МАТЬ (ВЗЫСКАНИЕ ПОГИБШИХ)
«Из бездны взываю».
Слова мертвых
Мать вернулась в свой дом. Она была в беженстве от немцев, но она нигде не могла жить, кроме родного места, и вернулась домой.
Она два раза прошла промежуточными полями мимо немецких укреплений, потому что фронт здесь был с перерывами, а она шла прямой, ближней дорогой. Она не имела страха и не остерегалась никого, и враги ее не повредили. Она шла по полям, тоскующая, простоволосая, со смутным, точно ослепшим, лицом. И ей было все равно, что сейчас есть на свете и что совершается в нем, и ничто в мире не могло ее ни потревожить, ни обрадовать, потому что горе ее было вечным и печаль неутолимой — мать утратила мертвыми всех своих детей. Она была теперь столь слаба и равнодушна ко всему свету, что шла по дороге подобно усохшей былинке, несомой ветром, и казалось — ее влечет вперед лишь ветер, уныло бредущий по дороге ей вслед. Ей было необходимо увидеть свой дом, где она прожила жизнь, и место, где в битве и казни скончались ее дети.
На своем пути она встречала врагов, но они не тронули эту старую женщину; им было странно видеть столь горестную старуху, они ужаснулись вида человечности на ее лице, и они оставили ее без внимания, чтобы она умерла сама по себе. В жизни бывает этот смутный свет на лицах людей, пугающий зверя и враждебного человека, и таких людей никому не посильно погубить и к ним невозможно приблизиться. Зверь и человек охотнее сражается с подобными себе, но неподобных он оставляет в стороне, боясь испугаться их и быть побежденным неизвестной силой.
Пройдя сквозь войну, старая мать вернулась домой. Но родное место ее теперь было пустым. Маленький бедный дом на одно семейство, обмазанный глиной, выкрашенный желтой краской, с кирпичною печной трубой, похожей на задумавшуюся голову человека, давно погорел от немецкого огня и оставил после себя угли, уже порастающие травой. И все соседние жилые места, весь этот старый город тоже умер, и стало всюду вокруг светло и грустно, и видно далеко окрест по умолкшей земле. Еще пройдет немного времени, и место жизни людей зарастет свободной травой, его задуют ветры, сравняют дождевые потоки, и тогда не останется следа человека, а все мученье его существованья на земле некому будет понять и унаследовать в добро и поучение на будущее время, потому что не станет в живых никого. И мать вздохнула от этой последней своей думы и от боли в сердце за беспамятную погибающую жизнь. Но сердце ее было добрым, и от любви к погибшим оно захотело жить за всех умерших, чтобы исполнить их волю, которую они унесли с собой в могилу.
Мать села посреди остывшего пожарища и стала перебирать руками прах своего жилища. Она знала свою долю, знала, что ей пора умирать, но душа ее не смирялась с этой долей, потому что если она умрет, то где сохранится память о ее детях и кто их сбережет в своей любви, когда ее сердце тоже перестанет дышать?
Мать того не знала, и она думала одна. К ней подошла соседка, Евдокия Петровна, молодая женщина, миловидная и полная прежде, а теперь ослабевшая, тихая и равнодушная; двоих малолетних детей ее убило бомбой, когда она уходила с ними из города, а муж пропал без вести на земляных работах, и она вернулась обратно, чтобы схоронить детей и дожить свое время на мертвом месте.
— Здравствуйте, Мария Васильевна, — произнесла Евдокия Петровна.
— Это ты, Дуня, — сказала ей Мария Васильевна. — Садись со мной, давай с тобой разговор разговаривать. Поищи у меня в голове, я давно не мылась.
Дуня с покорностью села рядом; Мария Васильевна положила ей голову на колени, и соседка стала искать у нее в голове. Обеим теперь было легче за этим занятием; одна старательно работала, а другая прильнула к ней и задремала в покое от близости знакомого человека.
«Из бездны взываю».
Слова мертвых
Мать вернулась в свой дом. Она была в беженстве от немцев, но она нигде не могла жить, кроме родного места, и вернулась домой.
Она два раза прошла промежуточными полями мимо немецких укреплений, потому что фронт здесь был с перерывами, а она шла прямой, ближней дорогой. Она не имела страха и не остерегалась никого, и враги ее не повредили. Она шла по полям, тоскующая, простоволосая, со смутным, точно ослепшим, лицом. И ей было все равно, что сейчас есть на свете и что совершается в нем, и ничто в мире не могло ее ни потревожить, ни обрадовать, потому что горе ее было вечным и печаль неутолимой — мать утратила мертвыми всех своих детей. Она была теперь столь слаба и равнодушна ко всему свету, что шла по дороге подобно усохшей былинке, несомой ветром, и казалось — ее влечет вперед лишь ветер, уныло бредущий по дороге ей вслед. Ей было необходимо увидеть свой дом, где она прожила жизнь, и место, где в битве и казни скончались ее дети.
На своем пути она встречала врагов, но они не тронули эту старую женщину; им было странно видеть столь горестную старуху, они ужаснулись вида человечности на ее лице, и они оставили ее без внимания, чтобы она умерла сама по себе. В жизни бывает этот смутный свет на лицах людей, пугающий зверя и враждебного человека, и таких людей никому не посильно погубить и к ним невозможно приблизиться. Зверь и человек охотнее сражается с подобными себе, но неподобных он оставляет в стороне, боясь испугаться их и быть побежденным неизвестной силой.
Пройдя сквозь войну, старая мать вернулась домой. Но родное место ее теперь было пустым. Маленький бедный дом на одно семейство, обмазанный глиной, выкрашенный желтой краской, с кирпичною печной трубой, похожей на задумавшуюся голову человека, давно погорел от немецкого огня и оставил после себя угли, уже порастающие травой. И все соседние жилые места, весь этот старый город тоже умер, и стало всюду вокруг светло и грустно, и видно далеко окрест по умолкшей земле. Еще пройдет немного времени, и место жизни людей зарастет свободной травой, его задуют ветры, сравняют дождевые потоки, и тогда не останется следа человека, а все мученье его существованья на земле некому будет понять и унаследовать в добро и поучение на будущее время, потому что не станет в живых никого. И мать вздохнула от этой последней своей думы и от боли в сердце за беспамятную погибающую жизнь. Но сердце ее было добрым, и от любви к погибшим оно захотело жить за всех умерших, чтобы исполнить их волю, которую они унесли с собой в могилу.
Мать села посреди остывшего пожарища и стала перебирать руками прах своего жилища. Она знала свою долю, знала, что ей пора умирать, но душа ее не смирялась с этой долей, потому что если она умрет, то где сохранится память о ее детях и кто их сбережет в своей любви, когда ее сердце тоже перестанет дышать?
Мать того не знала, и она думала одна. К ней подошла соседка, Евдокия Петровна, молодая женщина, миловидная и полная прежде, а теперь ослабевшая, тихая и равнодушная; двоих малолетних детей ее убило бомбой, когда она уходила с ними из города, а муж пропал без вести на земляных работах, и она вернулась обратно, чтобы схоронить детей и дожить свое время на мертвом месте.
— Здравствуйте, Мария Васильевна, — произнесла Евдокия Петровна.
— Это ты, Дуня, — сказала ей Мария Васильевна. — Садись со мной, давай с тобой разговор разговаривать. Поищи у меня в голове, я давно не мылась.
Дуня с покорностью села рядом; Мария Васильевна положила ей голову на колени, и соседка стала искать у нее в голове. Обеим теперь было легче за этим занятием; одна старательно работала, а другая прильнула к ней и задремала в покое от близости знакомого человека.
— Твои-то все померли? — спросила Мария Васильевна.
— Все! — ответила Дуня. — И твои все?
— Все, никого нету, — сказала Мария Васильевна.
— У нас с тобой поровну никого нету, — произнесла Дуня, удовлетворенная, что ее горе не самое большое на свете: у других людей такое же.
— У меня-то горя побольше твоего будет: я и прежде вдовая жила, — проговорила Мария Васильевна. — А двое-то моих сыновей здесь, у посада, легли. Они в рабочий батальон поступили, когда фашисты из Петропавловки на митрофаньевский тракт вышли... А дочка моя повела меня отсюда куда глаза глядят, она любила меня, она дочь моя была; потом она отошла от меня, она полюбила других, она полюбила всех, она пожалела одного — она была добрая девочка, она наклонилась к нему, он был больной, раненый, он стал как неживой, и ее тоже тогда убили, убили сверху, от аэроплана... А я вернулась. Мне-то что же теперь! Я сама теперь как мертвая...
— А что ж тебе делать-то! Я тоже так живу, — сказала Дуня. — Мои лежат, и твои легли... Я-то знаю, где твои лежат, — они там, куда всех сволокли и схоронили, я тут была, я-то глазами своими видела. Сперва они всех убитых покойников сосчитали, бумагу составили, своих отдельно положили, а наших прочь отволокли подалее. Потом наших всех раздели наголо и в бумагу весь прибыток от вещей записали. Они долго таково заботились, а потом уж хоронить таскать начали...
— А могилу-то кто вырыл? — обеспокоилась Мария Васильевна. — Глубоко отрыли-то? Ведь голых, зябких хоронили, глубокая могила была бы потеплее!..
— Нет, какое там глубоко! — сообщила Дуня. — Яма от снаряда, вот тебе и могила. Навалили туда дополна, а другим места не хватило. Тогда они танком проехали через могилу, по мертвым, и еще туда положили, кто остался. Им копать желания нету, они силу свою берегут. А сверху забросали чуть-чуть землей, покойники лежат там, стынут теперь; только мертвые и стерпят такую муку — лежать век нагими на холоде...
— А моих-то тоже танком увечили или их сверху цельными положили? — спросила Мария Васильевна.
— Твоих-то? — отозвалась Дуня. — Да я того не углядела... Там, за посадом, у самой дороги, все лежат, пойдешь — увидишь. Я им крест из двух веток связала и поставила, да это ни к чему: крест повалится, хоть ты его железный сделай, а люди забудут мертвых...
Потом, когда уже свечерело, Мария Васильевна поднялась; она была старая женщина, она теперь устала; она попрощалась с Дуней и пошла в сумрак, где лежали ее дети — два сына в ближней земле и дочь в отдалении.
Мария Васильевна вышла к посаду, что прилегал к городу. В посаде жили раньше в деревянных домиках садоводы и огородники; они кормились с угодий, прилегающих к их жилищам, и тем существовали здесь спокон века. Нынче тут ничего уже не осталось, и земля поверху спеклась от огня, а жители либо умерли, либо ушли в скитание, либо их взяли в плен и увели в работу и в смерть.
Из посада уходил в равнину митрофаньевский тракт. По обочине тракта в прежнее время росли ветлы, теперь их война обглодала до самых пней, и скучна была сейчас безлюдная дорога, словно уже близко находился конец света и редко кто доходил сюда.
Мария Васильевна пришла на место могилы, где стоял крест, сделанный из двух связанных поперек жалобных, дрожащих ветвей. Мать села у этого креста; под ним лежали ее нагие дети, умерщвленные, поруганные и брошенные в прах чужими руками.
Наступил вечер и обратился в ночь. Осенние звезды засветились на небе, точно выплакавшись, там открылись удивленные и добрые глаза, неподвижно всматривающиеся в темную землю, столь горестную и влекущую, что из жалости и мучительной привязанности никому нельзя отвести от нее взора.
— Все! — ответила Дуня. — И твои все?
— Все, никого нету, — сказала Мария Васильевна.
— У нас с тобой поровну никого нету, — произнесла Дуня, удовлетворенная, что ее горе не самое большое на свете: у других людей такое же.
— У меня-то горя побольше твоего будет: я и прежде вдовая жила, — проговорила Мария Васильевна. — А двое-то моих сыновей здесь, у посада, легли. Они в рабочий батальон поступили, когда фашисты из Петропавловки на митрофаньевский тракт вышли... А дочка моя повела меня отсюда куда глаза глядят, она любила меня, она дочь моя была; потом она отошла от меня, она полюбила других, она полюбила всех, она пожалела одного — она была добрая девочка, она наклонилась к нему, он был больной, раненый, он стал как неживой, и ее тоже тогда убили, убили сверху, от аэроплана... А я вернулась. Мне-то что же теперь! Я сама теперь как мертвая...
— А что ж тебе делать-то! Я тоже так живу, — сказала Дуня. — Мои лежат, и твои легли... Я-то знаю, где твои лежат, — они там, куда всех сволокли и схоронили, я тут была, я-то глазами своими видела. Сперва они всех убитых покойников сосчитали, бумагу составили, своих отдельно положили, а наших прочь отволокли подалее. Потом наших всех раздели наголо и в бумагу весь прибыток от вещей записали. Они долго таково заботились, а потом уж хоронить таскать начали...
— А могилу-то кто вырыл? — обеспокоилась Мария Васильевна. — Глубоко отрыли-то? Ведь голых, зябких хоронили, глубокая могила была бы потеплее!..
— Нет, какое там глубоко! — сообщила Дуня. — Яма от снаряда, вот тебе и могила. Навалили туда дополна, а другим места не хватило. Тогда они танком проехали через могилу, по мертвым, и еще туда положили, кто остался. Им копать желания нету, они силу свою берегут. А сверху забросали чуть-чуть землей, покойники лежат там, стынут теперь; только мертвые и стерпят такую муку — лежать век нагими на холоде...
— А моих-то тоже танком увечили или их сверху цельными положили? — спросила Мария Васильевна.
— Твоих-то? — отозвалась Дуня. — Да я того не углядела... Там, за посадом, у самой дороги, все лежат, пойдешь — увидишь. Я им крест из двух веток связала и поставила, да это ни к чему: крест повалится, хоть ты его железный сделай, а люди забудут мертвых...
Потом, когда уже свечерело, Мария Васильевна поднялась; она была старая женщина, она теперь устала; она попрощалась с Дуней и пошла в сумрак, где лежали ее дети — два сына в ближней земле и дочь в отдалении.
Мария Васильевна вышла к посаду, что прилегал к городу. В посаде жили раньше в деревянных домиках садоводы и огородники; они кормились с угодий, прилегающих к их жилищам, и тем существовали здесь спокон века. Нынче тут ничего уже не осталось, и земля поверху спеклась от огня, а жители либо умерли, либо ушли в скитание, либо их взяли в плен и увели в работу и в смерть.
Из посада уходил в равнину митрофаньевский тракт. По обочине тракта в прежнее время росли ветлы, теперь их война обглодала до самых пней, и скучна была сейчас безлюдная дорога, словно уже близко находился конец света и редко кто доходил сюда.
Мария Васильевна пришла на место могилы, где стоял крест, сделанный из двух связанных поперек жалобных, дрожащих ветвей. Мать села у этого креста; под ним лежали ее нагие дети, умерщвленные, поруганные и брошенные в прах чужими руками.
Наступил вечер и обратился в ночь. Осенние звезды засветились на небе, точно выплакавшись, там открылись удивленные и добрые глаза, неподвижно всматривающиеся в темную землю, столь горестную и влекущую, что из жалости и мучительной привязанности никому нельзя отвести от нее взора.
