размахивая листом бумаги. – Я богач. Когда-нибудь видели такой счет в банке?

Д-р Уильямс взял протянутый лист, пробежал глазами и прочел вслух:

– Кредит 999.999.897.087 долларов… Ничего необычного, – заявил он под раскаты смеха. – Компьютер допустил небольшую ошибку. Иногда такие вещи случаются.

– Да я и сам это знаю, – сказал Джим, – но не портите мне удовольствие. Я этот отчет вставлю в рамку – кстати, а что, если я попытаюсь сейчас выписать чек на несколько миллионов? Могу я подать на банк в суд, если чек не оплатят?

– Ничего не получится, – ответил ему Рейнер. – Могу поклясться, что о подобных случайностях банки давно подумали и обезопасили себя в каком-нибудь документике крохотной сноской мелким шрифтом. А когда, хотел бы я знать, вы получили этот отчет?

– Полуденной почтой; мне их присылают на работу, так что жена о моих финансах ничего не знает.

– Н-да… это значит, что составлен отчет был рано утром. Несомненно, после полуночи.

– К чему вы клоните? И почему у всех такие мрачные лица?

На его слова никто не отреагировал; в мыслях, на которые натолкнул инцидент с банковским отчетом, не было ничего приятного.

– Кто из присутствующих знает что-нибудь об автоматизированных банковских системах? – спросил Уилли Смит. – Как они связаны между собой?

– Точно так же, как и все прочее в наши дни, – ответил Боб Эндрюс. – Все они объединены в единую сеть – компьютеры сообщаются между собой. Это подтверждает вашу теорию, Джон. Если действительно будет происходить что-то необычное, первых проявлений следует ждать именно в этой сфере, не считая собственно телефонной системы, конечно.

– Никто так и не ответил на вопрос, который я задал перед появлением Джима, – громко пожаловался Рейнер. – Что будет этот сверхразум делать? Окажется ли он дружественным – враждебным – безразличным? Осознает ли он наше существование или единственной реальностью для него будут воспринимаемые и посылаемые им электронные символы?

– Я вижу, вы начинаете мне верить, – заметил Уильямс с каким-то мрачным удовлетворением. – Но на этот вопрос я могу ответить только вопросом. Что делает новорожденный ребенок? Ищет себе пищу. – Уильяме посмотрел на мигающие лампы. – Боже мой, – медленно произнес он, потрясенный новой мыслью. – Да ведь для него существует только одна пища – электричество.

– Ну мы уже достаточно всякой ерунды наговорили, – решительно вмешался Смит. – Что, черт возьми, случилось с нашим ленчем? Мы сделали заказы двадцать минут назад.

Никто ему не ответил.

– Ну а потом, – сказал Рейнер, продолжая мысль Уильямса, – новорожденный будет осматриваться вокруг и потягиваться. Осмотревшись, начнет играть, как любой растущий ребенок.

– А дети иногда ломают вещи, – прошептал кто-то.

– Игрушек у него будет достаточно, это уж точно. Например, «Конкорд», пролетевший над нами. Автоматизированные заводские линии. Светофоры на улицах.

– Как кстати вы об этом упомянули, – вмешался Смолл. – С уличным движением что-то случилось – уже минут десять все стоят. Похоже, большая пробка.

– Наверное, горит что-нибудь – я слышал пожарную машину.

– А я слышал две и что-то очень похожее на взрыв в стороне индустриальной зоны. Надеюсь, ничего серьезного.

– Мэйси!!! Как насчет свечек? Ничего не видно!

– Я только что вспомнил – в этом кафе кухня полностью электрифицирована. Мы получим свой ленч холодным, если вообще что-нибудь получим.

– Ну что ж, можем газету почитать, пока ждем. Это у тебя последний выпуск, Джим?

– Да, я еще даже не заглядывал. Да-а, сегодня действительно очень много странных происшествий. Отказали железнодорожные сигналы… Водопроводная магистраль лопнула из-за того, что не сработал предохранительный клапан… Десятки жалоб на непонятный ночной звонок…

Он перевернул страницу и внезапно замолчал.

– Что такое?

Смолл молча протянул газету. Только первая страница имела привычный вид. Все последующие представляли собой мешанину из букв и обрывков слов – лишь местами отрывочные рекламные объявления создавали островки нормальности в море тарабарщины. Они, очевидно, были набраны отдельными блоками и потому избежали участи остального текста.

– Вот к чему привело дистанционное управление набором и печатанием, – зло сказал Эндрюс. – Боюсь, газетные боссы хотели убить одним выстрелом слишком много электронных зайцев.

– Если мне будет позволено высказаться на этом сборище истериков, – громко и твердо вмешался Смит, – я хотел бы подчеркнуть, что пока бояться нечего – даже если окажется, что Джон прав. Мы всего лишь отключим спутники, и опять все пойдет по-старому.

– Префронтальная лоботомия, – пробормотал Уильяме. – Я уже думал об этом.

– А? Ну да – удаление участка мозга – как в старину лечили шизофрению. Дорого обойдется, конечно, и опять придется перейти на телеграфное сообщение, зато страна не погибнет.

Где-то неподалеку раздался резкий звук взрыва.

– Мне все это не нравится, – нервно сказал Эндрюс. – Давайте послушаем, что скажет радио – только что начался выпуск новостей.

Он достал из портфеля маленький транзисторный приемник.

– …небывалое число аварий на заводах…

– …несколько аэропортов вынуждены прекратить полеты в связи нарушением работы радаров…

– …банки и биржи закрылись из-за полной несостоятельности их информационно-программирующих систем. («Вот удивили», – пробормотал Смолл, и все на него зашикали…)

– Одну минуту, пожалуйста, поступили последние сообщения, – продолжал диктор. – Так вот, как только что стало известно, что контроль над спутниками связи полностью утерян. Они больше не реагируют на команды с Земли. Согласно…

Станция замолчала; не слышно стало даже несущей волны. Эндрюс покрутил ручку настройки – эфир молчал на всех диапазонах.

Рейнер возбужденно заговорил, и в голосе его слышались истерические нотки:

– Великолепная идея – префронтальная лоботомия, Джон. Как жаль, что ребенок успел об этом подумать.

Уильям медленно поднялся.

– Давайте вернемся в лабораторию. Должен же быть какой-то выход. Он же еще ребенок. Ребенок, хотя и растет слишком быстро.

Артур Кларк

«И ЕСЛИ Я, ЗЕМЛЯ, ТЕБЯ ЗАБУДУ…»

Когда Марвину исполнилось десять лет. Отец повел его длинными гулкими коридорами, что забирались все выше и выше через горизонты Управления и Энергопитания, и вот они поднялись на самый верхний уровень, в царство быстрорастущей зелени Питомных Земель. Марвину тут нравилось – было занятно видеть, как длинные хрупкие стебли чуть ли не на глазах жадно ползут вверх навстречу солнечному свету, который сеется сквозь пластиковые купола. Здесь все пахло жизнью, и этот дух будил в его сердце неизъяснимое томление – так непохож он был на прохладный сухой воздух жилых горизонтов, очищенный от всех запахов, кроме слабого привкуса озона. Ему очень не хотелось уходить, однако Отец повел его дальше. Они дошли до портала Обсерватории – в ней Марвин еще не бывал, – но и тут не остановились, и возбуждение волной накатило на Марвина, потому что он понял: цель у них может быть только одна. Первый раз в жизни ему предстояло выйти во Внешний Мир.

В огромном зале обслуживания он увидел с десяток самых разных вездеходов, все на широких баллонах и с герметичными кабинами. Отца, судя по всему, ждали: их сразу же провели к маленькому «разведчику», что стоял наготове перед массивной овальной дверью шлюзовой камеры. Пока Отец включал двигатель и проверял датчики, Марвин устроился в тесной кабинке и замер от нетерпения. Дверь шлюза скользнула в сторону, пропустила их и вернулась на место; рев мощных воздушных насосов постепенно сошел на нет, давление упало до нуля. Вспыхнуло табло «Вакуум», створки наружных дверей разошлись, и Марвину открылась поверхность, на которую ему еще не доводилось ступать.

Он, конечно, видел ее на фотографиях и сотни раз смотрел по телевизору. Но теперь она расстилалась во весь окоем, горела под неистовым солнцем, которое медленно-медленно ползло по черному-черному небу. Отвернувшись от его слепящего блеска, Марвин поглядел на запад – и увидел звезды. О них он слышал, но поверить в них до конца так и не мог. Он долго не сводил с них глаз, дивясь, что они, такие крохотные, так ярко горят. Они прокалывали небосвод иглами недвижных огоньков, и ему вдруг пришел на память стишок, вычитанный когда-то в одной из отцовских книжек:

Ты мигай, звезда ночная!
Где ты, кто ты – я не знаю.

Ну, уж он—то знал, что такое звезда, а тот, кто задавался такими вопросами, был, верно, очень глупым. И потом, что значит «мигай»? С одного взгляда было понятно, что звезды горят ровным немигающим светом. Он перестал ломать голову над этой загадкой и обратился к тому, что их окружало.