— Были бы вы живы, — прошептала мать в землю своим мертвым сыновьям, — были бы вы живы, сколько работы поделали, сколько судьбы испытали! А теперь что ж, теперь вы умерли, — где ваша жизнь, какую вы не прожили, кто проживет ее за вас?.. Матвею-то сколько ж было? — двадцать третий шел, а Василию двадцать восьмой. А дочке было восемнадцать, теперь уж девятнадцатый шел бы, вчера она именинница была... Сколько я сердца своего истратила на вас, сколько крови моей ушло, но, значит, мало было, мало было одного сердца моего и крови моей, раз вы умерли, раз я детей своих живыми не удержала и от смерти их не спасла... Они что же, они дети мои, они жить на свет не просились. Я их родила, пускай сами живут. А жить на земле, видно, нельзя еще, тут ничего не готово для детей: готовили только, да не управились!.. Тут жить им нельзя, а больше им негде было, — что ж нам, матерям, делать-то? Одной-то жить небось и не к чему.
Она потрогала могильную землю и прилегла к ней лицом. В земле было тихо, ничего не слышно.
— Спят, — прошептала мать, — никто и не пошевельнется, — умирать было трудно, и они уморились. Пусть спят, я обожду — я не могу жить без детей, я не хочу жить без мертвых...
Мария Васильевна отняла лицо от земли; ей послышалось, что ее позвала дочь Наташа; она позвала ее, не промолвив слова, будто произнесла что-то одним своим слабым вздохом. Мать огляделась вокруг, желая увидеть, откуда взывает к ней дочь, откуда прозвучал ее кроткий голос — из тихого поля, из земной глубины или с высоты неба, с той ясной звезды? Где она сейчас, ее погибшая дочь? — или нет ее больше нигде и матери лишь чудится голос Наташи, который звучит воспоминанием в ее собственном сердце?
Потом мать задремала и уснула на могиле.
Полночная заря войны взошла вдалеке, и гул пушек раздался оттуда, там началась битва. Мария Васильевна проснулась, и посмотрела в сторону огня на небе, и прислушалась к частому дыханию пушек. «Это наши идут, — подумала она. — Пусть скорее приходят».
Мать снова припала к могильной мягкой земле, чтобы ближе быть к своим умолкшим сыновьям. И молчание их было осуждением злодеям, убившим их, и горем для матери, помнящей запах их детского тела и цвет их живых глаз...
К полудню русские танки вышли на митрофаньевскую дорогу и остановились возле посада на осмотр и заправку.
Один красноармеец с танка отошел от машины и пошел походить по земле, над которой сейчас светило мирное солнце.
Возле креста, связанного из двух ветвей, красноармеец увидел старуху, приникшую к земле лицом. Он склонился к ней и послушал ее дыхание, а потом повернул тело женщины навзничь и для правильности приложился ухом к ее груди. «Ее сердце ушло», — понял красноармеец и покрыл утихшее лицо покойной чистой холстинкой.
— Спи с миром, — сказал красноармеец на прощанье. — Чьей бы ты матерью ни была, а я без тебя тоже остался сиротой.
Андрей Платонов
Она потрогала могильную землю и прилегла к ней лицом. В земле было тихо, ничего не слышно.
— Спят, — прошептала мать, — никто и не пошевельнется, — умирать было трудно, и они уморились. Пусть спят, я обожду — я не могу жить без детей, я не хочу жить без мертвых...
Мария Васильевна отняла лицо от земли; ей послышалось, что ее позвала дочь Наташа; она позвала ее, не промолвив слова, будто произнесла что-то одним своим слабым вздохом. Мать огляделась вокруг, желая увидеть, откуда взывает к ней дочь, откуда прозвучал ее кроткий голос — из тихого поля, из земной глубины или с высоты неба, с той ясной звезды? Где она сейчас, ее погибшая дочь? — или нет ее больше нигде и матери лишь чудится голос Наташи, который звучит воспоминанием в ее собственном сердце?
Потом мать задремала и уснула на могиле.
Полночная заря войны взошла вдалеке, и гул пушек раздался оттуда, там началась битва. Мария Васильевна проснулась, и посмотрела в сторону огня на небе, и прислушалась к частому дыханию пушек. «Это наши идут, — подумала она. — Пусть скорее приходят».
Мать снова припала к могильной мягкой земле, чтобы ближе быть к своим умолкшим сыновьям. И молчание их было осуждением злодеям, убившим их, и горем для матери, помнящей запах их детского тела и цвет их живых глаз...
К полудню русские танки вышли на митрофаньевскую дорогу и остановились возле посада на осмотр и заправку.
Один красноармеец с танка отошел от машины и пошел походить по земле, над которой сейчас светило мирное солнце.
Возле креста, связанного из двух ветвей, красноармеец увидел старуху, приникшую к земле лицом. Он склонился к ней и послушал ее дыхание, а потом повернул тело женщины навзничь и для правильности приложился ухом к ее груди. «Ее сердце ушло», — понял красноармеец и покрыл утихшее лицо покойной чистой холстинкой.
— Спи с миром, — сказал красноармеец на прощанье. — Чьей бы ты матерью ни была, а я без тебя тоже остался сиротой.
Андрей Платонов
MINEREAD | ДАЙДЖЕСТ МАЯ
Владимир Богомолов. Первая любовь
https://t.me/mineread/473
Владимир Богомолов. Сердца моего боль
https://t.me/mineread/475
Григорий Бакланов. Как я потерял первенство
https://t.me/mineread/476
Виктор Некрасов. Август-Фридрих-Вильгельм
https://t.me/mineread/481
Виктор Некрасов. Вася Конаков
https://t.me/mineread/486
Виктор Астафьев. Передышка
https://t.me/mineread/488
Артур Конан Дойль. Вот как это было
https://t.me/mineread/497
Артур Конан Дойль. Его первая операция
https://t.me/mineread/500
Артур Конан Дойль. Как Ватсон учился делать фокусы
https://t.me/mineread/504
Артур Конан Дойль. Любящее сердце
https://t.me/mineread/506
Артур Конан Дойль. Фиаско в Лос Амигос
https://t.me/mineread/509
Артур Конан Дойль. Возвращение на родину
https://t.me/mineread/513
Андрей Платонов. Луговые мастера
https://t.me/mineread/522
Андрей Платонов. Морока
https://t.me/mineread/525
Андрей Платонов. Очередной
https://t.me/mineread/529
Андрей Платонов. Серёга и я
https://t.me/mineread/531
Андрей Платонов. Волы
https://t.me/mineread/533
Андрей Платонов. Волчёк
https://t.me/mineread/535
Андрей Платонов. Счастливый корнеплод
https://t.me/mineread/537
Андрей Платонов. Маленький солдат
https://t.me/mineread/542
Андрей Платонов. Дерево Родины
https://t.me/mineread/544
Андрей Платонов. Мать (взыскание погибших)
https://t.me/mineread/548
Владимир Богомолов. Первая любовь
https://t.me/mineread/473
Владимир Богомолов. Сердца моего боль
https://t.me/mineread/475
Григорий Бакланов. Как я потерял первенство
https://t.me/mineread/476
Виктор Некрасов. Август-Фридрих-Вильгельм
https://t.me/mineread/481
Виктор Некрасов. Вася Конаков
https://t.me/mineread/486
Виктор Астафьев. Передышка
https://t.me/mineread/488
Артур Конан Дойль. Вот как это было
https://t.me/mineread/497
Артур Конан Дойль. Его первая операция
https://t.me/mineread/500
Артур Конан Дойль. Как Ватсон учился делать фокусы
https://t.me/mineread/504
Артур Конан Дойль. Любящее сердце
https://t.me/mineread/506
Артур Конан Дойль. Фиаско в Лос Амигос
https://t.me/mineread/509
Артур Конан Дойль. Возвращение на родину
https://t.me/mineread/513
Андрей Платонов. Луговые мастера
https://t.me/mineread/522
Андрей Платонов. Морока
https://t.me/mineread/525
Андрей Платонов. Очередной
https://t.me/mineread/529
Андрей Платонов. Серёга и я
https://t.me/mineread/531
Андрей Платонов. Волы
https://t.me/mineread/533
Андрей Платонов. Волчёк
https://t.me/mineread/535
Андрей Платонов. Счастливый корнеплод
https://t.me/mineread/537
Андрей Платонов. Маленький солдат
https://t.me/mineread/542
Андрей Платонов. Дерево Родины
https://t.me/mineread/544
Андрей Платонов. Мать (взыскание погибших)
https://t.me/mineread/548
ВОССОЕДИНЕНИЕ
Люди Земли, не надо бояться. Мы пришли к вам с миром — а почему бы и нет? Ведь мы — ваши двоюродные братья и уже бывали здесь!
Вы сразу же признаете нас, как только мы познакомимся, а это произойдет через несколько часов. Мы приближаемся к Солнечной Системе почти с той же скоростью, что и это радиосообщение. Ваше Солнце уже сияет перед нами.
Десять миллионов лет назад оно было Солнцем наших предков. И ваших тоже. Но вы не помните своей истории, тогда как мы о своей помним.
Мы колонизировали Землю в период царствования на ней гигантских рептилий. При нашем появлении они погибли, и спасти их мы не смогли. Тогда этот мир был тропической планетой, и мы думали, что его можно превратить в чудесный дом для нашего народа. Мы ошиблись. Порожденные космосом, мы слишком мало знали о климате, об эволюции, о генетике…
Миллионы лет — именно лет, зим в те времена не было — колония процветала. Мы почти изолировались, но — хотя путь от звезды до звезды длится годы — все-таки не прерывали контактов с нашей родной цивилизацией. Три-четыре раза в столетие появлялись звездолеты и приносили новости из Галактики.
Но потом, два миллиона лет назад, Земля начала изменяться. На протяжении многих веков она была тропическим раем; теперь же температура упала, с полюсов начали наползать льды. Климат сделался таким, что стал сущим наказанием для колонистов. Теперь-то мы понимаем, что это было естественное завершение чрезмерно затянувшегося лета. Но тем, кто на протяжении многих поколений привык считать Землю своим домом, казалось, что на них обрушилась чуждая и отвратительная болезнь. Болезнь, которая не убивает, не наносит физического ущерба — просто уродует.
Кое-кто, однако, обладал иммунитетом: изменения пощадили их и их детей. И таким образом за какие-то несколько тысяч лет колония разделилась на две самостоятельные группы — подозрительно и настороженно относящиеся друг к другу.
Раскол породил зависть, недовольство и, в конечном итоге, антагонизм. Колония распалась.
Все это время климат ухудшался. Те, кто смог, покинули Землю. Остальные впали в варварство.
Конечно, мы могли бы сохранить с вами контакты, но это так сложно во Вселенной, насчитывающей сотни тысяч миллионов звезд. Еще несколько лет назад мы не знали, что кое-кто из вас выжил. Но тут мы поймали ваши первые радиопередачи, изучили ваши простенькие языки и убедились, что наконец-то вы смогли вырваться из дикости. Мы рады приветствовать вас — наших некогда утраченных родственников. Мы рады будем помочь вам.
За время нашей разлуки мы научились многому. Если вы хотите, чтобы мы вернули вечное лето, царившее на Земле до ледникового периода — мы это сделаем. Но, в первую очередь мы рады сообщить вам, что мы располагаем простым и безвредным средством от того генетического уродства, которое доставило неприятности столь многим колонистам.
Возможно, вы сами пошли по этому пути. Если же нет, то мы знаем, как вам помочь.
Люди Земли! Вы можете присоединиться к галактическому сообществу без стыда и смущения!
А если кто-то из вас до сих пор белый — то мы его быстро вылечим!
Артур Кларк
Люди Земли, не надо бояться. Мы пришли к вам с миром — а почему бы и нет? Ведь мы — ваши двоюродные братья и уже бывали здесь!
Вы сразу же признаете нас, как только мы познакомимся, а это произойдет через несколько часов. Мы приближаемся к Солнечной Системе почти с той же скоростью, что и это радиосообщение. Ваше Солнце уже сияет перед нами.
Десять миллионов лет назад оно было Солнцем наших предков. И ваших тоже. Но вы не помните своей истории, тогда как мы о своей помним.
Мы колонизировали Землю в период царствования на ней гигантских рептилий. При нашем появлении они погибли, и спасти их мы не смогли. Тогда этот мир был тропической планетой, и мы думали, что его можно превратить в чудесный дом для нашего народа. Мы ошиблись. Порожденные космосом, мы слишком мало знали о климате, об эволюции, о генетике…
Миллионы лет — именно лет, зим в те времена не было — колония процветала. Мы почти изолировались, но — хотя путь от звезды до звезды длится годы — все-таки не прерывали контактов с нашей родной цивилизацией. Три-четыре раза в столетие появлялись звездолеты и приносили новости из Галактики.
Но потом, два миллиона лет назад, Земля начала изменяться. На протяжении многих веков она была тропическим раем; теперь же температура упала, с полюсов начали наползать льды. Климат сделался таким, что стал сущим наказанием для колонистов. Теперь-то мы понимаем, что это было естественное завершение чрезмерно затянувшегося лета. Но тем, кто на протяжении многих поколений привык считать Землю своим домом, казалось, что на них обрушилась чуждая и отвратительная болезнь. Болезнь, которая не убивает, не наносит физического ущерба — просто уродует.
Кое-кто, однако, обладал иммунитетом: изменения пощадили их и их детей. И таким образом за какие-то несколько тысяч лет колония разделилась на две самостоятельные группы — подозрительно и настороженно относящиеся друг к другу.
Раскол породил зависть, недовольство и, в конечном итоге, антагонизм. Колония распалась.
Все это время климат ухудшался. Те, кто смог, покинули Землю. Остальные впали в варварство.
Конечно, мы могли бы сохранить с вами контакты, но это так сложно во Вселенной, насчитывающей сотни тысяч миллионов звезд. Еще несколько лет назад мы не знали, что кое-кто из вас выжил. Но тут мы поймали ваши первые радиопередачи, изучили ваши простенькие языки и убедились, что наконец-то вы смогли вырваться из дикости. Мы рады приветствовать вас — наших некогда утраченных родственников. Мы рады будем помочь вам.
За время нашей разлуки мы научились многому. Если вы хотите, чтобы мы вернули вечное лето, царившее на Земле до ледникового периода — мы это сделаем. Но, в первую очередь мы рады сообщить вам, что мы располагаем простым и безвредным средством от того генетического уродства, которое доставило неприятности столь многим колонистам.
Возможно, вы сами пошли по этому пути. Если же нет, то мы знаем, как вам помочь.
Люди Земли! Вы можете присоединиться к галактическому сообществу без стыда и смущения!
А если кто-то из вас до сих пор белый — то мы его быстро вылечим!
Артур Кларк
ЗАВТРА НЕ НАСТУПИТ
– Это ужасно! – воскликнул Верховный Ученый. – Неужели ничего нельзя сделать?
– Чрезвычайно трудно, Ваше Всеведение. Их планета на расстоянии пятисот световых лет от нас, и поддерживать контакт очень сложно. Однако мост мы все же установим. К сожалению, это не единственная проблема. Мы до сих пор не в состоянии связаться с этими существами. Их телепатические способности выражены крайне слабо.
Наступила тишина. Верховный Ученый проанализировал положение и, как обычно, пришел к единственно правильному выводу.
– Всякая разумная раса должна иметь хотя бы несколько телепатически одаренных индивидуумов. Мы обязаны передать сообщение.
– Понял, Ваше Всеведение, будет сделано.
И через необъятную бездну космоса помчались мощные импульсы, исходящие от интеллекта планеты Тхаар. Они искали человеческое существо, чей мозг способен был их воспринять. И по соизволению его величества Случая нашли Вильяма Кросса.