Делая около ста миль в час, они неслись по плоской долине, вздымая за собой громадными баллонами фонтанчики пыли. О Колонии уже ничто не напоминало: за те несколько минут, что он глядел на звезды, ее купола и радиомачты провалились за горизонт. Зато появились другие признаки присутствия человека. Примерно за милю по курсу Марвин заметил необычные сооружения, которые теснились вокруг наземного корпуса шахты; из приземистой трубы время от времени вырывались и мгновенно таяли клубы пара.

Минута – и шахта осталась позади. Отец гнал вездеход так, что захватывало дух, сноровисто и отчаянно, словно-неожиданное для ребенка сравнение – хотел от чего-то спастись. Через несколько минут они достигли края плато, на котором находилась Колония. Поверхность внезапно обрывалась из-под колес головокружительным спуском, и конец его терялся в тени. Впереди, насколько хватал глаз, раскинулась беспорядочная пустыня кратеров, горных цепей и провалов. Под лучами низкого солнца гребни и пики горели в море мрака огненными островами, а над ними все тем же пристальным светом сияли звезды.

Пути вниз не могло быть – и однако он был. Марвин стиснул зубы, когда «разведчик» перевалил через гребень плато и начался долгий спуск. Но тут он различил еле заметную колею, уходящую вниз по склону, и ему полегчало. Они, похоже, были не первыми, кто здесь спускался.

Они пересекли теневую черту, солнце скрылось за краем плато – и пала ночь. Зажегся парный прожектор, бледно-голубые полосы света заплясали на скалах по курсу, и уже не нужно было глядеть на спидометр, чтобы узнать скорость. Так они ехали долгие часы, огибая подножия гор, которые своими острыми вершинами, казалось, прочесывают звезды, пересекая долины и время от времени на считаные минуты выныривая из тьмы под солнце, когда взбирались на перевал.

И вот справа, вся в складках, легла припорошенная пылью равнина, а слева, вознося – милю за милей – неприступные бастионы уступов, стеной встала горная цепь, уходящая в дальнюю даль до самой границы обозримого мира, за которой исчезали ее вершины. Ничто не говорило о том, что здесь когда-либо бывал человек, если не считать остова разбитой ракеты да пирамидки камней рядом, увенчанной крестом из металла.

Марвин решил, что горам не будет конца, но миновали часы, и гряда завершилась последней вздыбленной кручей, которая отвесно восставала из нагромождения невысоких холмов. Они съехали на гладкую равнину, исполинской дугой забиравшую к далекому горному краю, и до Марвина постепенно дошло, что с ландшафтом начинает твориться что-то непонятное.

Холмы справа застили солнце, и в открывшейся перед ними долине должна была бы царить непроглядная тьма. Однако долину омывало холодным бледным сиянием, что лилось из-за скал, под которыми они теперь проезжали. Но вот они выскочили на равнину, и источник света возник перед ними во всем своем великолепии.

Двигатели смолкли, в кабинке стало совсем тихо, только еле-еле посвистывал кислородный баллон да изредка потрескивал, отдавая тепло, металлический корпус машины. Ибо ничуть не грел величественный серебряный полумесяц, что висел низко над горизонтом и заливал всю поверхность жемчужным сиянием. Это сияние ослепляло, и прошли минуты, прежде чем Марвин наконец заставил себя поднять глаза и в упор посмотреть на весь этот блеск. Мало-помалу он различил и очертания континентов, и зыбкий ореол атмосферы, и белые острова облаков. А отсвет солнца на ледовых полярных шапках можно было разглядеть даже на таком расстоянии.

Прекрасна была планета, и ее зов достиг его сердца через бездну пространства. Там, на этом сияющем полумесяце, крылись все чудеса, какие ему не довелось пережить, – краски закатного неба, жалобы моря в шорохе гальки, дробь и шелест дождей, неспешная благодать снегопада. Все это и многое другое принадлежало ему по праву рождения, но он знал про них только из книг и старых звукозаписей, и эта мысль отозвалась в нем горькой болью изгнания.

Почему им нельзя вернуться? Планета выглядела такой мирной и тихой под текучим облачным одеялом. Но когда его глаза притерпелись к ослепительному блеску, Марвин увидел, что та часть диска, которой полагалось пребывать во мраке, слабо лучится зловещим мертвенным светом, – и вспомнил. Он смотрел на погребальный костер человечества – на радиоактивное пепелище Армагеддон. Между ними лежали четверть миллиона миль, но все еще можно было видеть тление атомного распада, это вечное напоминание о гибельном прошлом. Пройдут века и века, прежде чем смертоносное свечение угаснет на окаменелой земле и жизнь сможет вернуться и заполнить собою этот пустой безмолвный мир.

И вот Отец заговорил. Он рассказывал Марвину о том, что до той минуты значило для мальчика не больше, чем слышанные в раннем детстве волшебные сказки. Многое было выше его разумения – он не умел и не мог вообразить сияющую многоцветную радугу жизни на планете, которую никогда не видел. Не мог он постигнуть и природу тех сил, что в конце концов ее уничтожили, так что на всем свете осталась одна лишь Колония, да и та уцелела только потому, что была на отшибе. Но агонию тех последних дней, когда в Колонии наконец осознали, что никогда уже не сверкнет среди звезд выхлопное пламя грузовой ракеты, доставившей подарки из дома. Эту агонию он был способен прочувствовать. Одна за другой умолкли радиостанции; померкли и угасли на затененной стороне планеты огни городов; и люди остались в одиночестве, какое до тех пор было неведомо человеку, и будущее всей расы легло им на плечи.

А потом пошли годы отчаяния, долгая битва за выживание в этом чуждом и лютом мире. Они победили, но победа была ненадежной: крохотный оазис жизни оградил себя от самого страшного, чем грозил Космос, однако без цели, без будущего, ради которого стоило бороться, Колония утратила бы волю к жизни, и тогда ее не спасли бы никакие машины, ни наука, ни опыт и сноровка колонистов.

Только теперь до Марвина дошел смысл их паломничества. Сам он не пройдет берегами рек потерянного и канувшего в легенду мира, не услышит раскатов грома над мягко круглящимися его холмами. Но когда-нибудь – кто знает когда? – потомки его потомков возвратятся, чтобы вступить во владение своим наследием. Дожди и ветра соберут отраву с выжженных земель, снесут ее в океан, и там, в бездне морской, она лишится своей губительной силы и не сможет вредить жизни. Тогда огромные корабли, терпеливо ждущие своего часа здесь, на пыльных безмолвных равнинах, снова поднимутся в космос и направят полет к родному дому.

Так вот она, заветная мечта; придет время – Марвин познал это в единый миг озарения – и он передаст ее своему собственному сыну, здесь, на этом самом месте, где за спиной высятся горы, а лицо омывает серебристым сиянием.

Марвин не оглянулся ни разу, когда они тронулись в обратный путь. Видеть, как ледяной блеск Земли постепенно истаивает на окружающих скалах, было ему не под силу – ведь он возвращался к своему народу, чтобы разделить со всеми их долгое изгнание.

Артур Кларк

ИЗ КОНТРРАЗВЕДКИ

Часто можно услышать, будто бы в наш век поточных линий и массового производства полностью изжил себя кустарь-умелец, искусный мастер по дереву и металлу, чьими руками создано столько прекрасных творений прошлого. Утверждение скороспелое и неверное. Разумеется, теперь умельцев стало меньше, но они отнюдь не перевелись совсем. И как бы ни менялась профессия кустаря, сам он благополучно, хотя и скромно, здравствует. Его можно найти даже на острове Манхэттен, нужно только знать, где искать. В тех кварталах, где арендная плата мала, а противопожарные правила и вовсе отсутствуют, в подвале жилого дома или на чердаке заброшенного магазина приютилась его крохотная, загроможденная всяким хламом мастерская. Пусть он не делает скрипок, часов с кукушкой, музыкальных шкатулок – он такой же умелец, каким был всегда, и каждое изделие, выходящее из его рук, неповторимо. Он не враг механизации: под стружками на его верстаке вы обнаружите рабочий инструмент с электрическим приводом. Это вполне современный кустарь. И он всегда будет существовать, мастер на все руки, который, сам того не подозревая, творит подчас бессмертные произведения.

Мастерская Ганса Мюллера занимала просторное помещение в глубине бывшего пакгауза неподалеку от Куинсборо-Бридж. Окна и двери здания были заколочены, оно подлежало сносу, и Ганса вот-вот могли попросить.

Единственный ход в мастерскую вел через запущенный двор, который днем служил автомобильной стоянкой, ночью – местом сборищ юных правонарушителей. Впрочем, они не причиняли мастеру никаких хлопот, так как он умел прикинуться несведущим, когда являлась полиция. В свою очередь, полицейские отлично понимали деликатность положения Ганса Мюллера и не слишком-то на него наседали; таким образом, у него со всеми были хорошие отношения. И это вполне устраивало сего миролюбивого гражданина.

Работа, которой теперь был занят Ганс, весьма озадачила бы его баварских предков. Десять лет назад он и сам был бы удивлен. А началось все с того, что один прогоревший клиент принес ему в уплату за выполненный заказ вместо денег телевизор…

Ганс без особой охоты принял это вознаграждение. И не потому, что причислял себя к людям старомодным, не приемлющим телевидения. Просто он не представлял себе, когда сможет выбрать время, чтобы смотреть в эту треклятую штуку. «Ладно, – решил Ганс, – в крайнем случае продам кому-нибудь, уж пятьдесят-то долларов всегда получу. Но сперва стоит все-таки взглянуть, что за программы они показывают…»

Он повернул ручку, на экране появились движущиеся картинки, и Ганс Мюллер, подобно миллионам до него, пропал. В паузах между рекламами ему открылся мир, о существовании которого он не подозревал, – мир сражающихся космических кораблей, экзотических планет и странных народов, мир капитана Зиппа, командира «Космического легиона». И лишь когда нудное описание достоинств чудо-каши «Кранч» сменилось почти столь же нудным поединком двух боксеров, которые явно заключили пакт о ненападении, он стряхнул с себя чары.

Ганс был простодушный человек. Он всегда любил сказки, а это были современные сказки, к тому же с чудесами, о которых братья Гримм не могли и мечтать. Так получилось, что Ганс Мюллер раздумал продавать телевизор.

Прошла не одна неделя, прежде чем поунялось его первоначальное наивное восхищение. Теперь Ганс уже критическим взором смотрел на обстановку и меблировку телевизионного мира будущего. Он был в своей области художником и отказывался верить, что через сто лет вкусы деградируют до такой степени. Воображение заказчиков рекламной передачи удручало его.

Ганс был весьма невысокого мнения и об оружии, которым пользовались капитан Зипп и его враги. Нет, он не пытался понять принцип действия портативного дезинтегратора, его смущало только, почему этот дезинтегратор непременно должен быть таким громоздким. А одежда, а интерьеры космических кораблей? Они выглядят неправдоподобно! Откуда он мог это знать? Гансу всегда было присуще чувство целесообразности, оно тотчас заявило о себе и в этой новой для него области.

Мы уже сказали, что Ганс был простодушным человеком. Но простаком его нельзя было назвать. Прослышав, что на телевидении платят хорошие деньги, мастер сел за свой рабочий стол.

Даже в том случае, если бы автор декораций и костюмов к постановкам о капитане Зиппе не сидел уже в печенках у продюсера, идеи Ганса Мюллера произвели бы впечатление. Его эскизы отличались небывалой достоверностью и реализмом, в них не было ни грамма той фальши, которая начала раздражать даже самых юных поклонников капитана Зиппа. Контракт был подписан незамедлительно.

Правда, Ганс предъявил свои условия. Он трудился из любви к искусству; обстоятельство, которое не могло поколебать даже то, что он при этом зарабатывал больше денег, чем когда-либо прежде за всю свою жизнь. И Ганс заявил, что, во-первых, ему не нужны никакие помощники, во-вторых, он будет работать в своей маленькой мастерской. Его дело поставлять эскизы и образцы. Массовое изготовление может происходить в другом месте; он кустарь.

Все шло как нельзя лучше. За шесть месяцев капитан Зипп совершенно преобразился и стал предметом зависти всех постановщиков «космических опер». В глазах зрителей это были уже не спектакли о будущем, а само будущее. Новый реквизит вдохновил даже актеров. После спектаклей они часто вели себя как путешественники во времени, внезапно перенесенные в далекую старину и чувствующие страшную неловкость из-за отсутствия самых привычных предметов обихода.

Ганс об этом не знал. Он продолжал увлеченно работать, отказываясь встречаться с кем-либо, кроме продюсера, и решая все вопросы по телефону.

Он по-прежнему смотрел телевизионные передачи, и это позволяло ему проверять, не искажают ли там его идеи. Единственным наглядным знаком связей Ганса Мюллера с отнюдь не фантастическим миром коммерческого телевидения был стоящий в углу мастерской ящик маисовых хлопьев «Кранч», дар благодарного заказчика рекламы. Ганс честно проглотил одну ложку чудо-каши, после чего с облегчением вспомнил, что ему платят деньги не за то, чтобы он ел это варево…

В воскресенье поздно вечером Ганс Мюллер заканчивал образец нового гермошлема; вдруг он почувствовал, что в мастерской есть еще кто-то. Он медленно повернулся к двери. Она ведь была заперта, как они ухитрились открыть ее так бесшумно? Возле двери, глядя на него, неподвижно стояли двое. Ганс почувствовал, как сердце уходит в пятки, и поспешно мобилизовал все свое мужество. Хорошо еще, что здесь хранится только малая часть его денег. А может быть, это как раз плохо? Еще разъярятся…

– Кто вы? – спросил он. – Что вам здесь надо?

Один из вошедших направился к нему, второй остался стоять у двери, не сводя глаз с мастера.

Оба были в новых пальто, низко надвинутые на лоб шляпы не позволяли разглядеть лиц. Слишком хорошо одеты, сказал себе Ганс, чтобы быть заурядными грабителями.

– Не волнуйтесь, мистер Мюллер, – ответил первый незнакомец, легко читая его мысли. – Мы не бандиты, мы представители власти. Из контрразведки.

– Не понимаю.

Незнакомец сунул руку в спрятанный под пальто портфель и извлек пачку фотографий. Порывшись среди них, он вынул одну.

– Вы причинили нам немало хлопот, мистер Мюллер. Две недели мы разыскивали вас, ваши работодатели никак не хотели давать нам адрес. Прячут вас от конкурентов. Так или иначе, мы здесь и хотели бы задать вам несколько вопросов.

– Я не шпион! – возмущенно ответил Ганс, смекнув о чем идет речь. – У вас нет никакого права! Я лояльный американский гражданин!

Гость игнорировал эту вспышку. Он показал Гансу фотографию.

– Узнаете?

– Да. Это интерьер космического корабля капитана Зиппа.

– Он придуман вами?

– Да.

Еще одна фотография.

– А это?

– Это марсианский город Палдар, вид с воздуха.

– Ваша собственная выдумка?

– Разумеется! – Гнев заставил Ганса забыть об осторожности.

– А это?

– Это протонное ружье. Разве плохо?

– Скажите, мистер Мюллер, все это ваши собственные идеи?

– Да, я не краду у других.

Первый незнакомец подошел к своему товарищу. Несколько минут они переговаривались так тихо, что Ганс ничего не мог разобрать. Наконец они как будто пришли к соглашению. Совещание кончилось прежде, чем Ганс сообразил, что не худо бы прибегнуть к помощи телефона.

– Очень жаль, – обратился к нему незнакомец, – но похоже, кто-то нарушил правила секретности. Возможно, это произошло чисто случайно, даже… э… неосознанно, но это не меняет дела. Мы обязаны провести дознание. Прошу следовать за нами.

Он сказал это так властно и строго, что Ганс покорно снял с вешалки пальто и стал одеваться. Полномочия гостя не вызывали у него никакого сомнения, он даже не попросил его предъявить документы.

Неприятно, конечно, но ему нечего бояться. Ганс вспомнил рассказ о писателе-фантасте, который еще в самом начале войны с поразительной точностью описал атомную бомбу. Когда ведется столько исследований, подобные инциденты неизбежны. Интересно, какой секрет он разгласил, сам того не ведая?

Уже в дверях он оглянулся и окинул взглядом мастерскую и следующих за ним незнакомцев.

– Это нелепая ошибка, – сказал Ганс Мюллер. – Если я и показал в программе что-то секретное, то это чистое совпадение. Я никогда не делал ничего такого, что могло бы вызвать недовольство ФБР.

И тут впервые прозвучал голос второго незнакомца; он говорил на каком-то странном английском языке, с необычным акцентом.

– Что такое ФБР? – спросил он.

Ганс не слышал вопроса: он смотрел во все глаза на стоящий во дворе космический корабль.

Артур Кларк

КОГДА ЯВИЛИСЬ ТВЕРМЫ…

Теперь мы знаем – правда, утешения нам от этого не много – что когда Твермы засекли Землю своими омфалмоскопами дальнего действия, им самим приходилось спасаться бегством от своих давних врагов Мукоидов. Однако же, они среагировали с поразительной быстротой и умением.

За несколько недель радиопрослушивания они накопили миллиарды слов радиосигналов, передаваемых по системе спутников связи. Поразительные лингвисты, они в совершенстве ознакомились с основными земными языками.

Более того, они подвергли анализу нашу культуру, нашу технологию, наши политико-экономические системы и наши средства защиты. Для их отточенных интеллектов, подстегиваемых отчаянием, потребовался лишь месяцы на выявление наших слабых точек и на разработку дьявольски эффективного плана компании.