Нельзя сказать, что им повезло. Хотя выбирать, увы, не приходилось.
Стечение обстоятельств, открывшее им мозг Вильяма, было совершенно случайным и вряд ли могло повториться в ближайший миллион лет.
У чуда было три причины. Трудно указать на главную из них.
Прежде всего местоположение. Иногда капля воды на пути солнечного света фокусирует его в испепеляющий луч. Так и Земля, только в несравненно больших масштабах, сыграла роль гигантской линзы, в фокусе которой оказался Билл. Правда, в фокус попали еще тысячи людей. Но они не были инженерами-ракетчиками и не размышляли неотрывно о космосе, который стал неотделим от их существования.
И, кроме того, они не были, как Билл, в стельку пьяны, находясь на грани беспамятства в стремлении уйти в мир фантазий, лишенный разочарований и печали.
Конечно, он мог понять точку зрения военных: «Доктор Кросс, вам платят за создание ракет, – с неприятным нажимом произнес генерал Поттер, – а не… э… космических кораблей. Чем вы занимаетесь в свободное время – ваше личное дело, но попрошу не загружать вычислительный центр программами для вашего хобби!»
Крупных неприятностей, разумеется, быть не могло – доктор Кросс им слишком нужен. Но сам он не был уверен, что так уж хочет остаться. Он вообще не был ни в чем уверен, кроме того, что Бренда сбежала с Джонни Гарднером, положив конец двусмысленной ситуации.
Сжав подбородок руками и слегка раскачиваясь, Билл сидел в кресле и, не отрывая глаз, смотрел на блестящий стакан с розоватой жидкостью. В голове – ни одной мысли, все барьеры сняты…
В этот самый момент концентрированный интеллект Тхаара издал беззвучный вопль победы, и стена перед Биллом растаяла в клубящемся тумане. Ему казалось, он глядит в глубь туннеля, ведущего в бесконечность.
Между прочим, так оно и было.
– Это ужасно! – воскликнул Верховный Ученый. – Неужели ничего нельзя сделать?
– Чрезвычайно трудно, Ваше Всеведение. Их планета на расстоянии пятисот световых лет от нас, и поддерживать контакт очень сложно. Однако мост мы все же установим. К сожалению, это не единственная проблема. Мы до сих пор не в состоянии связаться с этими существами. Их телепатические способности выражены крайне слабо.
Наступила тишина. Верховный Ученый проанализировал положение и, как обычно, пришел к единственно правильному выводу.
– Всякая разумная раса должна иметь хотя бы несколько телепатически одаренных индивидуумов. Мы обязаны передать сообщение.
– Понял, Ваше Всеведение, будет сделано.
И через необъятную бездну космоса помчались мощные импульсы, исходящие от интеллекта планеты Тхаар. Они искали человеческое существо, чей мозг способен был их воспринять. И по соизволению его величества Случая нашли Вильяма Кросса.
Нельзя сказать, что им повезло. Хотя выбирать, увы, не приходилось.
Стечение обстоятельств, открывшее им мозг Вильяма, было совершенно случайным и вряд ли могло повториться в ближайший миллион лет.
У чуда было три причины. Трудно указать на главную из них.
Прежде всего местоположение. Иногда капля воды на пути солнечного света фокусирует его в испепеляющий луч. Так и Земля, только в несравненно больших масштабах, сыграла роль гигантской линзы, в фокусе которой оказался Билл. Правда, в фокус попали еще тысячи людей. Но они не были инженерами-ракетчиками и не размышляли неотрывно о космосе, который стал неотделим от их существования.
И, кроме того, они не были, как Билл, в стельку пьяны, находясь на грани беспамятства в стремлении уйти в мир фантазий, лишенный разочарований и печали.
Конечно, он мог понять точку зрения военных: «Доктор Кросс, вам платят за создание ракет, – с неприятным нажимом произнес генерал Поттер, – а не… э… космических кораблей. Чем вы занимаетесь в свободное время – ваше личное дело, но попрошу не загружать вычислительный центр программами для вашего хобби!»
Крупных неприятностей, разумеется, быть не могло – доктор Кросс им слишком нужен. Но сам он не был уверен, что так уж хочет остаться. Он вообще не был ни в чем уверен, кроме того, что Бренда сбежала с Джонни Гарднером, положив конец двусмысленной ситуации.
Сжав подбородок руками и слегка раскачиваясь, Билл сидел в кресле и, не отрывая глаз, смотрел на блестящий стакан с розоватой жидкостью. В голове – ни одной мысли, все барьеры сняты…
В этот самый момент концентрированный интеллект Тхаара издал беззвучный вопль победы, и стена перед Биллом растаяла в клубящемся тумане. Ему казалось, он глядит в глубь туннеля, ведущего в бесконечность.
Между прочим, так оно и было.
Билл созерцал феномен не без интереса. Определенная новизна, разумеется, есть, но куда ему до предыдущих галлюцинаций! А когда в голове зазвучал голос, Билл долго не обращал на него внимания. Даже будучи мертвецки пьяным, он сохранял старомодное предубеждение против беседы с самим собой.
– Билл, – начал голос. – Слушай внимательно. Наше сообщение чрезвычайно важно.
Билл подверг это сомнению на основании общих принципов: разве в этом мире существует что-нибудь действительно важное?
– Мы разговариваем с тобой с далекой планеты, – продолжал дружеский, но настойчивый голос. – Ты единственное существо, с которым мы смогли установить связь, поэтому ты обязан нас понять.
Билл почувствовал легкое беспокойство, но как бы со стороны: трудно было сосредоточиться. Интересно, подумал он, это серьезно, когда слышишь голоса? Не обращай внимания, доктор Кросс, пускай болтают, пока не надоест.
– Так и быть, – позволил Билл. – Валяйте.
На Тхааре, отстоящем на пятьсот световых лет, были в недоумении.
Что-то явно не так, но они не могли определить, что именно. Впрочем, оставалось лишь продолжать контакт, надеясь на лучшее.
– Наши ученые вычислили, что ваше светило должно взорваться. Взрыв произойдет через три дня – ровно через семьдесят четыре часа, – и помешать этому невозможно. Однако не следует волноваться – мы готовы спасти вас!
– Продолжайте, – попросил Билл. Галлюцинация начинала ему нравиться.
– Мы создадим мост – туннель сквозь пространство, подобный тому, в который ты смотришь. Теоретическое обоснование его слишком сложно для тебя.
– Минутку! – запротестовал Билл. – Я математик, и отнюдь не плохой, даже когда трезв. И читал об этом в фантастических журналах. Вы имеете в виду некое подобие короткого замыкания в надпространстве? Старая штука, еще доэнштейновская!
Немалое удивление вызвало это на Тхааре:
– Мы не полагали, что вы достигли таких вершин в своих знаниях. Но сейчас не время обсуждать теорию. Это нуль-транспортация через надпространство – в данном случае через тридцать седьмое измерение.
– Мы попадем на вашу планету?
– О нет, вы бы не смогли на ней жить. Но во Вселенной существует множество планет, подобных Земле, и мы нашли подходящую для вас. Вам стоит лишь шагнуть в туннель, взяв самое необходимое, и… стройте новую цивилизацию. Мы установим тысячи туннелей по всей планете, и вы будете спасены. Ты должен объяснить это правительству.
– Прямо-таки меня сразу и послушают, – сыронизировал Билл. – Отчего бы вам самим не поговорить с президентом?
– Нам удалось установить контакт только с тобой; остальные оказались закрыты для нас. Не можем определить причину.
– Я мог бы вам объяснить, – произнес Билл, глядя на пустую бутылку перед собой. Она явно стоила своих денег. Какая все-таки удивительная вещь – человеческий мозг! Что касается диалога, то в нем нет ничего оригинального – только на прошлой неделе он читал рассказ о конце света, а вся эта чушь о туннелях и мостах… что ж, не удивительно, после пяти лет работы с этими дурацкими ракетами…
– А если Солнце взорвется, – спросил Билл, пытаясь застать галлюцинацию врасплох, – что произойдет?
– Ваша планета немедленно испарится. Как впрочем, и остальные планеты вашей системы вплоть до Юпитера.
– Билл, – начал голос. – Слушай внимательно. Наше сообщение чрезвычайно важно.
Билл подверг это сомнению на основании общих принципов: разве в этом мире существует что-нибудь действительно важное?
– Мы разговариваем с тобой с далекой планеты, – продолжал дружеский, но настойчивый голос. – Ты единственное существо, с которым мы смогли установить связь, поэтому ты обязан нас понять.
Билл почувствовал легкое беспокойство, но как бы со стороны: трудно было сосредоточиться. Интересно, подумал он, это серьезно, когда слышишь голоса? Не обращай внимания, доктор Кросс, пускай болтают, пока не надоест.
– Так и быть, – позволил Билл. – Валяйте.
На Тхааре, отстоящем на пятьсот световых лет, были в недоумении.
Что-то явно не так, но они не могли определить, что именно. Впрочем, оставалось лишь продолжать контакт, надеясь на лучшее.
– Наши ученые вычислили, что ваше светило должно взорваться. Взрыв произойдет через три дня – ровно через семьдесят четыре часа, – и помешать этому невозможно. Однако не следует волноваться – мы готовы спасти вас!
– Продолжайте, – попросил Билл. Галлюцинация начинала ему нравиться.
– Мы создадим мост – туннель сквозь пространство, подобный тому, в который ты смотришь. Теоретическое обоснование его слишком сложно для тебя.
– Минутку! – запротестовал Билл. – Я математик, и отнюдь не плохой, даже когда трезв. И читал об этом в фантастических журналах. Вы имеете в виду некое подобие короткого замыкания в надпространстве? Старая штука, еще доэнштейновская!
Немалое удивление вызвало это на Тхааре:
– Мы не полагали, что вы достигли таких вершин в своих знаниях. Но сейчас не время обсуждать теорию. Это нуль-транспортация через надпространство – в данном случае через тридцать седьмое измерение.
– Мы попадем на вашу планету?
– О нет, вы бы не смогли на ней жить. Но во Вселенной существует множество планет, подобных Земле, и мы нашли подходящую для вас. Вам стоит лишь шагнуть в туннель, взяв самое необходимое, и… стройте новую цивилизацию. Мы установим тысячи туннелей по всей планете, и вы будете спасены. Ты должен объяснить это правительству.
– Прямо-таки меня сразу и послушают, – сыронизировал Билл. – Отчего бы вам самим не поговорить с президентом?
– Нам удалось установить контакт только с тобой; остальные оказались закрыты для нас. Не можем определить причину.
– Я мог бы вам объяснить, – произнес Билл, глядя на пустую бутылку перед собой. Она явно стоила своих денег. Какая все-таки удивительная вещь – человеческий мозг! Что касается диалога, то в нем нет ничего оригинального – только на прошлой неделе он читал рассказ о конце света, а вся эта чушь о туннелях и мостах… что ж, не удивительно, после пяти лет работы с этими дурацкими ракетами…
– А если Солнце взорвется, – спросил Билл, пытаясь застать галлюцинацию врасплох, – что произойдет?
– Ваша планета немедленно испарится. Как впрочем, и остальные планеты вашей системы вплоть до Юпитера.
Билл вынужден был признать, что задумано с размахом. Он наслаждался игрой своего ума, и чем больше думал об этой возможности, тем больше она ему нравилась.
– Моя дорогая галлюцинация, – начал он с грустью. – Поверь я тебе, знаешь, что бы я сказал? Лучше этого ничего и не придумать. Не надо волноваться из-за атомной бомбы и дороговизны… О, это было бы прекрасно! Об этом только и мечтать! Спасибо за приятную информацию, а теперь возвращайтесь домой и не забудьте прихватить с собой ваш мост.
Трудно описать, какую реакцию вызвало на Тхааре такое заявление. Мозг Верховного Ученого, плавающий в питательном растворе, даже слегка пожелтел по краям – чего не случалось со времен хантильского вторжения. Пятнадцать психологов получили нервное потрясение. Главный компьютер в Институте космофизики стал делить все на нуль и быстро перегорел.
А на Земле тем временем Вильям Кросс развивал свою любимую тему.
– Взгляните на меня! – стучал он кулаком в грудь. – Всю жизнь работаю над космическими кораблями, а меня заставляют строить военные ракеты, чтобы укокошить друг друга. Солнце сделает это лучше нас!
Он замолчал, обдумывая еще одну сторону этой «приятной» возможности.
– Вот будет сюрприз для Бренды! – злорадно захихикал доктор. Целуется со своим Джонни, и вдруг – ТРАХ!
Билл распечатал вторую бутылку виски и с открывшейся ему новой перспективой опять посмотрел в туннель. Теперь в нем зажглись звезды, и он был воистину великолепен. Билл гордился собой и своим воображением – не каждый способен на такие галлюцинации.
– Билл! – в последнем отчаянном усилии взмолился разум Тхаара. – Но ведь не все же люди такие, как ты?
Билл обдумал этот философский вопрос весьма тщательно, правда, насколько позволило теплое розовое сияние, которое почему-то вдруг стали излучать окружавшие его предметы.
– Нет, они не такие, – доктор Кросс снисходительно усмехнулся. – Они гораздо хуже!
Разум Тхаара издал отчаянный вопль и вышел из контакта.
Первые два дня Билл мучился от похмелья и ничего не помнил. На третий день какие-то смутные воспоминания закопошились у него в голове, и он забеспокоился, но тут вернулась Бренда, и ему стало не до воспоминаний.
Ну, а четвертого дня, разумеется, не было.
Артур Кларк
– Моя дорогая галлюцинация, – начал он с грустью. – Поверь я тебе, знаешь, что бы я сказал? Лучше этого ничего и не придумать. Не надо волноваться из-за атомной бомбы и дороговизны… О, это было бы прекрасно! Об этом только и мечтать! Спасибо за приятную информацию, а теперь возвращайтесь домой и не забудьте прихватить с собой ваш мост.
Трудно описать, какую реакцию вызвало на Тхааре такое заявление. Мозг Верховного Ученого, плавающий в питательном растворе, даже слегка пожелтел по краям – чего не случалось со времен хантильского вторжения. Пятнадцать психологов получили нервное потрясение. Главный компьютер в Институте космофизики стал делить все на нуль и быстро перегорел.
А на Земле тем временем Вильям Кросс развивал свою любимую тему.
– Взгляните на меня! – стучал он кулаком в грудь. – Всю жизнь работаю над космическими кораблями, а меня заставляют строить военные ракеты, чтобы укокошить друг друга. Солнце сделает это лучше нас!
Он замолчал, обдумывая еще одну сторону этой «приятной» возможности.
– Вот будет сюрприз для Бренды! – злорадно захихикал доктор. Целуется со своим Джонни, и вдруг – ТРАХ!
Билл распечатал вторую бутылку виски и с открывшейся ему новой перспективой опять посмотрел в туннель. Теперь в нем зажглись звезды, и он был воистину великолепен. Билл гордился собой и своим воображением – не каждый способен на такие галлюцинации.
– Билл! – в последнем отчаянном усилии взмолился разум Тхаара. – Но ведь не все же люди такие, как ты?
Билл обдумал этот философский вопрос весьма тщательно, правда, насколько позволило теплое розовое сияние, которое почему-то вдруг стали излучать окружавшие его предметы.