Твермы знали, что США и СССР располагают боеголовками совместной мощности почти в терратонну. Пятнадцать других ядерных держав могли наскрести разве что пару дюжин гигатонн и испытывали недостаток в средствах доставки, но даже самое слабое сопротивление могло оказаться для захватчиков роковым. Следовательно, удар должен оказаться мгновенным, абсолютно неожиданным и подавляющим раз и навсегда. Возможно, они планировали молниеносный налет на Пентагон, Рэдфорд, Кремль и прочие центры военного командования. Но, если так, их концепции отличались излишней наивностью.

С тонкостью, которую после всего случившегося мы можем теперь с болью оценить, они выбрали нашу наиболее компактную и наиболее уязвимую болевую точку.

Дождливым воскресным днем в четыре часа по среднеевропейскому времени, их оскорбительно беззащитный флот совершил нападение. Оружие, которое они применили, включало в себя неотразимые Психоделические Лучи, Зудопрожекторы, превращавшие добродетельных бюргеров в нетерпеливых нудистов, чудовищные Поносные Бомбы и доводящие до изнурения Гнойноароматические Аэрозольные Установки. Все потери человечества составили тридцать шесть человек, большей частью из-за истощения и сердечной недостаточности.

После этого основные силы – три корабля – атаковали Цюрих. По одному кораблю было направлено в Женеву, Базель и Берн.

Позже было выяснено, что небольшое транспортное судно действовало в направлении Вадуца.

Не было броневых плит, которые смогли бы остановить их вооруженных лазерами роботов. Телекамеры, помещенные в их брюшных щупальцах, могли обрабатывать миллиарды битов информации в секунду.

Прежде чем настало время завтрака, они знали всех обладателей нумерованных банковских счетов в Швейцарии.

Потом с первой почтой в понедельник ушло специальной отправкой несколько тысяч тщательно отобранных заказных писем – и завоевание Земли было завершено.

Артур Кларк

КОЛЫБЕЛЬ НА ОРБИТЕ

Прежде чем мы начнем, хотелось бы подчеркнуть одно - то, что многие, похоже, забывают. Двадцать первый век наступит не завтра - он начнется годом позже, 1 января 2001 года. Хотя календари после полуночи будут отсчитывать 2000 год, старый век продлится еще двенадцать месяцев. Каждые сто лет нам, астрономам, приходится снова и снова объяснять это, но все напрасно. Стоит в счете веков появиться двум нулям, как уже идет пир горой!
Что говорить, я оказался свидетелем великих событий в истории космонавтики, начиная с запуска первого спутника. В двадцать пять лет я был вычислителем в Капустином Яру - недостаточно значительной личностью, чтобы присутствовать в контрольном центре, когда шел отсчет последних секунд. Но я слышал старт. Только однажды за всю жизнь я слышал звук, который поразил меня сильнее. (Что это было? - После скажу.) Как только стало известно, что спутник вышел на орбиту, один из ведущих ученых вызвал свой "ЗИЛ", и мы покатили в Волгоград отмечать событие. Шестьдесят миль одолели за то же время, за какое спутник совершил первый оборот вокруг Земли - неплохая скорость! (Кто-то подсчитал, что выпитой на следующий день водки хватило бы для запуска крошки-спутника, который конструировали американцы, но я в этом не уверен.)
Большинство учебников истории утверждает, что именно тогда, 4 октября 1957 года, начался Космический Век. Я не собираюсь спорить с ними, но, по-моему, самое увлекательное было потом. Что может сравниться по драматизму с тем случаем, когда военные корабли США мчались на выручку Дмитрию Калинину и в последний миг выловили его капсулу из Южной Атлантики! А радиорепортаж Джерри Уингейта, его красочные эпитеты, на которые ни один цензор не посмел покуситься, когда он обогнул Луну и увидел воочию её обратную сторону! А всего пять лет спустя - телевизионная передача из кабины "Германа Оберта", когда корабль прилунился на плато в Заливе Радуг. Он и сейчас там стоит вечным памятником людям, которых схоронили рядом с ним...
Все это были великие вехи на пути в космос, но вы ошибаетесь, если думаете, что я буду говорить о них. Больше всего меня поразило совсем другое. Я даже не уверен, сумею ли хорошо рассказать, а если и сумею - как вы это подадите? Ведь нового ничего не будет, газеты тогда только об этом и писали. Но большинство из них упустило самую суть, для прессы это была просто выигрышная "человечная" черточка, только и всего.
Было это через тридцать лет после запуска первого спутника, вместе с другими я находился тогда на Луне. Правда, к тому времени я стал уже слишком важной персоной, чтобы заниматься наукой. Прошло больше десятка лет с тех пор, как я составлял программы для электронной машины; теперь моя задача была несколько сложнее - "программировать" людей, ведь я отвечал за проект АРЕС, готовил первую экспедицию на Марс.
Стартовать, понятно, решили с Луны, там тяготение намного слабее и для запуска нужно в пятьдесят раз меньше горючего, чем на Земле. Хотели было собирать корабли на орбите спутника - еще меньше горючего надо для вылета, - но когда продумали все как следует, эта идея отпала. Не так-то просто устраивать в космосе заводы и мастерские; невесомость скорее мешает, чем помогает, когда вам нужно, чтобы все предметы беспрекословно слушались вас. К тому времени, в конце восьмидесятых годов, Первая Лунная База работала полным ходом. Химические заводы и всякие мелкие предприятия производили все для поселка. И мы решили использовать их, вместо того чтобы ценой огромных усилий и затрат сооружать в космосе новые.

"Альфу", "Бету" и "Гамму" - три корабля экспедиции - собирали на дне Платона. Здесь в кольце гор простерлась, пожалуй, самая гладкая равнина этой стороны Луны и настолько обширная, что наблюдателю, стоящему в ее центре, и не придет в голову, что он находится на дне кратера: горы скрыты далеко за горизонтом. Герметичные купола базы стояли в шести милях от стартовой площадки и были связаны с ней канатной дорогой; эти дороги очень нравятся туристам, но, на мой взгляд, сильно уродуют лунный пейзаж.
В первые дни освоения жизнь на Луне была далеко не сладкой, мы не могли и мечтать об удобствах, которые теперь стали обычными. Центральный Купол с его парками и озерами тогда существовал только на ватмане, впрочем, мы все равно не смогли бы им насладиться - проект АРЕС всецело поглощал нас. Человек готовился совершить первый прыжок в большой космос; уже в ту пору мы рассматривали Луну всего лишь как предместье Земли, камень в реке, на который можно опереться и прыгнуть, куда тебе надо. Наши мысли можно лучше всего выразить словами Циолковского - они висели у меня в кабинете на стене, чтобы каждый мог видеть:

ЗЕМЛЯ - КОЛЫБЕЛЬ РАЗУМА,
НО НЕЛЬЗЯ ВЕЧНО ЖИТЬ В КОЛЫБЕЛИ.

(Что вы сказали? Нет-нет, я никогда не встречался с Циолковским. В 1935 году, когда он умер, мне было всего четыре года!)
После многих лет секретности было очень приятно работать рука об руку с людьми всех наций над проектом, осуществлять который помогал весь мир. Из моих четырех заместителей один был американец, другой - индиец, третий - китаец, четвертый - русский. И хотя ученые разных стран всячески старались перещеголять друг друга, это было полезное соперничество, оно только шло на благо нашему делу. Посетителям, не забывшим старые недобрые времена, я не раз с гордостью напоминал:
- На Луне нет секретов.
Ну так вот, я ошибался: секрет был, притом у меня под носом, в моем собственном управлении. Возможно, я бы и заподозрил что-нибудь, если бы бесчисленные детали проекта АРЕС не заслонили от меня все прочее. Теперь-то, оглядываясь назад, я вижу, что было вдоволь всевозможных намеков и признаков, но тогда я ничего не заметил.
Правда, от моего внимания не ускользнуло, что Джим Хатчинс, мой молодой заместитель-американец, становится все более рассеянным, словно его что-то заботило. Раз или два пришлось даже сделать ему выговор за небольшие упущения; он обижался и заверял, что это не повторится. Хатчинс был типичный, ярко выраженный колледж-бой, каких Соединенные Штаты поставляют в изрядном количестве, очень добросовестный, хотя звезд с неба не хватал. Он уже три года был на Луне и едва ли не первым, как только отменили ограничения, забрал с Земли свою жену. Я так и не выяснил, каким образом он оказался замешанным в эту историю; видимо, сумел нажать тайные пружины, хотя уж его-то никак нельзя было представить себе главным действующим лицом международного заговора. Да что там международного - тут и Луна участвовала, десяток людей, вплоть до высшего начальства в Управлении Астронавтики.
Мне до сих пор кажется чудом, что они сумели все сохранить в тайне.
Восход солнца начался уже два дня назад по земному времени, но, хотя четкие тени заметно укоротились, до лунного полудня было еще пять дней. Мы готовились провести первое статическое испытание двигателей "Альфы"; силовая установка была вся смонтирована, корпус корабля собран. Стоя на равнине, "Альфа" напоминала скорее часть нефтеперегонного комбината, чем космический корабль, но нам она казалась прекрасной, символом будущих завоеваний.
Момент ответственный: еще ни разу не делали таких мощных термоядерных двигателей, и, несмотря на все старания, никогда нельзя быть уверенным... Если теперь что-нибудь не сработает, проект АРЕС может быть оттянут не на один год.