– Нет, они не такие, – доктор Кросс снисходительно усмехнулся. – Они гораздо хуже!
Разум Тхаара издал отчаянный вопль и вышел из контакта.
Первые два дня Билл мучился от похмелья и ничего не помнил. На третий день какие-то смутные воспоминания закопошились у него в голове, и он забеспокоился, но тут вернулась Бренда, и ему стало не до воспоминаний.
Ну, а четвертого дня, разумеется, не было.
Артур Кларк
ЗАЗВОНИЛ ТЕЛЕФОН…
Четверть миллиарда людей подняли телефонные трубки и несколько секунд раздраженно или встревоженно вслушивались. Некоторые подумали, что звонят откуда-нибудь из Австралии – через спутник связи, который был запущен накануне. Однако в трубке не слышалось ничьего голоса, только непонятный звук, напомнивший кому шум моря, кому – звенящие под ударами ветра струны арфы. Другим же этот звук принес воспоминание далекого детства: пульсация крови, которая слышна, если приложить к уху большую раковину. Но, что бы то ни было, секунд через двадцать все прекратилось.
Телефонные абоненты ругнулись, пробормотали «ошиблись номером» и повесили трубки. Кое-кто пытался позвонить в соответствующую телефонную компанию и высказать свое недовольство, но линия была занята. Через несколько часов об инциденте забыли все, кроме тех, в чьи обязанности входит не допускать подобных случайностей.
В Исследовательской станции связи спор продолжался все утро и ни к какому решению не привел. Не утих он и во время перерыва на ленч, когда голодные инженеры, продолжая переговариваться, вошли в кафе напротив.
– Я продолжаю считать, – заявил Уилли Смит, специалист по солидной электронике, – что это был короткий мощный импульс, возникший в момент подключения к сети спутника.
– Да, какая-то связь с подключением спутника, несомненно, была, – поддержал его Жюль Рейнер, проектировщик сетей. – Но чем объяснить несовпадение по времени? Спутник включился в полночь, а звонки раздались только через два часа – как всем нам слишком хорошо известно. – И он громко зевнул.
– А что вы думаете, док? – спросил Боб Эндрюс, программист компьютеров.
– Вы почти все утро молчали. Наверное, припасли какую-нибудь идейку?
Доктор Джон Уильяме, возглавлявший математическую группу, смущенно пожал плечами.
– У меня действительно есть одна идея, – начал он. – Но вы вряд ли отнесетесь к ней серьезно.
– Это не имеет значения. Даже если ваша идея будет напоминать научно-фантастические рассказы, которые вы печатаете под псевдонимом, она может нас на что-то натолкнуть.
Уильяме покраснел, но не очень сильно. Все знали о его рассказах, и он их не стыдился. Они ведь даже вышли отдельным сборником. (После распродажи залежавшегося тиража у него оставалось еще сотни две экземпляров.)
– Ну хорошо, – заговорил он, машинально теребя скатерть. – Откровенно говоря, эта мысль появилась у меня не сейчас, а еще несколько лет назад. Скажите, вы когда-нибудь задумывались об аналогии между автоматической телефонной станцией и человеческим мозгом?
– Да кто же об этом не думал? – усмехнулся один из его слушателей. – Этой идее столько же лет, сколько самому телефону.
– Возможно. Но я и не утверждаю, что сказал что-то оригинальное. Однако пора отнестись к этой проблеме серьезно. – Он нахмурился, глядя на свисающие с потолка трубки ламп дневного света; день был сумрачный, туманный, и они горели. – Что такое с этим чертовым светом? Лампы уже минут пять мигают.
– Не отвлекайтесь на пустяки. Наверное, Мэйси забыла оплатить счет за электричество. Рассказывайте дальше.
– У меня уже не только предположения, имеется и кое-что из фактов. Мы знаем, что человеческий мозг представляет собой как бы сложную сеть переключателей, соединенных нервными волокнами. Автоматическая телефонная станция, в свою очередь, является системой переключателей – селекторы и прочее, – соединенных проводами.
– Согласен, – кивнул Смит. – Но на этой аналогии далеко не уедешь. Мозг содержит около пятнадцати миллиардов нейронов, так ведь? В какой же телефонной станции найдется столько переключателей?
Четверть миллиарда людей подняли телефонные трубки и несколько секунд раздраженно или встревоженно вслушивались. Некоторые подумали, что звонят откуда-нибудь из Австралии – через спутник связи, который был запущен накануне. Однако в трубке не слышалось ничьего голоса, только непонятный звук, напомнивший кому шум моря, кому – звенящие под ударами ветра струны арфы. Другим же этот звук принес воспоминание далекого детства: пульсация крови, которая слышна, если приложить к уху большую раковину. Но, что бы то ни было, секунд через двадцать все прекратилось.
Телефонные абоненты ругнулись, пробормотали «ошиблись номером» и повесили трубки. Кое-кто пытался позвонить в соответствующую телефонную компанию и высказать свое недовольство, но линия была занята. Через несколько часов об инциденте забыли все, кроме тех, в чьи обязанности входит не допускать подобных случайностей.
В Исследовательской станции связи спор продолжался все утро и ни к какому решению не привел. Не утих он и во время перерыва на ленч, когда голодные инженеры, продолжая переговариваться, вошли в кафе напротив.
– Я продолжаю считать, – заявил Уилли Смит, специалист по солидной электронике, – что это был короткий мощный импульс, возникший в момент подключения к сети спутника.
– Да, какая-то связь с подключением спутника, несомненно, была, – поддержал его Жюль Рейнер, проектировщик сетей. – Но чем объяснить несовпадение по времени? Спутник включился в полночь, а звонки раздались только через два часа – как всем нам слишком хорошо известно. – И он громко зевнул.
– А что вы думаете, док? – спросил Боб Эндрюс, программист компьютеров.
– Вы почти все утро молчали. Наверное, припасли какую-нибудь идейку?
Доктор Джон Уильяме, возглавлявший математическую группу, смущенно пожал плечами.
– У меня действительно есть одна идея, – начал он. – Но вы вряд ли отнесетесь к ней серьезно.
– Это не имеет значения. Даже если ваша идея будет напоминать научно-фантастические рассказы, которые вы печатаете под псевдонимом, она может нас на что-то натолкнуть.
Уильяме покраснел, но не очень сильно. Все знали о его рассказах, и он их не стыдился. Они ведь даже вышли отдельным сборником. (После распродажи залежавшегося тиража у него оставалось еще сотни две экземпляров.)
– Ну хорошо, – заговорил он, машинально теребя скатерть. – Откровенно говоря, эта мысль появилась у меня не сейчас, а еще несколько лет назад. Скажите, вы когда-нибудь задумывались об аналогии между автоматической телефонной станцией и человеческим мозгом?
– Да кто же об этом не думал? – усмехнулся один из его слушателей. – Этой идее столько же лет, сколько самому телефону.
– Возможно. Но я и не утверждаю, что сказал что-то оригинальное. Однако пора отнестись к этой проблеме серьезно. – Он нахмурился, глядя на свисающие с потолка трубки ламп дневного света; день был сумрачный, туманный, и они горели. – Что такое с этим чертовым светом? Лампы уже минут пять мигают.
– Не отвлекайтесь на пустяки. Наверное, Мэйси забыла оплатить счет за электричество. Рассказывайте дальше.
– У меня уже не только предположения, имеется и кое-что из фактов. Мы знаем, что человеческий мозг представляет собой как бы сложную сеть переключателей, соединенных нервными волокнами. Автоматическая телефонная станция, в свою очередь, является системой переключателей – селекторы и прочее, – соединенных проводами.
– Согласен, – кивнул Смит. – Но на этой аналогии далеко не уедешь. Мозг содержит около пятнадцати миллиардов нейронов, так ведь? В какой же телефонной станции найдется столько переключателей?
Ответ Уильямса потонул в реве низко летящего реактивного самолета; пришлось подождать, пока кафе перестанет сотрясаться.
– Никогда они так низко не летали, – пробормотал Эндрюс. – Я думаю, это против правил.
– Это действительно против правил. Но не беспокойтесь: воздушный контроль сейчас намылит ему шею.
– Сомневаюсь, – покачал головой Рейнер. – Именно воздушный контроль назначает высоту захода на посадку. Но так низко… Не завидую тем, кто на борту.
– Так мы будем наконец говорить о деле или нет? – недовольно спросил Смит.
– Вы были правы, говоря о пятнадцати миллиардах нейронов, – спокойно продолжал Уильяме. – Именно в это все и упирается. Пятнадцать миллиардов – много это или мало? Много? А знаете ли вы, что еще два десятилетия назад общее число переключателей в разбросанных по всей стране телефонных станциях превышало пятнадцать миллиардов. А сейчас их раз в пять больше.
– Понятно, – очень тихо сказал Рейнер. – Значит, теперь, когда подключился новый спутник, все они соединены между собой.
– Вот именно.
За столом стало совсем тихо; слышался только звон колокола пожарной машины.
– Давайте говорить прямо, – решительно сказал Смит. – Вы утверждаете, что наша телефонная система превратилась в гигантский телефонный мозг?
– Нет, это был бы слишком грубый, антропоморфический подход. Я предпочитаю мыслить о возникшем явлении в понятиях критической массы или критического размера. – Уильяме поднял обе руки, полусомкнув пальцы, как будто в них что-то было зажато. – Представьте себе: я держу два куска урана-235; ничего не происходит, пока они находятся на некотором расстоянии друг от друга. Но если их соединить, – он сблизил руки, – получится нечто совсем непохожее на один большой кусок урана. Образуется воронка с полмили в диаметре. То же самое произошло с телефонными сетями; до сегодняшнего дня они были большей частью независимы, не сообщались между собой. Теперь же мы резко увеличили число связующих звеньев – все отдельные сети слились в единое целое и достигли критического размера.
– И как, интересно, следует понимать «критичность» в данном случае? – спросил Смит.
– За неимением лучшего слова я назвал бы это «сознанием».
– Весьма необычное «сознание»… – заметил Рейнер. – А что оно использовало бы в качестве органов чувств?
– Этой цели могут послужить радио– и телевизионные станции. Они дадут «сознанию» достаточно пищи для размышлений! Полученные данные будут храниться во всех компьютерах; у него имеется доступ и к компьютерам, и к электронным библиотекам, и к радарным станциям слежения, и к телеметрированию в автоматических фабриках. О, ему хватит органов чувств! Мы даже не можем приблизиться к представлению получаемой им картины мира, но она несравненно богаче и сложнее нашей. Это не вызывает сомнений.
– Ну хорошо, допустим, все именно так – очень уж увлекательно нарисовано. Что же это «сознание» сможет делать? – спросил Рейнер. – Оно ведь не способно, например, куда-нибудь пойти – на чем оно будет передвигаться?
– А зачем ему путешествовать? Оно одновременно присутствует повсюду! И любое электрическое устройство, управляемое дистанционно, может быть использовано в качестве исполнительного органа.
– Теперь мне понятен разрыв во времени, – вмешался Эндрюс. – Новое существо было зачато в полночь, но родилось только в 1:50 ночи. А звук, разбудивший всех нас, был первым криком новорожденного.
Его попытка сострить явно не удалась, и никто не улыбнулся. Над головами раздражающе часто мигали лампы. В это время в кафе вошел, по обыкновению производя много шума, Джим Смолл из отдела энергетического обеспечения.
– Никогда они так низко не летали, – пробормотал Эндрюс. – Я думаю, это против правил.
– Это действительно против правил. Но не беспокойтесь: воздушный контроль сейчас намылит ему шею.
– Сомневаюсь, – покачал головой Рейнер. – Именно воздушный контроль назначает высоту захода на посадку. Но так низко… Не завидую тем, кто на борту.
– Так мы будем наконец говорить о деле или нет? – недовольно спросил Смит.
– Вы были правы, говоря о пятнадцати миллиардах нейронов, – спокойно продолжал Уильяме. – Именно в это все и упирается. Пятнадцать миллиардов – много это или мало? Много? А знаете ли вы, что еще два десятилетия назад общее число переключателей в разбросанных по всей стране телефонных станциях превышало пятнадцать миллиардов. А сейчас их раз в пять больше.
– Понятно, – очень тихо сказал Рейнер. – Значит, теперь, когда подключился новый спутник, все они соединены между собой.
– Вот именно.
За столом стало совсем тихо; слышался только звон колокола пожарной машины.
– Давайте говорить прямо, – решительно сказал Смит. – Вы утверждаете, что наша телефонная система превратилась в гигантский телефонный мозг?
– Нет, это был бы слишком грубый, антропоморфический подход. Я предпочитаю мыслить о возникшем явлении в понятиях критической массы или критического размера. – Уильяме поднял обе руки, полусомкнув пальцы, как будто в них что-то было зажато. – Представьте себе: я держу два куска урана-235; ничего не происходит, пока они находятся на некотором расстоянии друг от друга. Но если их соединить, – он сблизил руки, – получится нечто совсем непохожее на один большой кусок урана. Образуется воронка с полмили в диаметре. То же самое произошло с телефонными сетями; до сегодняшнего дня они были большей частью независимы, не сообщались между собой. Теперь же мы резко увеличили число связующих звеньев – все отдельные сети слились в единое целое и достигли критического размера.
– И как, интересно, следует понимать «критичность» в данном случае? – спросил Смит.
– За неимением лучшего слова я назвал бы это «сознанием».
– Весьма необычное «сознание»… – заметил Рейнер. – А что оно использовало бы в качестве органов чувств?
– Этой цели могут послужить радио– и телевизионные станции. Они дадут «сознанию» достаточно пищи для размышлений! Полученные данные будут храниться во всех компьютерах; у него имеется доступ и к компьютерам, и к электронным библиотекам, и к радарным станциям слежения, и к телеметрированию в автоматических фабриках. О, ему хватит органов чувств! Мы даже не можем приблизиться к представлению получаемой им картины мира, но она несравненно богаче и сложнее нашей. Это не вызывает сомнений.
– Ну хорошо, допустим, все именно так – очень уж увлекательно нарисовано. Что же это «сознание» сможет делать? – спросил Рейнер. – Оно ведь не способно, например, куда-нибудь пойти – на чем оно будет передвигаться?
– А зачем ему путешествовать? Оно одновременно присутствует повсюду! И любое электрическое устройство, управляемое дистанционно, может быть использовано в качестве исполнительного органа.
– Теперь мне понятен разрыв во времени, – вмешался Эндрюс. – Новое существо было зачато в полночь, но родилось только в 1:50 ночи. А звук, разбудивший всех нас, был первым криком новорожденного.
Его попытка сострить явно не удалась, и никто не улыбнулся. Над головами раздражающе часто мигали лампы. В это время в кафе вошел, по обыкновению производя много шума, Джим Смолл из отдела энергетического обеспечения.
– Вы только посмотрите, ребята, – он широко улыбался, размахивая листом бумаги. – Я богач. Когда-нибудь видели такой счет в банке?
Д-р Уильямс взял протянутый лист, пробежал глазами и прочел вслух:
– Кредит 999.999.897.087 долларов… Ничего необычного, – заявил он под раскаты смеха. – Компьютер допустил небольшую ошибку. Иногда такие вещи случаются.
– Да я и сам это знаю, – сказал Джим, – но не портите мне удовольствие. Я этот отчет вставлю в рамку – кстати, а что, если я попытаюсь сейчас выписать чек на несколько миллионов? Могу я подать на банк в суд, если чек не оплатят?
– Ничего не получится, – ответил ему Рейнер. – Могу поклясться, что о подобных случайностях банки давно подумали и обезопасили себя в каком-нибудь документике крохотной сноской мелким шрифтом. А когда, хотел бы я знать, вы получили этот отчет?
– Полуденной почтой; мне их присылают на работу, так что жена о моих финансах ничего не знает.
– Н-да… это значит, что составлен отчет был рано утром. Несомненно, после полуночи.
– К чему вы клоните? И почему у всех такие мрачные лица?
На его слова никто не отреагировал; в мыслях, на которые натолкнул инцидент с банковским отчетом, не было ничего приятного.
– Кто из присутствующих знает что-нибудь об автоматизированных банковских системах? – спросил Уилли Смит. – Как они связаны между собой?
– Точно так же, как и все прочее в наши дни, – ответил Боб Эндрюс. – Все они объединены в единую сеть – компьютеры сообщаются между собой. Это подтверждает вашу теорию, Джон. Если действительно будет происходить что-то необычное, первых проявлений следует ждать именно в этой сфере, не считая собственно телефонной системы, конечно.
– Никто так и не ответил на вопрос, который я задал перед появлением Джима, – громко пожаловался Рейнер. – Что будет этот сверхразум делать? Окажется ли он дружественным – враждебным – безразличным? Осознает ли он наше существование или единственной реальностью для него будут воспринимаемые и посылаемые им электронные символы?
– Я вижу, вы начинаете мне верить, – заметил Уильямс с каким-то мрачным удовлетворением. – Но на этот вопрос я могу ответить только вопросом. Что делает новорожденный ребенок? Ищет себе пищу. – Уильяме посмотрел на мигающие лампы. – Боже мой, – медленно произнес он, потрясенный новой мыслью. – Да ведь для него существует только одна пища – электричество.
– Ну мы уже достаточно всякой ерунды наговорили, – решительно вмешался Смит. – Что, черт возьми, случилось с нашим ленчем? Мы сделали заказы двадцать минут назад.
Никто ему не ответил.
– Ну а потом, – сказал Рейнер, продолжая мысль Уильямса, – новорожденный будет осматриваться вокруг и потягиваться. Осмотревшись, начнет играть, как любой растущий ребенок.
– А дети иногда ломают вещи, – прошептал кто-то.
– Игрушек у него будет достаточно, это уж точно. Например, «Конкорд», пролетевший над нами. Автоматизированные заводские линии. Светофоры на улицах.
– Как кстати вы об этом упомянули, – вмешался Смолл. – С уличным движением что-то случилось – уже минут десять все стоят. Похоже, большая пробка.
– Наверное, горит что-нибудь – я слышал пожарную машину.
– А я слышал две и что-то очень похожее на взрыв в стороне индустриальной зоны. Надеюсь, ничего серьезного.
– Мэйси!!! Как насчет свечек? Ничего не видно!
– Я только что вспомнил – в этом кафе кухня полностью электрифицирована. Мы получим свой ленч холодным, если вообще что-нибудь получим.
– Ну что ж, можем газету почитать, пока ждем. Это у тебя последний выпуск, Джим?
– Да, я еще даже не заглядывал. Да-а, сегодня действительно очень много странных происшествий. Отказали железнодорожные сигналы… Водопроводная магистраль лопнула из-за того, что не сработал предохранительный клапан… Десятки жалоб на непонятный ночной звонок…
Он перевернул страницу и внезапно замолчал.
Д-р Уильямс взял протянутый лист, пробежал глазами и прочел вслух:
– Кредит 999.999.897.087 долларов… Ничего необычного, – заявил он под раскаты смеха. – Компьютер допустил небольшую ошибку. Иногда такие вещи случаются.
– Да я и сам это знаю, – сказал Джим, – но не портите мне удовольствие. Я этот отчет вставлю в рамку – кстати, а что, если я попытаюсь сейчас выписать чек на несколько миллионов? Могу я подать на банк в суд, если чек не оплатят?
– Ничего не получится, – ответил ему Рейнер. – Могу поклясться, что о подобных случайностях банки давно подумали и обезопасили себя в каком-нибудь документике крохотной сноской мелким шрифтом. А когда, хотел бы я знать, вы получили этот отчет?
– Полуденной почтой; мне их присылают на работу, так что жена о моих финансах ничего не знает.
– Н-да… это значит, что составлен отчет был рано утром. Несомненно, после полуночи.
– К чему вы клоните? И почему у всех такие мрачные лица?
На его слова никто не отреагировал; в мыслях, на которые натолкнул инцидент с банковским отчетом, не было ничего приятного.
– Кто из присутствующих знает что-нибудь об автоматизированных банковских системах? – спросил Уилли Смит. – Как они связаны между собой?
– Точно так же, как и все прочее в наши дни, – ответил Боб Эндрюс. – Все они объединены в единую сеть – компьютеры сообщаются между собой. Это подтверждает вашу теорию, Джон. Если действительно будет происходить что-то необычное, первых проявлений следует ждать именно в этой сфере, не считая собственно телефонной системы, конечно.
– Никто так и не ответил на вопрос, который я задал перед появлением Джима, – громко пожаловался Рейнер. – Что будет этот сверхразум делать? Окажется ли он дружественным – враждебным – безразличным? Осознает ли он наше существование или единственной реальностью для него будут воспринимаемые и посылаемые им электронные символы?
– Я вижу, вы начинаете мне верить, – заметил Уильямс с каким-то мрачным удовлетворением. – Но на этот вопрос я могу ответить только вопросом. Что делает новорожденный ребенок? Ищет себе пищу. – Уильяме посмотрел на мигающие лампы. – Боже мой, – медленно произнес он, потрясенный новой мыслью. – Да ведь для него существует только одна пища – электричество.
– Ну мы уже достаточно всякой ерунды наговорили, – решительно вмешался Смит. – Что, черт возьми, случилось с нашим ленчем? Мы сделали заказы двадцать минут назад.
Никто ему не ответил.
– Ну а потом, – сказал Рейнер, продолжая мысль Уильямса, – новорожденный будет осматриваться вокруг и потягиваться. Осмотревшись, начнет играть, как любой растущий ребенок.
– А дети иногда ломают вещи, – прошептал кто-то.
– Игрушек у него будет достаточно, это уж точно. Например, «Конкорд», пролетевший над нами. Автоматизированные заводские линии. Светофоры на улицах.
– Как кстати вы об этом упомянули, – вмешался Смолл. – С уличным движением что-то случилось – уже минут десять все стоят. Похоже, большая пробка.
– Наверное, горит что-нибудь – я слышал пожарную машину.
– А я слышал две и что-то очень похожее на взрыв в стороне индустриальной зоны. Надеюсь, ничего серьезного.
– Мэйси!!! Как насчет свечек? Ничего не видно!
– Я только что вспомнил – в этом кафе кухня полностью электрифицирована. Мы получим свой ленч холодным, если вообще что-нибудь получим.
– Ну что ж, можем газету почитать, пока ждем. Это у тебя последний выпуск, Джим?
– Да, я еще даже не заглядывал. Да-а, сегодня действительно очень много странных происшествий. Отказали железнодорожные сигналы… Водопроводная магистраль лопнула из-за того, что не сработал предохранительный клапан… Десятки жалоб на непонятный ночной звонок…
Он перевернул страницу и внезапно замолчал.
– Что такое?
Смолл молча протянул газету. Только первая страница имела привычный вид. Все последующие представляли собой мешанину из букв и обрывков слов – лишь местами отрывочные рекламные объявления создавали островки нормальности в море тарабарщины. Они, очевидно, были набраны отдельными блоками и потому избежали участи остального текста.
– Вот к чему привело дистанционное управление набором и печатанием, – зло сказал Эндрюс. – Боюсь, газетные боссы хотели убить одним выстрелом слишком много электронных зайцев.
– Если мне будет позволено высказаться на этом сборище истериков, – громко и твердо вмешался Смит, – я хотел бы подчеркнуть, что пока бояться нечего – даже если окажется, что Джон прав. Мы всего лишь отключим спутники, и опять все пойдет по-старому.
– Префронтальная лоботомия, – пробормотал Уильяме. – Я уже думал об этом.
– А? Ну да – удаление участка мозга – как в старину лечили шизофрению. Дорого обойдется, конечно, и опять придется перейти на телеграфное сообщение, зато страна не погибнет.
Где-то неподалеку раздался резкий звук взрыва.
– Мне все это не нравится, – нервно сказал Эндрюс. – Давайте послушаем, что скажет радио – только что начался выпуск новостей.
Он достал из портфеля маленький транзисторный приемник.
– …небывалое число аварий на заводах…
– …несколько аэропортов вынуждены прекратить полеты в связи нарушением работы радаров…
– …банки и биржи закрылись из-за полной несостоятельности их информационно-программирующих систем. («Вот удивили», – пробормотал Смолл, и все на него зашикали…)
– Одну минуту, пожалуйста, поступили последние сообщения, – продолжал диктор. – Так вот, как только что стало известно, что контроль над спутниками связи полностью утерян. Они больше не реагируют на команды с Земли. Согласно…
Станция замолчала; не слышно стало даже несущей волны. Эндрюс покрутил ручку настройки – эфир молчал на всех диапазонах.
Рейнер возбужденно заговорил, и в голосе его слышались истерические нотки:
– Великолепная идея – префронтальная лоботомия, Джон. Как жаль, что ребенок успел об этом подумать.
Уильям медленно поднялся.
– Давайте вернемся в лабораторию. Должен же быть какой-то выход. Он же еще ребенок. Ребенок, хотя и растет слишком быстро.
Артур Кларк
Смолл молча протянул газету. Только первая страница имела привычный вид. Все последующие представляли собой мешанину из букв и обрывков слов – лишь местами отрывочные рекламные объявления создавали островки нормальности в море тарабарщины. Они, очевидно, были набраны отдельными блоками и потому избежали участи остального текста.
– Вот к чему привело дистанционное управление набором и печатанием, – зло сказал Эндрюс. – Боюсь, газетные боссы хотели убить одним выстрелом слишком много электронных зайцев.
– Если мне будет позволено высказаться на этом сборище истериков, – громко и твердо вмешался Смит, – я хотел бы подчеркнуть, что пока бояться нечего – даже если окажется, что Джон прав. Мы всего лишь отключим спутники, и опять все пойдет по-старому.
– Префронтальная лоботомия, – пробормотал Уильяме. – Я уже думал об этом.
– А? Ну да – удаление участка мозга – как в старину лечили шизофрению. Дорого обойдется, конечно, и опять придется перейти на телеграфное сообщение, зато страна не погибнет.
Где-то неподалеку раздался резкий звук взрыва.
– Мне все это не нравится, – нервно сказал Эндрюс. – Давайте послушаем, что скажет радио – только что начался выпуск новостей.
Он достал из портфеля маленький транзисторный приемник.
– …небывалое число аварий на заводах…
– …несколько аэропортов вынуждены прекратить полеты в связи нарушением работы радаров…
– …банки и биржи закрылись из-за полной несостоятельности их информационно-программирующих систем. («Вот удивили», – пробормотал Смолл, и все на него зашикали…)
– Одну минуту, пожалуйста, поступили последние сообщения, – продолжал диктор. – Так вот, как только что стало известно, что контроль над спутниками связи полностью утерян. Они больше не реагируют на команды с Земли. Согласно…
Станция замолчала; не слышно стало даже несущей волны. Эндрюс покрутил ручку настройки – эфир молчал на всех диапазонах.
Рейнер возбужденно заговорил, и в голосе его слышались истерические нотки:
– Великолепная идея – префронтальная лоботомия, Джон. Как жаль, что ребенок успел об этом подумать.
Уильям медленно поднялся.
– Давайте вернемся в лабораторию. Должен же быть какой-то выход. Он же еще ребенок. Ребенок, хотя и растет слишком быстро.
Артур Кларк
«И ЕСЛИ Я, ЗЕМЛЯ, ТЕБЯ ЗАБУДУ…»
Когда Марвину исполнилось десять лет. Отец повел его длинными гулкими коридорами, что забирались все выше и выше через горизонты Управления и Энергопитания, и вот они поднялись на самый верхний уровень, в царство быстрорастущей зелени Питомных Земель. Марвину тут нравилось – было занятно видеть, как длинные хрупкие стебли чуть ли не на глазах жадно ползут вверх навстречу солнечному свету, который сеется сквозь пластиковые купола. Здесь все пахло жизнью, и этот дух будил в его сердце неизъяснимое томление – так непохож он был на прохладный сухой воздух жилых горизонтов, очищенный от всех запахов, кроме слабого привкуса озона. Ему очень не хотелось уходить, однако Отец повел его дальше. Они дошли до портала Обсерватории – в ней Марвин еще не бывал, – но и тут не остановились, и возбуждение волной накатило на Марвина, потому что он понял: цель у них может быть только одна. Первый раз в жизни ему предстояло выйти во Внешний Мир.
В огромном зале обслуживания он увидел с десяток самых разных вездеходов, все на широких баллонах и с герметичными кабинами. Отца, судя по всему, ждали: их сразу же провели к маленькому «разведчику», что стоял наготове перед массивной овальной дверью шлюзовой камеры. Пока Отец включал двигатель и проверял датчики, Марвин устроился в тесной кабинке и замер от нетерпения. Дверь шлюза скользнула в сторону, пропустила их и вернулась на место; рев мощных воздушных насосов постепенно сошел на нет, давление упало до нуля. Вспыхнуло табло «Вакуум», створки наружных дверей разошлись, и Марвину открылась поверхность, на которую ему еще не доводилось ступать.
Он, конечно, видел ее на фотографиях и сотни раз смотрел по телевизору. Но теперь она расстилалась во весь окоем, горела под неистовым солнцем, которое медленно-медленно ползло по черному-черному небу. Отвернувшись от его слепящего блеска, Марвин поглядел на запад – и увидел звезды. О них он слышал, но поверить в них до конца так и не мог. Он долго не сводил с них глаз, дивясь, что они, такие крохотные, так ярко горят. Они прокалывали небосвод иглами недвижных огоньков, и ему вдруг пришел на память стишок, вычитанный когда-то в одной из отцовских книжек:
Ты мигай, звезда ночная!
Где ты, кто ты – я не знаю.
Ну, уж он—то знал, что такое звезда, а тот, кто задавался такими вопросами, был, верно, очень глупым. И потом, что значит «мигай»? С одного взгляда было понятно, что звезды горят ровным немигающим светом. Он перестал ломать голову над этой загадкой и обратился к тому, что их окружало.
Делая около ста миль в час, они неслись по плоской долине, вздымая за собой громадными баллонами фонтанчики пыли. О Колонии уже ничто не напоминало: за те несколько минут, что он глядел на звезды, ее купола и радиомачты провалились за горизонт. Зато появились другие признаки присутствия человека. Примерно за милю по курсу Марвин заметил необычные сооружения, которые теснились вокруг наземного корпуса шахты; из приземистой трубы время от времени вырывались и мгновенно таяли клубы пара.
Минута – и шахта осталась позади. Отец гнал вездеход так, что захватывало дух, сноровисто и отчаянно, словно-неожиданное для ребенка сравнение – хотел от чего-то спастись. Через несколько минут они достигли края плато, на котором находилась Колония. Поверхность внезапно обрывалась из-под колес головокружительным спуском, и конец его терялся в тени. Впереди, насколько хватал глаз, раскинулась беспорядочная пустыня кратеров, горных цепей и провалов. Под лучами низкого солнца гребни и пики горели в море мрака огненными островами, а над ними все тем же пристальным светом сияли звезды.