Отсчет времени уже начался, когда ко мне подбежал Хатчинс - бледный и озабоченный.
- Мне нужно немедленно доложить на Базу, - выпалил он. - Это очень важно!
- Важнее испытания? - язвительно осведомился я, сдерживая досаду.
Он помялся, словно хотел мне что-то объяснить, потом коротко ответил:
- Да, пожалуй...
- Хорошо, - сказал я. Он тотчас исчез.
Я мог бы потребовать у него объяснения, но подчиненным надо доверять. Возвращаясь к центральному пульту управления, я раздраженно говорил себе, что сыт по горло этим взбалмошным юнцом, надо будет попросить, чтобы его забрали от меня. И ведь что всего удивительнее: он не меньше других волновался, как пройдет испытание, а сам вдруг умчался по канатной дороге на Базу. Пузатый цилиндр кабины уже был на полпути к следующей опоре, скользя но едва заметным тросам подобно невиданной птице.
Пять минут спустя я совсем разозлился. Целая группа приборов-самописцев вдруг забастовала, пришлось отложить испытания на три часа. Я метался в контрольном центре, твердя всем и каждому (поскольку бежать от меня им было некуда), что у нас в Капустном Яру такого не случалось. Наконец, после второй чашки кофе я слегка успокоился; и тут в динамиках прозвучал сигнал "Слушайте все". Только один сигнал считался еще важнее - вой аварийных сирен. За все мои годы в Лунном поселке я дважды слышал его - и надеюсь больше никогда не услышать.
Голос, который затем раздался в каждом помещении на Луне и в наушниках каждого рабочего на безмолвных равнинах, принадлежал генералу Стайну, председателю Управления Астронавтики. (Тогда еще существовали всякие почетные титулы, хотя уже никто не придавил им значения.)
- Я говорю из Женевы, - начал генерал Стайн, - на мою долю выпало сделать важное сообщение. Последние девять месяцев проходил ответственнейший эксперимент. Мы держали его в секрете, считаясь с непосредственными участниками опыта и не желая пробуждать ненужных надежд или опасений. Вы помните, еще недавно многие специалисты не верили, что человек сможет жить в космосе. И на сей раз нашлись пессимисты, они сомневались, удастся ли сделать следующий шаг в покорении Вселенной. Теперь доказано, что они ошибались: разрешите представить вам Джорджа Джонатана Хатчинса, первого Уроженца Космоса.
Последовал щелчок - какое-то переключение, - затем пауза, непонятные шорохи и шепот. И вдруг всю Луну и половину Земли облетел звук, о котором я обещал вам рассказать, - самый поразительный звук, какой мне довелось слышать за всю свою жизнь.
Это был слабый плач новорожденного младенца, первого в истории человечества, который родился вне Земли! В полной тишине, воцарившейся в контрольном центре, мы поглядели сначала друг на друга, потом на корабли на сияющей равнине. Всею несколько минут назад нам казалось, что на свете нет ничего важнее их. И вот им пришлось отступить перед тем, что произошло в Медицинском Центре - и что будет в грядущих веках происходить миллиарды раз в бесчисленных мирах.
Вот тогда-то, уважаемые друзья, я почувствовал, что человек действительно утвердился в космосе.

Артур Кларк

КОСМИЧЕСКИЙ КАЗАНОВА

В этот раз я пять недель был вне Планетной Базы, прежде чем стали проявляться первые симптомы. В последнее путешествие на это потребовался только месяц; я не был уверен, связано ли это отличие с возрастом или врачи-диетологи что-то подложили в мои питательные капсулы. Или это просто вызвано тем, что я был сильно занят: рукав галактики, разведку которого я вел, был сильно населен, звезды отстояли друг от друга всего на пару световых лет, так что у меня было мало времени размышлять о девушках, которых я покинул. Как только одна звезда была классифицирована и автоматический поиск планет завершен, приходилось сразу направляться к другой звезде. А когда обнаруживались планеты, что случалось примерно в одном случае из десяти, я был занят на несколько дней, наблюдая как Макс, судовой компьютер, собирал всю информацию на своих лентах.

Однако теперь я миновал эту область космоса и иногда уходило до трех дней, чтобы перелететь от солнца к солнцу. Теперь было достаточно времени, чтобы Секс прокрался на цыпочках на борт судна, и воспоминания о моем последнем отъезде сделали предстоящие месяцы в самом деле пустыми.

Возможно, я переусердствовал, будучи на Диадне-V, пока мой корабль был на осмотре, а я должен был отдохнуть между двумя миссиями. Но если иметь в виду, что разведчик проводит восемьдесят процентов своего времени в космосе один, и знать человеческую природу, понятно, что он ожидает возможности наверстать упущенное время. Я это делал не просто так; я хотел получить значительный кредит на будущее – хотя этого оказалось недостаточно для настоящего рейса.

Сначала, задумчиво вспоминал я, это была Хелен. Она была блондинка, полненькая, уступчивая, но без воображения. Мы прекрасно проводили время вместе, пока ее муж не вернулся из своего рейса; он повел себя исключительно порядочно, но указал, достаточно благоразумно, что у Хелен теперь будет очень мало времени для такого рода занятий. К счастью, я уже познакомился с Ирис, так что потеря была невелика.

Ирис была действительно что-то. Даже теперь я корчусь, вспоминая о ней. Когда эта афера закончилась – по той простой причине, что мужчина должен иногда хоть немного спать – я поклялся держаться подальше от женщин целую неделю. Затем я прочитал трогательную поэму о старой Земле писателя по имени Джон Дан – у него есть ценные находки, если вы можете читать на примитивном английском – которая напомнила мне, что потерянное время никогда не повторится.

Как верно, подумал я, надел мою космическую униформу и пошел на пляж единственного на Диадне-V моря. Понадобилось пройти не более нескольких сотен метров, прежде чем я повстречал дюжины возможностей, отмел несколько добровольцев и выбрал Натали.

Сначала все шло довольно хорошо, пока Натали не стала поглядывать на Рата (или это был Кей?). Я не могу оставаться с девушками, которые думают о другом мужчине, поэтому сбежал после довольно трудной сцены, которая оказалась относительно дорогой для фарфоровой посуды. После этого я был свободен пару дней; затем Синтия явилась моим спасением – но теперь я собираюсь изложить вам главное событие, так что не хочу докучать деталями.

Эти нежные воспоминания занимали меня, пока одна звезда убывала позади меня, а другая начинала сверкать впереди. В этот рейс я обдуманно не взял фотографии моих красоток, решив, что они только ухудшают ситуацию.

Это была ошибка; будучи неплохим художником в довольно специфической области, я начал рисовать сам и немного погодя располагал коллекцией, которая была бы слишком крута для любой респектабельной планеты.

Я бы обиделся на вас, если бы вы подумали, что мое увлечение повлияло на мою эффективность как работника Галактической Разведки. Я занимался этим только на долгом, скучном пути между звезд, когда мне не с кем было поговорить, кроме компьютера, который я использовал для тренировки голосовых связок. Макс, мой электронный коллега, был достаточно хорош в ординарных обстоятельствах, но трудно было ожидать понимания от машины. Я часто оскорблял его, когда был в раздражении и терял терпение без особых причин. «Что случилось, Джо?» заунывно спрашивал Макс. «Ты, конечно не сердишься на меня за то, что я снова обыграл тебя в шахматы? Вспомни, я предупреждал тебя, что выиграю».

«О, иди к черту!» рычал я в ответ – и затем минут пять был озабочен тем, чтобы привести в порядок мои отношения с буквально-мыслящим Навигационным Роботом.

После двух месяцев вне Базы, тридцати солнц и четырех солнечных систем, занесенных в вахтенный журнал, случилось нечто, вытеснившее все личные проблемы из моей головы. Монитор дальней связи запищал; слабый сигнал пришел из какой-то секции космоса прямо по курсу. Я взял пеленг с максимально возможной точностью; передача велась в очень узкой полосе вероятно, маяк или что-то в этом роде. Я лучше всего знал, что наших кораблей не было в этой удаленной части вселенной, поскольку занимался разведкой этой совершенно неисследованной территории.

Это, сказал я себе, мой великий момент, расплата за все одинокие годы, проведенные в космосе. На неизвестном расстоянии передо мной была другая цивилизация – раса, достаточно развитая, чтобы иметь гипер-радио.

Я знал точно, что должен делать. Как только Макс подтвердит мои предположения и сделает свои анализы, я отправлю сообщение на Базу. Если со мной что-нибудь случится, Контроль будет знать где и сможет узнать как.