Когда Марвину исполнилось десять лет. Отец повел его длинными гулкими коридорами, что забирались все выше и выше через горизонты Управления и Энергопитания, и вот они поднялись на самый верхний уровень, в царство быстрорастущей зелени Питомных Земель. Марвину тут нравилось – было занятно видеть, как длинные хрупкие стебли чуть ли не на глазах жадно ползут вверх навстречу солнечному свету, который сеется сквозь пластиковые купола. Здесь все пахло жизнью, и этот дух будил в его сердце неизъяснимое томление – так непохож он был на прохладный сухой воздух жилых горизонтов, очищенный от всех запахов, кроме слабого привкуса озона. Ему очень не хотелось уходить, однако Отец повел его дальше. Они дошли до портала Обсерватории – в ней Марвин еще не бывал, – но и тут не остановились, и возбуждение волной накатило на Марвина, потому что он понял: цель у них может быть только одна. Первый раз в жизни ему предстояло выйти во Внешний Мир.
В огромном зале обслуживания он увидел с десяток самых разных вездеходов, все на широких баллонах и с герметичными кабинами. Отца, судя по всему, ждали: их сразу же провели к маленькому «разведчику», что стоял наготове перед массивной овальной дверью шлюзовой камеры. Пока Отец включал двигатель и проверял датчики, Марвин устроился в тесной кабинке и замер от нетерпения. Дверь шлюза скользнула в сторону, пропустила их и вернулась на место; рев мощных воздушных насосов постепенно сошел на нет, давление упало до нуля. Вспыхнуло табло «Вакуум», створки наружных дверей разошлись, и Марвину открылась поверхность, на которую ему еще не доводилось ступать.
Он, конечно, видел ее на фотографиях и сотни раз смотрел по телевизору. Но теперь она расстилалась во весь окоем, горела под неистовым солнцем, которое медленно-медленно ползло по черному-черному небу. Отвернувшись от его слепящего блеска, Марвин поглядел на запад – и увидел звезды. О них он слышал, но поверить в них до конца так и не мог. Он долго не сводил с них глаз, дивясь, что они, такие крохотные, так ярко горят. Они прокалывали небосвод иглами недвижных огоньков, и ему вдруг пришел на память стишок, вычитанный когда-то в одной из отцовских книжек:
Ты мигай, звезда ночная!
Где ты, кто ты – я не знаю.
Ну, уж он—то знал, что такое звезда, а тот, кто задавался такими вопросами, был, верно, очень глупым. И потом, что значит «мигай»? С одного взгляда было понятно, что звезды горят ровным немигающим светом. Он перестал ломать голову над этой загадкой и обратился к тому, что их окружало.
Делая около ста миль в час, они неслись по плоской долине, вздымая за собой громадными баллонами фонтанчики пыли. О Колонии уже ничто не напоминало: за те несколько минут, что он глядел на звезды, ее купола и радиомачты провалились за горизонт. Зато появились другие признаки присутствия человека. Примерно за милю по курсу Марвин заметил необычные сооружения, которые теснились вокруг наземного корпуса шахты; из приземистой трубы время от времени вырывались и мгновенно таяли клубы пара.
Минута – и шахта осталась позади. Отец гнал вездеход так, что захватывало дух, сноровисто и отчаянно, словно-неожиданное для ребенка сравнение – хотел от чего-то спастись. Через несколько минут они достигли края плато, на котором находилась Колония. Поверхность внезапно обрывалась из-под колес головокружительным спуском, и конец его терялся в тени. Впереди, насколько хватал глаз, раскинулась беспорядочная пустыня кратеров, горных цепей и провалов. Под лучами низкого солнца гребни и пики горели в море мрака огненными островами, а над ними все тем же пристальным светом сияли звезды.
Пути вниз не могло быть – и однако он был. Марвин стиснул зубы, когда «разведчик» перевалил через гребень плато и начался долгий спуск. Но тут он различил еле заметную колею, уходящую вниз по склону, и ему полегчало. Они, похоже, были не первыми, кто здесь спускался.
Они пересекли теневую черту, солнце скрылось за краем плато – и пала ночь. Зажегся парный прожектор, бледно-голубые полосы света заплясали на скалах по курсу, и уже не нужно было глядеть на спидометр, чтобы узнать скорость. Так они ехали долгие часы, огибая подножия гор, которые своими острыми вершинами, казалось, прочесывают звезды, пересекая долины и время от времени на считаные минуты выныривая из тьмы под солнце, когда взбирались на перевал.
И вот справа, вся в складках, легла припорошенная пылью равнина, а слева, вознося – милю за милей – неприступные бастионы уступов, стеной встала горная цепь, уходящая в дальнюю даль до самой границы обозримого мира, за которой исчезали ее вершины. Ничто не говорило о том, что здесь когда-либо бывал человек, если не считать остова разбитой ракеты да пирамидки камней рядом, увенчанной крестом из металла.
Марвин решил, что горам не будет конца, но миновали часы, и гряда завершилась последней вздыбленной кручей, которая отвесно восставала из нагромождения невысоких холмов. Они съехали на гладкую равнину, исполинской дугой забиравшую к далекому горному краю, и до Марвина постепенно дошло, что с ландшафтом начинает твориться что-то непонятное.
Холмы справа застили солнце, и в открывшейся перед ними долине должна была бы царить непроглядная тьма. Однако долину омывало холодным бледным сиянием, что лилось из-за скал, под которыми они теперь проезжали. Но вот они выскочили на равнину, и источник света возник перед ними во всем своем великолепии.
Двигатели смолкли, в кабинке стало совсем тихо, только еле-еле посвистывал кислородный баллон да изредка потрескивал, отдавая тепло, металлический корпус машины. Ибо ничуть не грел величественный серебряный полумесяц, что висел низко над горизонтом и заливал всю поверхность жемчужным сиянием. Это сияние ослепляло, и прошли минуты, прежде чем Марвин наконец заставил себя поднять глаза и в упор посмотреть на весь этот блеск. Мало-помалу он различил и очертания континентов, и зыбкий ореол атмосферы, и белые острова облаков. А отсвет солнца на ледовых полярных шапках можно было разглядеть даже на таком расстоянии.
Прекрасна была планета, и ее зов достиг его сердца через бездну пространства. Там, на этом сияющем полумесяце, крылись все чудеса, какие ему не довелось пережить, – краски закатного неба, жалобы моря в шорохе гальки, дробь и шелест дождей, неспешная благодать снегопада. Все это и многое другое принадлежало ему по праву рождения, но он знал про них только из книг и старых звукозаписей, и эта мысль отозвалась в нем горькой болью изгнания.
Почему им нельзя вернуться? Планета выглядела такой мирной и тихой под текучим облачным одеялом. Но когда его глаза притерпелись к ослепительному блеску, Марвин увидел, что та часть диска, которой полагалось пребывать во мраке, слабо лучится зловещим мертвенным светом, – и вспомнил. Он смотрел на погребальный костер человечества – на радиоактивное пепелище Армагеддон. Между ними лежали четверть миллиона миль, но все еще можно было видеть тление атомного распада, это вечное напоминание о гибельном прошлом. Пройдут века и века, прежде чем смертоносное свечение угаснет на окаменелой земле и жизнь сможет вернуться и заполнить собою этот пустой безмолвный мир.
Они пересекли теневую черту, солнце скрылось за краем плато – и пала ночь. Зажегся парный прожектор, бледно-голубые полосы света заплясали на скалах по курсу, и уже не нужно было глядеть на спидометр, чтобы узнать скорость. Так они ехали долгие часы, огибая подножия гор, которые своими острыми вершинами, казалось, прочесывают звезды, пересекая долины и время от времени на считаные минуты выныривая из тьмы под солнце, когда взбирались на перевал.
И вот справа, вся в складках, легла припорошенная пылью равнина, а слева, вознося – милю за милей – неприступные бастионы уступов, стеной встала горная цепь, уходящая в дальнюю даль до самой границы обозримого мира, за которой исчезали ее вершины. Ничто не говорило о том, что здесь когда-либо бывал человек, если не считать остова разбитой ракеты да пирамидки камней рядом, увенчанной крестом из металла.
Марвин решил, что горам не будет конца, но миновали часы, и гряда завершилась последней вздыбленной кручей, которая отвесно восставала из нагромождения невысоких холмов. Они съехали на гладкую равнину, исполинской дугой забиравшую к далекому горному краю, и до Марвина постепенно дошло, что с ландшафтом начинает твориться что-то непонятное.
Холмы справа застили солнце, и в открывшейся перед ними долине должна была бы царить непроглядная тьма. Однако долину омывало холодным бледным сиянием, что лилось из-за скал, под которыми они теперь проезжали. Но вот они выскочили на равнину, и источник света возник перед ними во всем своем великолепии.
Двигатели смолкли, в кабинке стало совсем тихо, только еле-еле посвистывал кислородный баллон да изредка потрескивал, отдавая тепло, металлический корпус машины. Ибо ничуть не грел величественный серебряный полумесяц, что висел низко над горизонтом и заливал всю поверхность жемчужным сиянием. Это сияние ослепляло, и прошли минуты, прежде чем Марвин наконец заставил себя поднять глаза и в упор посмотреть на весь этот блеск. Мало-помалу он различил и очертания континентов, и зыбкий ореол атмосферы, и белые острова облаков. А отсвет солнца на ледовых полярных шапках можно было разглядеть даже на таком расстоянии.
Прекрасна была планета, и ее зов достиг его сердца через бездну пространства. Там, на этом сияющем полумесяце, крылись все чудеса, какие ему не довелось пережить, – краски закатного неба, жалобы моря в шорохе гальки, дробь и шелест дождей, неспешная благодать снегопада. Все это и многое другое принадлежало ему по праву рождения, но он знал про них только из книг и старых звукозаписей, и эта мысль отозвалась в нем горькой болью изгнания.
Почему им нельзя вернуться? Планета выглядела такой мирной и тихой под текучим облачным одеялом. Но когда его глаза притерпелись к ослепительному блеску, Марвин увидел, что та часть диска, которой полагалось пребывать во мраке, слабо лучится зловещим мертвенным светом, – и вспомнил. Он смотрел на погребальный костер человечества – на радиоактивное пепелище Армагеддон. Между ними лежали четверть миллиона миль, но все еще можно было видеть тление атомного распада, это вечное напоминание о гибельном прошлом. Пройдут века и века, прежде чем смертоносное свечение угаснет на окаменелой земле и жизнь сможет вернуться и заполнить собою этот пустой безмолвный мир.
И вот Отец заговорил. Он рассказывал Марвину о том, что до той минуты значило для мальчика не больше, чем слышанные в раннем детстве волшебные сказки. Многое было выше его разумения – он не умел и не мог вообразить сияющую многоцветную радугу жизни на планете, которую никогда не видел. Не мог он постигнуть и природу тех сил, что в конце концов ее уничтожили, так что на всем свете осталась одна лишь Колония, да и та уцелела только потому, что была на отшибе. Но агонию тех последних дней, когда в Колонии наконец осознали, что никогда уже не сверкнет среди звезд выхлопное пламя грузовой ракеты, доставившей подарки из дома. Эту агонию он был способен прочувствовать. Одна за другой умолкли радиостанции; померкли и угасли на затененной стороне планеты огни городов; и люди остались в одиночестве, какое до тех пор было неведомо человеку, и будущее всей расы легло им на плечи.
А потом пошли годы отчаяния, долгая битва за выживание в этом чуждом и лютом мире. Они победили, но победа была ненадежной: крохотный оазис жизни оградил себя от самого страшного, чем грозил Космос, однако без цели, без будущего, ради которого стоило бороться, Колония утратила бы волю к жизни, и тогда ее не спасли бы никакие машины, ни наука, ни опыт и сноровка колонистов.
Только теперь до Марвина дошел смысл их паломничества. Сам он не пройдет берегами рек потерянного и канувшего в легенду мира, не услышит раскатов грома над мягко круглящимися его холмами. Но когда-нибудь – кто знает когда? – потомки его потомков возвратятся, чтобы вступить во владение своим наследием. Дожди и ветра соберут отраву с выжженных земель, снесут ее в океан, и там, в бездне морской, она лишится своей губительной силы и не сможет вредить жизни. Тогда огромные корабли, терпеливо ждущие своего часа здесь, на пыльных безмолвных равнинах, снова поднимутся в космос и направят полет к родному дому.
Так вот она, заветная мечта; придет время – Марвин познал это в единый миг озарения – и он передаст ее своему собственному сыну, здесь, на этом самом месте, где за спиной высятся горы, а лицо омывает серебристым сиянием.
Марвин не оглянулся ни разу, когда они тронулись в обратный путь. Видеть, как ледяной блеск Земли постепенно истаивает на окружающих скалах, было ему не под силу – ведь он возвращался к своему народу, чтобы разделить со всеми их долгое изгнание.
Артур Кларк
А потом пошли годы отчаяния, долгая битва за выживание в этом чуждом и лютом мире. Они победили, но победа была ненадежной: крохотный оазис жизни оградил себя от самого страшного, чем грозил Космос, однако без цели, без будущего, ради которого стоило бороться, Колония утратила бы волю к жизни, и тогда ее не спасли бы никакие машины, ни наука, ни опыт и сноровка колонистов.
Только теперь до Марвина дошел смысл их паломничества. Сам он не пройдет берегами рек потерянного и канувшего в легенду мира, не услышит раскатов грома над мягко круглящимися его холмами. Но когда-нибудь – кто знает когда? – потомки его потомков возвратятся, чтобы вступить во владение своим наследием. Дожди и ветра соберут отраву с выжженных земель, снесут ее в океан, и там, в бездне морской, она лишится своей губительной силы и не сможет вредить жизни. Тогда огромные корабли, терпеливо ждущие своего часа здесь, на пыльных безмолвных равнинах, снова поднимутся в космос и направят полет к родному дому.
Так вот она, заветная мечта; придет время – Марвин познал это в единый миг озарения – и он передаст ее своему собственному сыну, здесь, на этом самом месте, где за спиной высятся горы, а лицо омывает серебристым сиянием.
Марвин не оглянулся ни разу, когда они тронулись в обратный путь. Видеть, как ледяной блеск Земли постепенно истаивает на окружающих скалах, было ему не под силу – ведь он возвращался к своему народу, чтобы разделить со всеми их долгое изгнание.
Артур Кларк
ИЗ КОНТРРАЗВЕДКИ
Часто можно услышать, будто бы в наш век поточных линий и массового производства полностью изжил себя кустарь-умелец, искусный мастер по дереву и металлу, чьими руками создано столько прекрасных творений прошлого. Утверждение скороспелое и неверное. Разумеется, теперь умельцев стало меньше, но они отнюдь не перевелись совсем. И как бы ни менялась профессия кустаря, сам он благополучно, хотя и скромно, здравствует. Его можно найти даже на острове Манхэттен, нужно только знать, где искать. В тех кварталах, где арендная плата мала, а противопожарные правила и вовсе отсутствуют, в подвале жилого дома или на чердаке заброшенного магазина приютилась его крохотная, загроможденная всяким хламом мастерская. Пусть он не делает скрипок, часов с кукушкой, музыкальных шкатулок – он такой же умелец, каким был всегда, и каждое изделие, выходящее из его рук, неповторимо. Он не враг механизации: под стружками на его верстаке вы обнаружите рабочий инструмент с электрическим приводом. Это вполне современный кустарь. И он всегда будет существовать, мастер на все руки, который, сам того не подозревая, творит подчас бессмертные произведения.