Было некоторым утешением думать, что если я не вернусь домой по расписанию, мои друзья отправятся сюда, чтобы подобрать оставшиеся кусочки.

Скоро не оставалось сомнений, откуда приходит сигнал, и я изменил курс к небольшой желтой звезде, которая была как раз на линии маяка.

Никто, сказал я себе, не станет посылать такие сильные волны, если не совершает сам космических полетов; я могу попасть в культуру, развитую как моя собственная – со всеми вытекающими последствиями.

Я был еще далеко от цели, когда начал посылать, без особой надежды, вызов своим передатчиком. К моему удивлению, я получил немедленный ответ.

Непрерывные волны разбились на последовательности импульсов, повторяющихся снова и снова. Даже Макс ничего не мог сделать с сообщением; возможно, оно означало «Кто ты, черт тебя возьми?» – что было не по зубам даже самой интеллектуальной переводной машине.

Час за часом сила сигнала возрастала; случайно, просто для того, чтобы дать им знать, что я неподалеку и слышу их громко и отчетливо, я решил попытаться отправить их сообщение обратно в направлении, откуда оно пришло. И во второй раз меня ждал огромный сюрприз.

Я ждал их – кем или чем бы они не были – переключившись на голосовую передачу, как только я оказался в зоне уверенного приема. Они делали в точности тоже самое; чего я не ожидал, так это человеческого голоса, говорившего без ошибок, но на непонятной мне разновидности английского. Я едва мог понять одно слово из десяти; другие были либо совсем неизвестны, либо так искажены, что я не мог их узнать.

Когда первые слова донеслись из громкоговорителя, я понял правду. Это была не чужая, а гуманоидная раса, интересная и хорошо сохранившаяся, на расстоянии, доступном одинокому разведчику. Я установил контакт с одной из потерянных колоний Первой Империи – пионеров, которые покинули Землю в ранний период межзвездных исследований, пять тысячелетий тому назад. Когда империя пришла в упадок, большинство таких изолированных групп погибли или вернулись в варварство. Здесь, похоже, была одна из выживших рас.

Я ответил им медленно и такими простыми английскими словами, какие только мог вспомнить, но пять тысяч лет слишком долгое время для любого языка и настоящее общение было невозможно. Насколько я мог судить, они стремились к контакту с удовольствием. Это случается не всегда; некоторые из изолированных культур, вышедших из Первой Империи, страдают сильной ксенофобией и реагируют почти истерично, когда узнают, что они не одни в космосе.

Наши попытки установить контакт не продвинулись далеко, когда появился новый фактор, который внезапно изменил мою точку зрения. Из громкоговорителя зазвучал женский голос.

Это был самый прекрасный голос, какой я когда-либо слышал, и я подумал, что влюбился бы мгновенно, даже без одиноких недель, проведенных в космосе.

Очень глубокий, чарующе женственный, он был теплым и ласкающим и, казалось, затронул все мои чувства. Я был так ошарашен, что только через несколько минут осознал, что понимаю речь моего невидимого очарования. Она говорила по-английски так, что были понятны почти пятьдесят процентов слов.

Короче говоря, мне не составило труда узнать, что ее зовут Лайла и она филолог, специализирующийся в примитивном английском. Как только был установлен контакт с моим кораблем, ее вызвали для перевода. Мне здорово повезло: переводчик мог оказаться древним, белобородым ископаемым.

Пока часы уходили за часами и ее солнце становилось все больше в небе передо мной, мы с Лайлой стали хорошими друзьями. Поскольку времени было мало, я работал быстрее, чем когда-либо прежде. Тот факт, что никто не мог понять точно, что мы говорили друг другу, гарантировал нам интимный разговор. На самом деле знание английского у Лайлы было довольно несовершенным, чтобы я мог сделать какое-нибудь вольное замечание; не было опасности зайти слишком далеко с девушкой, которая помогает тебе разобраться в том, что ты сам сказал…

Нужно ли говорить, что я был очень, очень счастлив? Похоже, мои официальные и личные интересы совпали. Было, однако, одно небольшое беспокойство. На таком большом расстоянии я еще не мог видеть Лайлу. Что, если она окажется совершенно безобразной?

Первый случай решить этот важный вопрос появился за шесть часов до посадки на планету. Теперь я был достаточно близко, чтобы принять видеопередачу и Максу хватило нескольких секунд, чтобы проанализировать сигнал и соответственно настроить судовой приемник. Наконец я мог получить первые изображения достигнутой планеты – и Лайлы.

Она была почти так же прекрасна, как ее голос. Я глядел на экран, неспособный вымолвить ни слова, долгие секунды. Она прервала молчание.

«Что случилось?» спросила она. «Вы что, никогда не видели девушки?»

Должен признать, что видел пару или даже тройку, но никогда такую, как она. Было большим облегчением обнаружить, что ее реакция на меня была вполне благожелательной, так что казалось, ничего нет на пути к нашему счастью – если мы сможем сбежать от армии ученых и политиков, которые окружат меня, как только я приземлюсь. Наши надежды на уединение были очень слабы; так слабы, что я почувствовал искушение нарушить одно из моих самых железных правил. Я даже рассматривал возможность жениться на Лайле, если это был единственный способ, каким мы могли решить вопрос. (Да, два месяца в космосе действительно расшатали мне нервы…) Пять тысяч лет истории – десять, если добавить к ним свою – не могут быть пройдены за несколько часов. Но с таким прелестным наставником я впитывал знания быстро, а то, что упускал, Макс записывал в своей непогрешимой памяти.

Аркадия, как очаровательно называлась эта планета, находилась на границе межпланетной колонизации; когда прилив империи отступил, она осталась выброшенной на берег. В борьбе за существование аркадианцы растеряли многие из своих оригинальных научных знаний, включая секрет звездного двигателя. Они не могли покинуть свою солнечную систему, но у них и не было особого стремления к этому. Аркадия была плодородным миром и низкая гравитация – только четверть земной – давала колонистам физическую силу, необходимую для того, чтобы сделать свою жизнь соответствующей названию планеты. Даже допуская некоторые естественные симпатии по части Лайлы, по описанию планета была весьма привлекательным местом.

Небольшое желтое солнце Аркадии уже превратилось в видимый диск, когда мне в голову пришла блестящая идея. Этот приемный комитет беспокоил меня и я неожиданно понял, как можно от него избавиться. План нуждался в содействии Лайлы, но в ней я был уверен. Пусть это не прозвучит слишком нескромно, но я всегда находил путь к сердцу женщины, и это было не первое мое ухаживание по телевизору.

За два часа до посадки аркадианцы узнали только, что наблюдающие разведчики были очень застенчивыми и подозрительными существами.

Сославшись на предыдущий печальный опыт общения с недружелюбными культурами, я вежливо отказался порхать как муха по их гостиным. Поскольку я здесь один, я предпочитаю встретиться только с одним из них в каком-нибудь изолированном месте по обоюдному выбору. Если встреча пройдет хорошо, я готов вылететь в столицу; если нет – я отправлюсь обратно, откуда пришел. Я надеюсь, что они не сочтут такое поведение невежливым, но я был одиноким путешественником вдали от дома и, как благоразумный человек, уверен, что они поймут мою точку зрения…

Они поняли. Выбор эмиссара был очевиден и Лайла моментально стала всемирной героиней за то, что добровольно согласилась встретиться с монстром из космоса. Она по радио сообщила мне, что договорилась со своими обеспокоенными друзьями на один час встречи со мной на борту корабля. Я пытался уговорить ее на два часа, но она сказала, что это будет уже слишком и люди могут начать говорить гадости.

Корабль уже проходил через атмосферу Аркадии, когда я вдруг вспомнил о коллекции моих красоток и должен был сделать моментальную чистку. (Даже очевидные шедевры скользнули за вешалку для карт и привели меня в большое замешательство, когда были обнаружены обслуживающей командой месяцы спустя.) Когда я вернулся в контрольную рубку, экран показывал пустую, открытую равнину, в самом центре которой меня ждала Лайла; через пару минут я обниму ее, буду упиваться ароматом ее волос, чувствовать ее тело, податливое во всех нужных местах…

Я не наблюдал за приземлением, поскольку мог доверить Максу сделать его обычную безупречную работу. Вместо этого я поспешил к воздушному шлюзу и ждал со всем возможным терпением открытия двери, которая отделяла меня от Лайлы.

Казалось, век прошел, пока Макс закончил обычную проверку воздуха и дал сигнал «Внешняя дверь открыта». Я бросился на выход, не дождавшись, пока металлический диск двери закончит движение, и ступил, в конце концов, на благословенную почву Аркадии.

Я вспомнил, что мой вес здесь только сорок фунтов, поэтому двигался с осторожностью, несмотря на нетерпение. Еще я забыл, находясь в своем дурацком состоянии, что частичная гравитация может сделать с человеческим телом за двести поколений. За пять тысячелетий на небольшой планете эволюция может сделать многое.