Мастерская Ганса Мюллера занимала просторное помещение в глубине бывшего пакгауза неподалеку от Куинсборо-Бридж. Окна и двери здания были заколочены, оно подлежало сносу, и Ганса вот-вот могли попросить.
Единственный ход в мастерскую вел через запущенный двор, который днем служил автомобильной стоянкой, ночью – местом сборищ юных правонарушителей. Впрочем, они не причиняли мастеру никаких хлопот, так как он умел прикинуться несведущим, когда являлась полиция. В свою очередь, полицейские отлично понимали деликатность положения Ганса Мюллера и не слишком-то на него наседали; таким образом, у него со всеми были хорошие отношения. И это вполне устраивало сего миролюбивого гражданина.
Работа, которой теперь был занят Ганс, весьма озадачила бы его баварских предков. Десять лет назад он и сам был бы удивлен. А началось все с того, что один прогоревший клиент принес ему в уплату за выполненный заказ вместо денег телевизор…
Ганс без особой охоты принял это вознаграждение. И не потому, что причислял себя к людям старомодным, не приемлющим телевидения. Просто он не представлял себе, когда сможет выбрать время, чтобы смотреть в эту треклятую штуку. «Ладно, – решил Ганс, – в крайнем случае продам кому-нибудь, уж пятьдесят-то долларов всегда получу. Но сперва стоит все-таки взглянуть, что за программы они показывают…»
Он повернул ручку, на экране появились движущиеся картинки, и Ганс Мюллер, подобно миллионам до него, пропал. В паузах между рекламами ему открылся мир, о существовании которого он не подозревал, – мир сражающихся космических кораблей, экзотических планет и странных народов, мир капитана Зиппа, командира «Космического легиона». И лишь когда нудное описание достоинств чудо-каши «Кранч» сменилось почти столь же нудным поединком двух боксеров, которые явно заключили пакт о ненападении, он стряхнул с себя чары.
Ганс был простодушный человек. Он всегда любил сказки, а это были современные сказки, к тому же с чудесами, о которых братья Гримм не могли и мечтать. Так получилось, что Ганс Мюллер раздумал продавать телевизор.
Часто можно услышать, будто бы в наш век поточных линий и массового производства полностью изжил себя кустарь-умелец, искусный мастер по дереву и металлу, чьими руками создано столько прекрасных творений прошлого. Утверждение скороспелое и неверное. Разумеется, теперь умельцев стало меньше, но они отнюдь не перевелись совсем. И как бы ни менялась профессия кустаря, сам он благополучно, хотя и скромно, здравствует. Его можно найти даже на острове Манхэттен, нужно только знать, где искать. В тех кварталах, где арендная плата мала, а противопожарные правила и вовсе отсутствуют, в подвале жилого дома или на чердаке заброшенного магазина приютилась его крохотная, загроможденная всяким хламом мастерская. Пусть он не делает скрипок, часов с кукушкой, музыкальных шкатулок – он такой же умелец, каким был всегда, и каждое изделие, выходящее из его рук, неповторимо. Он не враг механизации: под стружками на его верстаке вы обнаружите рабочий инструмент с электрическим приводом. Это вполне современный кустарь. И он всегда будет существовать, мастер на все руки, который, сам того не подозревая, творит подчас бессмертные произведения.
Мастерская Ганса Мюллера занимала просторное помещение в глубине бывшего пакгауза неподалеку от Куинсборо-Бридж. Окна и двери здания были заколочены, оно подлежало сносу, и Ганса вот-вот могли попросить.
Единственный ход в мастерскую вел через запущенный двор, который днем служил автомобильной стоянкой, ночью – местом сборищ юных правонарушителей. Впрочем, они не причиняли мастеру никаких хлопот, так как он умел прикинуться несведущим, когда являлась полиция. В свою очередь, полицейские отлично понимали деликатность положения Ганса Мюллера и не слишком-то на него наседали; таким образом, у него со всеми были хорошие отношения. И это вполне устраивало сего миролюбивого гражданина.
Работа, которой теперь был занят Ганс, весьма озадачила бы его баварских предков. Десять лет назад он и сам был бы удивлен. А началось все с того, что один прогоревший клиент принес ему в уплату за выполненный заказ вместо денег телевизор…
Ганс без особой охоты принял это вознаграждение. И не потому, что причислял себя к людям старомодным, не приемлющим телевидения. Просто он не представлял себе, когда сможет выбрать время, чтобы смотреть в эту треклятую штуку. «Ладно, – решил Ганс, – в крайнем случае продам кому-нибудь, уж пятьдесят-то долларов всегда получу. Но сперва стоит все-таки взглянуть, что за программы они показывают…»
Он повернул ручку, на экране появились движущиеся картинки, и Ганс Мюллер, подобно миллионам до него, пропал. В паузах между рекламами ему открылся мир, о существовании которого он не подозревал, – мир сражающихся космических кораблей, экзотических планет и странных народов, мир капитана Зиппа, командира «Космического легиона». И лишь когда нудное описание достоинств чудо-каши «Кранч» сменилось почти столь же нудным поединком двух боксеров, которые явно заключили пакт о ненападении, он стряхнул с себя чары.
Ганс был простодушный человек. Он всегда любил сказки, а это были современные сказки, к тому же с чудесами, о которых братья Гримм не могли и мечтать. Так получилось, что Ганс Мюллер раздумал продавать телевизор.
Прошла не одна неделя, прежде чем поунялось его первоначальное наивное восхищение. Теперь Ганс уже критическим взором смотрел на обстановку и меблировку телевизионного мира будущего. Он был в своей области художником и отказывался верить, что через сто лет вкусы деградируют до такой степени. Воображение заказчиков рекламной передачи удручало его.
Ганс был весьма невысокого мнения и об оружии, которым пользовались капитан Зипп и его враги. Нет, он не пытался понять принцип действия портативного дезинтегратора, его смущало только, почему этот дезинтегратор непременно должен быть таким громоздким. А одежда, а интерьеры космических кораблей? Они выглядят неправдоподобно! Откуда он мог это знать? Гансу всегда было присуще чувство целесообразности, оно тотчас заявило о себе и в этой новой для него области.
Мы уже сказали, что Ганс был простодушным человеком. Но простаком его нельзя было назвать. Прослышав, что на телевидении платят хорошие деньги, мастер сел за свой рабочий стол.
Даже в том случае, если бы автор декораций и костюмов к постановкам о капитане Зиппе не сидел уже в печенках у продюсера, идеи Ганса Мюллера произвели бы впечатление. Его эскизы отличались небывалой достоверностью и реализмом, в них не было ни грамма той фальши, которая начала раздражать даже самых юных поклонников капитана Зиппа. Контракт был подписан незамедлительно.
Правда, Ганс предъявил свои условия. Он трудился из любви к искусству; обстоятельство, которое не могло поколебать даже то, что он при этом зарабатывал больше денег, чем когда-либо прежде за всю свою жизнь. И Ганс заявил, что, во-первых, ему не нужны никакие помощники, во-вторых, он будет работать в своей маленькой мастерской. Его дело поставлять эскизы и образцы. Массовое изготовление может происходить в другом месте; он кустарь.
Все шло как нельзя лучше. За шесть месяцев капитан Зипп совершенно преобразился и стал предметом зависти всех постановщиков «космических опер». В глазах зрителей это были уже не спектакли о будущем, а само будущее. Новый реквизит вдохновил даже актеров. После спектаклей они часто вели себя как путешественники во времени, внезапно перенесенные в далекую старину и чувствующие страшную неловкость из-за отсутствия самых привычных предметов обихода.
Ганс об этом не знал. Он продолжал увлеченно работать, отказываясь встречаться с кем-либо, кроме продюсера, и решая все вопросы по телефону.
Он по-прежнему смотрел телевизионные передачи, и это позволяло ему проверять, не искажают ли там его идеи. Единственным наглядным знаком связей Ганса Мюллера с отнюдь не фантастическим миром коммерческого телевидения был стоящий в углу мастерской ящик маисовых хлопьев «Кранч», дар благодарного заказчика рекламы. Ганс честно проглотил одну ложку чудо-каши, после чего с облегчением вспомнил, что ему платят деньги не за то, чтобы он ел это варево…
В воскресенье поздно вечером Ганс Мюллер заканчивал образец нового гермошлема; вдруг он почувствовал, что в мастерской есть еще кто-то. Он медленно повернулся к двери. Она ведь была заперта, как они ухитрились открыть ее так бесшумно? Возле двери, глядя на него, неподвижно стояли двое. Ганс почувствовал, как сердце уходит в пятки, и поспешно мобилизовал все свое мужество. Хорошо еще, что здесь хранится только малая часть его денег. А может быть, это как раз плохо? Еще разъярятся…
Ганс был весьма невысокого мнения и об оружии, которым пользовались капитан Зипп и его враги. Нет, он не пытался понять принцип действия портативного дезинтегратора, его смущало только, почему этот дезинтегратор непременно должен быть таким громоздким. А одежда, а интерьеры космических кораблей? Они выглядят неправдоподобно! Откуда он мог это знать? Гансу всегда было присуще чувство целесообразности, оно тотчас заявило о себе и в этой новой для него области.
Мы уже сказали, что Ганс был простодушным человеком. Но простаком его нельзя было назвать. Прослышав, что на телевидении платят хорошие деньги, мастер сел за свой рабочий стол.
Даже в том случае, если бы автор декораций и костюмов к постановкам о капитане Зиппе не сидел уже в печенках у продюсера, идеи Ганса Мюллера произвели бы впечатление. Его эскизы отличались небывалой достоверностью и реализмом, в них не было ни грамма той фальши, которая начала раздражать даже самых юных поклонников капитана Зиппа. Контракт был подписан незамедлительно.
Правда, Ганс предъявил свои условия. Он трудился из любви к искусству; обстоятельство, которое не могло поколебать даже то, что он при этом зарабатывал больше денег, чем когда-либо прежде за всю свою жизнь. И Ганс заявил, что, во-первых, ему не нужны никакие помощники, во-вторых, он будет работать в своей маленькой мастерской. Его дело поставлять эскизы и образцы. Массовое изготовление может происходить в другом месте; он кустарь.
Все шло как нельзя лучше. За шесть месяцев капитан Зипп совершенно преобразился и стал предметом зависти всех постановщиков «космических опер». В глазах зрителей это были уже не спектакли о будущем, а само будущее. Новый реквизит вдохновил даже актеров. После спектаклей они часто вели себя как путешественники во времени, внезапно перенесенные в далекую старину и чувствующие страшную неловкость из-за отсутствия самых привычных предметов обихода.
Ганс об этом не знал. Он продолжал увлеченно работать, отказываясь встречаться с кем-либо, кроме продюсера, и решая все вопросы по телефону.
Он по-прежнему смотрел телевизионные передачи, и это позволяло ему проверять, не искажают ли там его идеи. Единственным наглядным знаком связей Ганса Мюллера с отнюдь не фантастическим миром коммерческого телевидения был стоящий в углу мастерской ящик маисовых хлопьев «Кранч», дар благодарного заказчика рекламы. Ганс честно проглотил одну ложку чудо-каши, после чего с облегчением вспомнил, что ему платят деньги не за то, чтобы он ел это варево…
В воскресенье поздно вечером Ганс Мюллер заканчивал образец нового гермошлема; вдруг он почувствовал, что в мастерской есть еще кто-то. Он медленно повернулся к двери. Она ведь была заперта, как они ухитрились открыть ее так бесшумно? Возле двери, глядя на него, неподвижно стояли двое. Ганс почувствовал, как сердце уходит в пятки, и поспешно мобилизовал все свое мужество. Хорошо еще, что здесь хранится только малая часть его денег. А может быть, это как раз плохо? Еще разъярятся…
– Кто вы? – спросил он. – Что вам здесь надо?
Один из вошедших направился к нему, второй остался стоять у двери, не сводя глаз с мастера.
Оба были в новых пальто, низко надвинутые на лоб шляпы не позволяли разглядеть лиц. Слишком хорошо одеты, сказал себе Ганс, чтобы быть заурядными грабителями.
– Не волнуйтесь, мистер Мюллер, – ответил первый незнакомец, легко читая его мысли. – Мы не бандиты, мы представители власти. Из контрразведки.
– Не понимаю.
Незнакомец сунул руку в спрятанный под пальто портфель и извлек пачку фотографий. Порывшись среди них, он вынул одну.
– Вы причинили нам немало хлопот, мистер Мюллер. Две недели мы разыскивали вас, ваши работодатели никак не хотели давать нам адрес. Прячут вас от конкурентов. Так или иначе, мы здесь и хотели бы задать вам несколько вопросов.
– Я не шпион! – возмущенно ответил Ганс, смекнув о чем идет речь. – У вас нет никакого права! Я лояльный американский гражданин!
Гость игнорировал эту вспышку. Он показал Гансу фотографию.
– Узнаете?
– Да. Это интерьер космического корабля капитана Зиппа.
– Он придуман вами?
– Да.
Еще одна фотография.
– А это?
– Это марсианский город Палдар, вид с воздуха.
– Ваша собственная выдумка?
– Разумеется! – Гнев заставил Ганса забыть об осторожности.
– А это?
– Это протонное ружье. Разве плохо?
– Скажите, мистер Мюллер, все это ваши собственные идеи?
– Да, я не краду у других.
Первый незнакомец подошел к своему товарищу. Несколько минут они переговаривались так тихо, что Ганс ничего не мог разобрать. Наконец они как будто пришли к соглашению. Совещание кончилось прежде, чем Ганс сообразил, что не худо бы прибегнуть к помощи телефона.
– Очень жаль, – обратился к нему незнакомец, – но похоже, кто-то нарушил правила секретности. Возможно, это произошло чисто случайно, даже… э… неосознанно, но это не меняет дела. Мы обязаны провести дознание. Прошу следовать за нами.
Он сказал это так властно и строго, что Ганс покорно снял с вешалки пальто и стал одеваться. Полномочия гостя не вызывали у него никакого сомнения, он даже не попросил его предъявить документы.
Неприятно, конечно, но ему нечего бояться. Ганс вспомнил рассказ о писателе-фантасте, который еще в самом начале войны с поразительной точностью описал атомную бомбу. Когда ведется столько исследований, подобные инциденты неизбежны. Интересно, какой секрет он разгласил, сам того не ведая?
Уже в дверях он оглянулся и окинул взглядом мастерскую и следующих за ним незнакомцев.
– Это нелепая ошибка, – сказал Ганс Мюллер. – Если я и показал в программе что-то секретное, то это чистое совпадение. Я никогда не делал ничего такого, что могло бы вызвать недовольство ФБР.
И тут впервые прозвучал голос второго незнакомца; он говорил на каком-то странном английском языке, с необычным акцентом.
– Что такое ФБР? – спросил он.
Ганс не слышал вопроса: он смотрел во все глаза на стоящий во дворе космический корабль.
Артур Кларк
Один из вошедших направился к нему, второй остался стоять у двери, не сводя глаз с мастера.