Лайла ждала меня и была прелестна как свое изображение. Однако был один пустяк, который TV-экран скрыл от меня.

Мне никогда не нравились рослые девушки, и нравятся еще меньше теперь. Если бы я захотел, полагаю, я мог бы обнять Лайлу. Но каким полным идиотом я бы выглядел, стоя на цыпочках и обхватив руками ее коленки.

Артур Кларк

ЛУЧ ВОЗМЕЗДИЯ

Я не принадлежу к числу тех африканцев, которые стыдятся своей родины лишь потому, что за полвека она добилась меньшего прогресса, чем Европа за полтысячелетия, и считаю, что нашему быстрому продвижению вперед больше всего мешали и продолжают мешать диктаторы типа нынешнего Чаки. Доля нашей вины в том, что такие диктаторы существуют, увы, огромна, следовательно, бремя искупления этой вины мы обязаны всецело возложить на себя.

Даже если отбросить в сторону эти соображения, у меня остается достаточно причин, во всяком случае больше, чем у других, желать гибели Великого Вождя, Всемогущего, Всевидящего. Мы с ним одноплеменники и даже в какой-то степени родня (по линии одной из жен моего отца). Члены нашей семьи с приходом Чаки к власти стали подвергаться преследованиям, хотя политикой никто из нас не занимался. Исчезли двое моих братьев, еще один при очень странных обстоятельствах погиб в автомобильной катастрофе. Сам я остался в живых и на свободе, несомненно, лишь благодаря тому, что являюсь одним из немногих отечественных ученых с мировой известностью.

Как и большинство других интеллектуалов, я далеко не сразу стал противником диктатуры Чаки. Сначала я думал - точно так же, как думали в 30-е годы одураченные немцы, - что режим личной власти в некоторых случаях является единственным надежным средством спасения от политического хаоса. Всю глубину своих заблуждений мы впервые ощутили, пожалуй, только после того, как Чака отменил конституцию и стал править единолично.

С этой поры его обуяла неуклонно прогрессирующая мания величия; подобно другим тиранам, он перестал доверять окружающим и начал опасаться заговоров. Опасения эти были вполне обоснованными - всем хорошо известны, по крайней мере, шесть покушений на его жизнь, кроме того, имело место еще несколько попыток уничтожить тирана, о которых общественность так и не узнала.

Неудачи всех заговоров еще более утвердили в Чаке уверенность в своем божественном назначении и создали среди фанатичных приверженцев диктатора миф о его бессмертии. По мере того как росла оппозиция режиму, Великий Вождь принимал все более жестокие и варварские меры по ее подавлению. Нельзя сказать, чтобы Чака был первым политическим деятелем, применившим пытки и казни своих противников, в Африке, да и не только в Африке, такие методы практиковались давно. Но режим, установленный Чакой, впервые в мире стал демонстрировать пытки по телевидению.

Даже после этого, несмотря на ужас и отвращение, вызванные во всем мире подобными действиями, я ничего бы не стал предпринимать против Чаки, не окажись у меня в руках по воле судьбы подходящего оружия. Меня никак нельзя назвать человеком действия; более того, я ненавижу насилие во всех его проявлениях. Однако сознание силы, обладателем которой я неожиданно стал, не давало мне покоя. План действий стал зреть в моем мозгу, когда была смонтирована и передана нам система инфракрасной связи "Хью Марк Экс".

Просто удивительно, что наша страна, одна из наиболее отсталых в мире, оказалась в гуще работ по освоению космоса. Было бы, конечно, наивным полагать, что американцам пришлась по вкусу эта штука, сыгранная с нами географией. Но тут уж ничего не поделаешь. Умбала расположена на экваторе, и над ней проходят траектории всех планет; кроме того, здесь находится вулкан Замбуе, которому нет цены.

Миллионы лет назад, когда вулкан уснул, лава в его кратере, медленно оседая, затвердела, образовав террасы. Таким образом сформировалась чаша шириной в милю и глубиной в тысячу футов.

Минимальный объем земляных работ, прокладка кабеля - и кратер стал крупнейшим в мире радиотелескопом. Так как рефлектор этого телескопа неподвижен, он сканирует любой участок космоса всего несколько минут в течение суток. Это единственное неудобство, с которым ученые согласились мириться ради возможности принимать сигналы космических зондов и кораблей со всех концов солнечной системы.

Диктаторство Чаки застало ученых врасплох. Дело в том, что, когда он пришел к власти, работы по сооружению телескопа близились к концу. Волей-неволей с Чакой тоже пришлось смириться. К счастью, он питал почти суеверное уважение к науке и при этом остро нуждался в долларах, которые ему платили. Его стремление к величию, таким образом, не только не причиняло ущерба Экваториальному космическому телескопу, но даже в какой-то мере опиралось на него.

Мое первое знакомство с Большим Блюдом состоялось вскоре после завершения работ в кратере. Я поднялся на башню, которая высится в центре Блюда. Эта вертикальная мачта высотой в полторы тысячи футов собирает коллекторные антенны в фокусе чаши. Маленький трехместный лифт медленно вез меня наверх.

В начале подъема смотреть было не на что - вокруг монотонно и тускло мерцали алюминиевые листы, устилающие огромную чаду кратера. Но вот лифт поднялся над вершиной вулкана, и я оглядел землю, которую надеялся спасти.

На западе в легкой дымке голубела снежная шапка горы Тампала, второй в Африке по высоте. От меня ее отделяли бескрайние джунгли, по которым, образуя причудливые излучины, катила свои мутные воды Ниа. Эта река для миллионов моих соотечественников была единственной доступной транспортной магистралью. Лишь далекое белое пятно города, железная дорога да несколько просек свидетельствовали о том, что в здешних местах обитает человек.

Увидев Умбалу с высоты птичьего полета, я вдруг ощутил свою беспомощность и ничтожность перед раскинувшимся внизу бесконечным лесом.

На высоте четверти мили лифт, издав щелчок, остановился. Выйдя из него, я оказался в крохотном помещении, до отказа забитом приборами и проводами. Можно было подняться еще выше - из этого помещения на крышу выходила небольшая лестница-трап. По ней я взобрался на крохотную треугольную площадку и тотчас же подумал, что это неподходящее место для человека, склонного к головокружениям, - площадка не была снабжена леерным ограждением. Стоя под самыми облаками, я на всякий случай крепко держался рукой за прут громоотвода.

Ошеломленный представшим передо мной зрелищем и возбуждаемый опасностью, я абсолютно забыл о беге времени. Богом, отрешенным от земных сует и недосягаемым для людей, чувствовал я себя. И тут меня вдруг осенило, что Чака никак не сможет миновать этой площадки.

Разумеется, полковник Мтанга, шеф охранки, будет возражать, но все его предостережения и протесты останутся без внимания. Зная Чаку, можно было с математической достоверностью предсказать, что в день официального открытия радиотелескопа он продолжительное время простоит здесь в одиночестве, обозревая свои владения. Телохранители останутся в нижнем помещении, предварительно удостоверившись, что там не заложена адская машина. И все же никакая охранка не сможет ему помочь, когда, находясь в трех милях отсюда, я нанесу удар из-за гряды холмов, пролегавшей между радиотелескопом и нашей обсерваторией.

Холмы эти для меня как нельзя более кстати. Осложняя мою задачу, они в то же время защитят меня ото всяких подозрений. Полковник Мтанга - очень проницательный человек, но и он вряд ли догадается об оружии, которое поражает из-за угла. А оружие Мтанга, если он даже и не найдет ни единого намека на пулю, будет искать обязательно.

Возвратившись к себе в обсерваторию, я принялся за расчеты и тотчас обнаружил свою главную ошибку. Зная, что сфокусированный луч лазера проделывает дыру в толще стального листа, я почему-то решил, что наш "Марк Экс" может уничтожить человека. Оказалось, что все обстоит не так-то просто. Человек представляет собой более плотное препятствие на пути лазерного луча, нежели сталь. Человеческое тело состоит преимущественно из воды, которая нагревается раз в десять медленнее любого металла. Луч лазера, пронзающий стальной лист, или передающий сигналы на Плутон (наш "Марк Экс" предназначался как раз для передачи сигналов), человеку способен причинить лишь незначительный, хотя и очень болезненный ожог. На таком расстоянии я со своим лазером самое большее прожгу дыру в цветастом одеяле, в которое Чака постоянно облачался, желая подчеркнуть связь с народом.

Я было отчаялся и едва не отказался от своей затеи. Интуиция все же подсказывала, что решение проблемы существует и мне еще предстоит его найти. Может быть, рассуждал я, мне следует перерезать своим невидимым лучом одну из оттяжек, и тогда башня, которая крепится этими оттяжками, рухнет вместе с Чакой, стоящим на ее вершине. Расчеты подтвердили основательность моих рассуждений, для реализации этого плана было необходимо лишь, чтобы лазер работал непрерывно в течение пятнадцати секунд. Трос в отличие от человека неподвижен, и в этом случае отпадает необходимость рисковать, делая ставку на один-единственный импульс, иными словами, можно делать дело не торопясь.

В глубине души, однако, я считал порчу телескопа святотатством по отношению к науке, поэтому, когда снова обнаружилось, что мой план неприемлем, я невольно ощутил облегчение. Мачта была построена с большим запасом прочности; чтобы обрушить ее, мне пришлось бы перерезать целых три различных троса. Об этом не могло быть и речи. Каждый прицельный импульс потребует тщательной, многочасовой настройки прибора.

Нужно было придумать что-то другое. Большинству людей свойственно не замечать очевидного, поэтому лишь за неделю до официального открытия телескопа понял я, как мне следует поступить с Чакой Всевидящим, Чакой Всемогущим, Отцом Народа.

Мои аспиранты настроили и откалибровали установку, и вскоре нам предстояло провести первое опробование лазера на полной мощности. Под куполом обсерватории наш "Марк Экс" выглядел в точности, как большой двухобъективный зеркальный телескоп, каковым он, по сути дела, и является. Одно его тридцатишестидюймовое зеркало концентрирует лазерный луч и направляет его в заданный район; другое зеркало служит для приема входящих сигналов и одновременно для наведения прибора, являясь как бы сверхмощным оптическим прицелом.

Настройку лазера мы выверяли по ближайшей небесной цели - Луне. Поздно ночью я совместил перекрестье прицела с центром убывающего лунного серпа и выпустил импульс, который спустя полторы секунды отозвался великолепным эхом. Все шло, как полагается.

Оставалось сделать кое-что еще, этим занялся я сам, соблюдая полнейшую секретность. Радиотелескоп находится к северу от обсерватории, от нашего взора его скрывает холмистая гряда. В миле к югу от нас стоит одинокая гора. Я изучил ее как свои пять пальцев, когда много лет назад монтировал на ее вершине станцию космических лучей. Кто бы мог тогда подумать, что этой горе предстоит сослужить мне службу при столь необычных обстоятельствах.

Чуть пониже вершины горы располагались руины уже давно никому не нужного форта. Я быстро отыскал цель своей вылазки - небольшую пещеру. Высотой не более ярда, она образовалась в результате падения с древних стен форта двух больших камней. Судя по паутине, в моей пещере давно не бывал человек.

Я забрался туда; через лаз мне был виден весь комплекс сооружений Системы Большого Космоса, растянувшийся на много миль. На востоке торчали антенны давнишней станции наблюдения за полетами по программе "Аполлон". Чуть дальше располагался аэродром; включив тормозные сопла, на него медленно опускался грузовой самолет. Я с удовольствием убедился, что отсюда хорошо просматриваются и купол обсерватории, и находящаяся в трех милях к северу от него мачта радиотелескопа.

В течение трех дней устанавливал я в этой потаенной норе прецизионное серебряное зеркало. Кропотливая наладка с помощью микрометра заняла целую уйму, времени, и я начал бояться, что не поспею к сроку. Но вот наконец зеркало установлено под нужным углом с точностью до мельчайших долей секунды. Вернувшись в обсерваторию, я навел "Марк Экс" на это зеркало, и в видоискателе возникло изображение верхушки мачты, находящейся позади меня, за холмами. Угол обзора был крошечным, но вполне достаточным для меня. Площадь, занимаемая целью, составляла всего лишь один квадратный ярд, но оптика позволяла наблюдать за каждым дюймом этого квадрата.

Луч света по проложенному мною пути мог проходить туда и обратно. Любой объект, наблюдаемый через видоискатель телескопа, становился потенциальной мишенью для лазерного луча.

Прошло три дня. Я сидел в своей тихой обсерватории, кругом мерно жужжали блоки электропитания. И вот Чака появился в видоискателе. Странное у меня тогда было ощущение - как у астронома, вычислившего орбиту никому еще не известной планеты и вдруг обнаружившего ее в предсказанном месте среди других звезд.

Сначала жестокое лицо было повернуто ко мне в профиль. Казалось, Чака находится в тридцати футах от меня - таким сильным было увеличение. Терпеливо, в уверенном спокойствии дождался я того момента, когда Чака посмотрел в мою сторону. Тут левой рукой я прикоснулся к деревянной фигурке старинного божка, а правой включил систему конденсаторов, приводящую лазер в действие, и в то же мгновение через холмы метнулась бесшумная невидимая молния.

Ничего лучше нельзя было придумать. Конечно, Чака заслуживал смертной казни. Но она сделала бы его в глазах толпы мучеником и укрепила бы господство созданного им режима. Кара, обрушенная на Чаку, хуже, чем смерть; она вселит в его приверженцев суеверный ужас.

Ибо Чака остался жив, но Всевидящий больше никогда и ничего не увидит. За долю секунды он сделался ничтожнее и беспомощнее любого уличного попрошайки.

А ведь я даже не причинил ему боли. Он ничего не почувствовал, когда жар тысячи солнц ослепил его.

Артур Кларк

МИМОЛЁТНОСТЬ

Лес, подступавший почти к самому пляжу, взбирался в отдалении на склоны низких, окутанных туманом холмов. Пляж покрывал грубый и крупный песок, смешанный с мириадами сломанных ракушек. Здесь и там отлив разбросал по нему длинные полосы водорослей. Редко прекращавшийся дождь переместился от берега в сторону материка, но даже теперь крупные и сердитые капли выбивали в песке крошечные кратеры.

Было жарко и душно, потому что война между солнцем и дождем не прекращалась никогда. Иногда туманная дымка поднималась и холмы отчетливо показывались над землей, которую охраняли. Холмы эти охватывали залив полукольцом, повторяя очертания пляжа, а за ними — очень далеко — иногда можно было разглядеть стену высоких гор, накрытых вечными облаками. Повсюду росли деревья, сглаживая контуры земли, и холмы плавно перетекали один в другой. Лишь в одном месте виднелись голые скалы — там, где некий процесс подточил основания холмов и теперь четко и ясно виднелась примерно миля горизонта.

Двигаясь с чуткой настороженностью дикого животного, сквозь низкорослые деревья на опушке леса пробирался мальчик. Постоял секунду, потом, не заметив опасности, медленно вышел на пляж.

Он был обнажен, приземист и широкоплеч. Пряди нечесаных черных волос падали на плечи. Грубоватое лицо вполне могло бы сойти за человеческое, но его выдавали глаза. Они не были глазами животного, потому что в глубине их таилось нечто, чего никогда не знал ни один зверь — но это нечто было лишь обещанием, потому что для этого ребенка, как и для всей его расы, свет разума едва-едва забрезжил. Лишь тончайшее, с волосок, расстояние отделяло его от животных, среди которых он жил.

Племя пришло на эту землю недавно, и он стал первым, кто ступил на этот пустынный пляж. Что заставило мальчика покинуть полный знакомых опасностей лес и сменить его на незнакомые, и потому еще более страшные опасности новой местности, он не смог бы сказать, даже если бы обладал даром речи. Мальчик медленно подошел к кромке воды, часто оглядываясь на лес за спиной, и песок впервые в истории планеты ненадолго сохранил отпечатки, которые вскоре станут ему очень хорошо знакомы.

Мальчик и прежде видел воду, но она всегда была ограничена со всех сторон землей. Теперь она простиралась перед ним бесконечно, а в ушах его столь же бесконечно повторялся шум трудолюбивого прибоя.

С беспредельным терпением дикаря он стоял на влажном, только что обнажившемся после отлива песке, а когда кромка воды отодвигалась от берега, медленными шажками следовал за ней. Если шальная волна подкрадывалась к его ногам, он слегка отступал. Но что-то удерживало его у самой воды, хотя тень его на песке удлинялась, а холодный вечерний ветер становился все сильнее.

Возможно, в его сознание проникло изумление перед морем, намек на то, чем оно когда-нибудь станет для человека. Хотя первым богам его народа предстояло родиться еще очень нескоро, мальчик ощутил, как в нем забрезжило преклонение. Он понял, что стоит перед чем-то несравненно более великим, чем все до сих пор встреченные им силы и стихии.

Отлив сменился приливом. Где-то далеко в лесу завыл волк и неожиданно смолк. Звуки ночи за спиной становились все громче. Настало время уходить.

Низкая луна осветила две отпечатавшиеся на песке цепочки следов. Их быстро сглаживал прилив. Но за грядущие столетия они еще много раз возникнут снова, тысячами и миллионами.

Играющий на берегу ребенок ничего не знал о лесе, царившем некогда на окружающих землях. Эфемерный, как часто сползающие по склонам холмов туманы, он, тоже когда-то покрывавший холмы, исчез. На его месте раскинулись шахматные квадратики полей — наследие тысячи лет терпеливого труда. Так сохранялась иллюзия постоянства, хотя вокруг изменилось все — кроме контуров холмов на фоне неба. Песок на пляже стал мельче, а уровень берега поднялся, и древняя кромка прилива была уже недосягаемой для череды неутомимых волн.