Оба были в новых пальто, низко надвинутые на лоб шляпы не позволяли разглядеть лиц. Слишком хорошо одеты, сказал себе Ганс, чтобы быть заурядными грабителями.
– Не волнуйтесь, мистер Мюллер, – ответил первый незнакомец, легко читая его мысли. – Мы не бандиты, мы представители власти. Из контрразведки.
– Не понимаю.
Незнакомец сунул руку в спрятанный под пальто портфель и извлек пачку фотографий. Порывшись среди них, он вынул одну.
– Вы причинили нам немало хлопот, мистер Мюллер. Две недели мы разыскивали вас, ваши работодатели никак не хотели давать нам адрес. Прячут вас от конкурентов. Так или иначе, мы здесь и хотели бы задать вам несколько вопросов.
– Я не шпион! – возмущенно ответил Ганс, смекнув о чем идет речь. – У вас нет никакого права! Я лояльный американский гражданин!
Гость игнорировал эту вспышку. Он показал Гансу фотографию.
– Узнаете?
– Да. Это интерьер космического корабля капитана Зиппа.
– Он придуман вами?
– Да.
Еще одна фотография.
– А это?
– Это марсианский город Палдар, вид с воздуха.
– Ваша собственная выдумка?
– Разумеется! – Гнев заставил Ганса забыть об осторожности.
– А это?
– Это протонное ружье. Разве плохо?
– Скажите, мистер Мюллер, все это ваши собственные идеи?
– Да, я не краду у других.
Первый незнакомец подошел к своему товарищу. Несколько минут они переговаривались так тихо, что Ганс ничего не мог разобрать. Наконец они как будто пришли к соглашению. Совещание кончилось прежде, чем Ганс сообразил, что не худо бы прибегнуть к помощи телефона.
– Очень жаль, – обратился к нему незнакомец, – но похоже, кто-то нарушил правила секретности. Возможно, это произошло чисто случайно, даже… э… неосознанно, но это не меняет дела. Мы обязаны провести дознание. Прошу следовать за нами.
Он сказал это так властно и строго, что Ганс покорно снял с вешалки пальто и стал одеваться. Полномочия гостя не вызывали у него никакого сомнения, он даже не попросил его предъявить документы.
Неприятно, конечно, но ему нечего бояться. Ганс вспомнил рассказ о писателе-фантасте, который еще в самом начале войны с поразительной точностью описал атомную бомбу. Когда ведется столько исследований, подобные инциденты неизбежны. Интересно, какой секрет он разгласил, сам того не ведая?
Уже в дверях он оглянулся и окинул взглядом мастерскую и следующих за ним незнакомцев.
– Это нелепая ошибка, – сказал Ганс Мюллер. – Если я и показал в программе что-то секретное, то это чистое совпадение. Я никогда не делал ничего такого, что могло бы вызвать недовольство ФБР.
И тут впервые прозвучал голос второго незнакомца; он говорил на каком-то странном английском языке, с необычным акцентом.
– Что такое ФБР? – спросил он.
Ганс не слышал вопроса: он смотрел во все глаза на стоящий во дворе космический корабль.
Артур Кларк
КОГДА ЯВИЛИСЬ ТВЕРМЫ…
Теперь мы знаем – правда, утешения нам от этого не много – что когда Твермы засекли Землю своими омфалмоскопами дальнего действия, им самим приходилось спасаться бегством от своих давних врагов Мукоидов. Однако же, они среагировали с поразительной быстротой и умением.
За несколько недель радиопрослушивания они накопили миллиарды слов радиосигналов, передаваемых по системе спутников связи. Поразительные лингвисты, они в совершенстве ознакомились с основными земными языками.
Более того, они подвергли анализу нашу культуру, нашу технологию, наши политико-экономические системы и наши средства защиты. Для их отточенных интеллектов, подстегиваемых отчаянием, потребовался лишь месяцы на выявление наших слабых точек и на разработку дьявольски эффективного плана компании.
Твермы знали, что США и СССР располагают боеголовками совместной мощности почти в терратонну. Пятнадцать других ядерных держав могли наскрести разве что пару дюжин гигатонн и испытывали недостаток в средствах доставки, но даже самое слабое сопротивление могло оказаться для захватчиков роковым. Следовательно, удар должен оказаться мгновенным, абсолютно неожиданным и подавляющим раз и навсегда. Возможно, они планировали молниеносный налет на Пентагон, Рэдфорд, Кремль и прочие центры военного командования. Но, если так, их концепции отличались излишней наивностью.
С тонкостью, которую после всего случившегося мы можем теперь с болью оценить, они выбрали нашу наиболее компактную и наиболее уязвимую болевую точку.
Дождливым воскресным днем в четыре часа по среднеевропейскому времени, их оскорбительно беззащитный флот совершил нападение. Оружие, которое они применили, включало в себя неотразимые Психоделические Лучи, Зудопрожекторы, превращавшие добродетельных бюргеров в нетерпеливых нудистов, чудовищные Поносные Бомбы и доводящие до изнурения Гнойноароматические Аэрозольные Установки. Все потери человечества составили тридцать шесть человек, большей частью из-за истощения и сердечной недостаточности.
После этого основные силы – три корабля – атаковали Цюрих. По одному кораблю было направлено в Женеву, Базель и Берн.
Позже было выяснено, что небольшое транспортное судно действовало в направлении Вадуца.
Не было броневых плит, которые смогли бы остановить их вооруженных лазерами роботов. Телекамеры, помещенные в их брюшных щупальцах, могли обрабатывать миллиарды битов информации в секунду.
Прежде чем настало время завтрака, они знали всех обладателей нумерованных банковских счетов в Швейцарии.
Потом с первой почтой в понедельник ушло специальной отправкой несколько тысяч тщательно отобранных заказных писем – и завоевание Земли было завершено.
Артур Кларк
Теперь мы знаем – правда, утешения нам от этого не много – что когда Твермы засекли Землю своими омфалмоскопами дальнего действия, им самим приходилось спасаться бегством от своих давних врагов Мукоидов. Однако же, они среагировали с поразительной быстротой и умением.
За несколько недель радиопрослушивания они накопили миллиарды слов радиосигналов, передаваемых по системе спутников связи. Поразительные лингвисты, они в совершенстве ознакомились с основными земными языками.
Более того, они подвергли анализу нашу культуру, нашу технологию, наши политико-экономические системы и наши средства защиты. Для их отточенных интеллектов, подстегиваемых отчаянием, потребовался лишь месяцы на выявление наших слабых точек и на разработку дьявольски эффективного плана компании.
Твермы знали, что США и СССР располагают боеголовками совместной мощности почти в терратонну. Пятнадцать других ядерных держав могли наскрести разве что пару дюжин гигатонн и испытывали недостаток в средствах доставки, но даже самое слабое сопротивление могло оказаться для захватчиков роковым. Следовательно, удар должен оказаться мгновенным, абсолютно неожиданным и подавляющим раз и навсегда. Возможно, они планировали молниеносный налет на Пентагон, Рэдфорд, Кремль и прочие центры военного командования. Но, если так, их концепции отличались излишней наивностью.
С тонкостью, которую после всего случившегося мы можем теперь с болью оценить, они выбрали нашу наиболее компактную и наиболее уязвимую болевую точку.
Дождливым воскресным днем в четыре часа по среднеевропейскому времени, их оскорбительно беззащитный флот совершил нападение. Оружие, которое они применили, включало в себя неотразимые Психоделические Лучи, Зудопрожекторы, превращавшие добродетельных бюргеров в нетерпеливых нудистов, чудовищные Поносные Бомбы и доводящие до изнурения Гнойноароматические Аэрозольные Установки. Все потери человечества составили тридцать шесть человек, большей частью из-за истощения и сердечной недостаточности.
После этого основные силы – три корабля – атаковали Цюрих. По одному кораблю было направлено в Женеву, Базель и Берн.
Позже было выяснено, что небольшое транспортное судно действовало в направлении Вадуца.
Не было броневых плит, которые смогли бы остановить их вооруженных лазерами роботов. Телекамеры, помещенные в их брюшных щупальцах, могли обрабатывать миллиарды битов информации в секунду.
Прежде чем настало время завтрака, они знали всех обладателей нумерованных банковских счетов в Швейцарии.
Потом с первой почтой в понедельник ушло специальной отправкой несколько тысяч тщательно отобранных заказных писем – и завоевание Земли было завершено.
Артур Кларк
КОЛЫБЕЛЬ НА ОРБИТЕ
Прежде чем мы начнем, хотелось бы подчеркнуть одно - то, что многие, похоже, забывают. Двадцать первый век наступит не завтра - он начнется годом позже, 1 января 2001 года. Хотя календари после полуночи будут отсчитывать 2000 год, старый век продлится еще двенадцать месяцев. Каждые сто лет нам, астрономам, приходится снова и снова объяснять это, но все напрасно. Стоит в счете веков появиться двум нулям, как уже идет пир горой!
Что говорить, я оказался свидетелем великих событий в истории космонавтики, начиная с запуска первого спутника. В двадцать пять лет я был вычислителем в Капустином Яру - недостаточно значительной личностью, чтобы присутствовать в контрольном центре, когда шел отсчет последних секунд. Но я слышал старт. Только однажды за всю жизнь я слышал звук, который поразил меня сильнее. (Что это было? - После скажу.) Как только стало известно, что спутник вышел на орбиту, один из ведущих ученых вызвал свой "ЗИЛ", и мы покатили в Волгоград отмечать событие. Шестьдесят миль одолели за то же время, за какое спутник совершил первый оборот вокруг Земли - неплохая скорость! (Кто-то подсчитал, что выпитой на следующий день водки хватило бы для запуска крошки-спутника, который конструировали американцы, но я в этом не уверен.)
Большинство учебников истории утверждает, что именно тогда, 4 октября 1957 года, начался Космический Век. Я не собираюсь спорить с ними, но, по-моему, самое увлекательное было потом. Что может сравниться по драматизму с тем случаем, когда военные корабли США мчались на выручку Дмитрию Калинину и в последний миг выловили его капсулу из Южной Атлантики! А радиорепортаж Джерри Уингейта, его красочные эпитеты, на которые ни один цензор не посмел покуситься, когда он обогнул Луну и увидел воочию её обратную сторону! А всего пять лет спустя - телевизионная передача из кабины "Германа Оберта", когда корабль прилунился на плато в Заливе Радуг. Он и сейчас там стоит вечным памятником людям, которых схоронили рядом с ним...
Все это были великие вехи на пути в космос, но вы ошибаетесь, если думаете, что я буду говорить о них. Больше всего меня поразило совсем другое. Я даже не уверен, сумею ли хорошо рассказать, а если и сумею - как вы это подадите? Ведь нового ничего не будет, газеты тогда только об этом и писали. Но большинство из них упустило самую суть, для прессы это была просто выигрышная "человечная" черточка, только и всего.
Было это через тридцать лет после запуска первого спутника, вместе с другими я находился тогда на Луне. Правда, к тому времени я стал уже слишком важной персоной, чтобы заниматься наукой. Прошло больше десятка лет с тех пор, как я составлял программы для электронной машины; теперь моя задача была несколько сложнее - "программировать" людей, ведь я отвечал за проект АРЕС, готовил первую экспедицию на Марс.
Стартовать, понятно, решили с Луны, там тяготение намного слабее и для запуска нужно в пятьдесят раз меньше горючего, чем на Земле. Хотели было собирать корабли на орбите спутника - еще меньше горючего надо для вылета, - но когда продумали все как следует, эта идея отпала. Не так-то просто устраивать в космосе заводы и мастерские; невесомость скорее мешает, чем помогает, когда вам нужно, чтобы все предметы беспрекословно слушались вас. К тому времени, в конце восьмидесятых годов, Первая Лунная База работала полным ходом. Химические заводы и всякие мелкие предприятия производили все для поселка. И мы решили использовать их, вместо того чтобы ценой огромных усилий и затрат сооружать в космосе новые.
Прежде чем мы начнем, хотелось бы подчеркнуть одно - то, что многие, похоже, забывают. Двадцать первый век наступит не завтра - он начнется годом позже, 1 января 2001 года. Хотя календари после полуночи будут отсчитывать 2000 год, старый век продлится еще двенадцать месяцев. Каждые сто лет нам, астрономам, приходится снова и снова объяснять это, но все напрасно. Стоит в счете веков появиться двум нулям, как уже идет пир горой!
Что говорить, я оказался свидетелем великих событий в истории космонавтики, начиная с запуска первого спутника. В двадцать пять лет я был вычислителем в Капустином Яру - недостаточно значительной личностью, чтобы присутствовать в контрольном центре, когда шел отсчет последних секунд. Но я слышал старт. Только однажды за всю жизнь я слышал звук, который поразил меня сильнее. (Что это было? - После скажу.) Как только стало известно, что спутник вышел на орбиту, один из ведущих ученых вызвал свой "ЗИЛ", и мы покатили в Волгоград отмечать событие. Шестьдесят миль одолели за то же время, за какое спутник совершил первый оборот вокруг Земли - неплохая скорость! (Кто-то подсчитал, что выпитой на следующий день водки хватило бы для запуска крошки-спутника, который конструировали американцы, но я в этом не уверен.)
Большинство учебников истории утверждает, что именно тогда, 4 октября 1957 года, начался Космический Век. Я не собираюсь спорить с ними, но, по-моему, самое увлекательное было потом. Что может сравниться по драматизму с тем случаем, когда военные корабли США мчались на выручку Дмитрию Калинину и в последний миг выловили его капсулу из Южной Атлантики! А радиорепортаж Джерри Уингейта, его красочные эпитеты, на которые ни один цензор не посмел покуситься, когда он обогнул Луну и увидел воочию её обратную сторону! А всего пять лет спустя - телевизионная передача из кабины "Германа Оберта", когда корабль прилунился на плато в Заливе Радуг. Он и сейчас там стоит вечным памятником людям, которых схоронили рядом с ним...
Все это были великие вехи на пути в космос, но вы ошибаетесь, если думаете, что я буду говорить о них. Больше всего меня поразило совсем другое. Я даже не уверен, сумею ли хорошо рассказать, а если и сумею - как вы это подадите? Ведь нового ничего не будет, газеты тогда только об этом и писали. Но большинство из них упустило самую суть, для прессы это была просто выигрышная "человечная" черточка, только и всего.
Было это через тридцать лет после запуска первого спутника, вместе с другими я находился тогда на Луне. Правда, к тому времени я стал уже слишком важной персоной, чтобы заниматься наукой. Прошло больше десятка лет с тех пор, как я составлял программы для электронной машины; теперь моя задача была несколько сложнее - "программировать" людей, ведь я отвечал за проект АРЕС, готовил первую экспедицию на Марс.
Стартовать, понятно, решили с Луны, там тяготение намного слабее и для запуска нужно в пятьдесят раз меньше горючего, чем на Земле. Хотели было собирать корабли на орбите спутника - еще меньше горючего надо для вылета, - но когда продумали все как следует, эта идея отпала. Не так-то просто устраивать в космосе заводы и мастерские; невесомость скорее мешает, чем помогает, когда вам нужно, чтобы все предметы беспрекословно слушались вас. К тому времени, в конце восьмидесятых годов, Первая Лунная База работала полным ходом. Химические заводы и всякие мелкие предприятия производили все для поселка. И мы решили использовать их, вместо того чтобы ценой огромных усилий и затрат сооружать в космосе новые.