Глава III. ОХОТА НА «ТИГРА»

Повинуясь приказанию, мой слуга поднял меня на рассвете, говоря, что завтрак уже накрыт в sala de comer, а лошадь моя оседлана. Он принес мне извинения дона Дионисио, который уже уехал по какому-то делу, но сообщил, что обещанный проводник будет ждать меня у передних ворот.

Легкий мексиканский завтрак — desayuna — состоит обычно из чашки шоколада и какого-нибудь печенья; второй завтрак, гораздо более плотный, бывает не раньше полудня. Я не думал, что увижу за завтраком донью Беатрис. Ее действительно не было; не было и никого другого. И хорошо: я испытывал бы странные ощущения, если бы пришлось завтракать с еще одним членом семьи — мажордомом. Но мне сказали, что он уехал очень рано. И никто не знал, куда.

Быстро позавтракав, я приготовился выезжать. Лошадь я нашел во внутреннем дворе, в конюшне для caballos de luxo (верховых лошадей).

Сев в седло, я выехал со двора и у передних ворот увидел человека, тоже верхом, одетого в живописный костюм мексиканского ranchero, со всеми его звенящими украшениями. Это был обещанный проводник. Он застал меня врасплох, обратившись ко мне по-английски:

— К вашим услугам, капитан. Я тот, кто должен отвести вас на Зачарованную гору.

— Соотечественник? — спросил я.

— Да, капитан. Меня зовут Джо Гринлиф.

— Джо Гринлиф! — воскликнул я, услышав имя знаменитого обитателя равнин. — Неужели это вы?

— Я, и никто другой — не лучше и не хуже.

— Лучшего мне и не нужно; я рад иметь такого проводника. Я слышал о вашем мастерстве, мистер Гринлиф.

— О, ничего особенного, капитан; нечем похвастать. Да и вообще говорить не о чем: мы ведь идем всего до Зачарованной горы. Эта любопытная вершина почти на виду — была бы на виду, если бы перед ней не были запутанные хребты. Наш путь как раз идет через них.

— Ну, во всяком случае, я рад находиться в обществе соотечественника. Я ожидал, что мой проводник будет…

— Скотовод! — прервал он со смехом.

— Вот именно, — подтвердил я, — и поэтому приятно разочарован. Но как вы оказались в Коагуиле?

Мы поехали, и житель, равнин принялся рассказывать. Он был на одном из фортов пограничья, где с ним случайно встретился дон Дионисио, и «ganadero yankiado», прослышав о его мастерстве охотника, пригласил его в качестве такового в свое поместье. Местность вокруг «Las Cruces» изобиловала ягуарами и кугуарами, которые производили опустошительные набеги на молодняк скота, и у Гринлифа был контракт на уничтожение их — короче, он стал tigrero поместья.

Он рассказывал о себе много интересного, поэтому время проходило незаметно, и вскоре мы оказались в хребтах, о которых он упоминал. Он хорошо описал их: посреди равнины неожиданно возник настоящий хаос перепутанных вершин, конических, продолговатых или с широкими основаниями, и тропа вилась между ними, поворачивая на все стороны света. Судя по пластам лавы, я мог определить, что вершины эти вулканического происхождения; в сущности, на многих из них были кратеры потухших вулканов; склоны их поросли редкой растительностью, которая еще больше усиливала впечатление опустошенности.

Теперь я понял, что без проводника не преодолел бы эту пересеченную местность. На твердой сухой почве, покрытой вулканической пемзой и шлаком, ни следа дороги или тропы, и путник, не знакомый с этой местностью, может ездить кругами, пока не заблудится окончательно и не погибнет. Но он или его лошадь погибнут не от голода, а от жажды: в этом лабиринте Плутона нет никакой воды

Примерно час мы пробирались через эту горную пустыню и, наконец, увидели впереди просвет. Гринлиф воскликнул:

— Вот что мы ищем!

Я посмотрел в том направлении, куда он указывал, хотя в указании не было необходимости. Перед нами расстилалась широкая равнина, на запад и восток она уходила миль на двадцать, а на север и юг — еще дальше. У восточного ее горизонта поднималась одинокая вершина, той разновидности, которые мексиканцы называют «mezu», с плоским верхом и почти отвесными склонами. Солнце миновало зенит, и его косые лучи падали на обращенный к нам склон, отражаясь тысячами искр, о которых я уже слышал. Это была Сьерро Энкантадо.

Мы уже собирались двинуться к ней, когда Гринлиф, посмотрев на землю перед ногами своей лошади, удивленно вскрикнул и заметил:

— Следы лошади! И совсем свежие! Хотел бы я знать, кто здесь проезжал!

Я увидел, что он разглядывает полоску наносного песка, на которой отчетливо видны были следы лошадиных копыт.

— Может, это дорога на Сан Джеронимо? — спросил я, припомнив вчерашний разговор.

— Начинается здесь, — ответил мой проводник. — Дорога на Джеронимо идет прямо через равнину, а наша поворачивает налево, на восток, как видите. Тот, кто тут побывал, должно быть, направлялся в городок — pueblita, как называют его скотоводы. Но кто бы это мог быть? Не могу представить себе, чтобы кто-нибудь из «Las Cruces» туда поехал.

— А я могу. Но не из «Las Cruces», а из соседнего поместья. Дон Гиберто Наварро. Он сказал вчера вечером, что у него дело в Сан Джеронимо и что он собирается выехать туда рано утром.

— Ну, тогда это, должно быть, он. Однако не похоже на след лошади молодого Наварро. Мы с ним много раз охотились вместе, и я знаю его лошадь. Великолепное животное! Нет в его копытах ни одного гвоздя, который не был бы знаком Гринлифу. Прежде чем отправляться дальше, капитан, мы должны убедиться, что это его следы.

Говоря это, он спрыгнул с седла и, склонившись к следам, принялся их разглядывать.

Продолжалось это недолго. Почти тут же распрямившись, он воскликнул:

— Нет, это не лошадь Наварро! Другая! С ее копытами я тоже хорошо знаком. Тут проехал дон Мануэль Кироя, мажордом «Las Cruces». Хотел бы я знать, что его сюда привело и что он тут делает. Должно быть, выехал очень рано, раньше нас, капитан.

У меня возникло подозрение, но такое смутное и невероятное, что я не стал его обдумывать, тем более делиться им с проводником. И мы поехали дальше, к Сьерро Энкантадо.

Продолжение следует...

Глава IV. ЗАЧАРОВАННАЯ ГОРА

Как я и ожидал, одинокая вершина оказалась сложенной из слоистых пород, среди которых преобладал гипс, представленный той пластинчатой формой, которая именуется селенитом; именно острые края этого минерала отражали солнечные лучи мириадами бриллиантов. Но золота здесь нет: ни зерен, ни песка, ни самородков; и, возможно, знай я это заранее, так никогда бы и не увидел Сьерро Энкантадо в Коагуиле. Должен сознаться, что надежда открыть veta (жилу) этого драгоценного металла и вызвала у меня желание осмотреть гору.

Склоны со всех сторон круто обрывались к окружающей равнине, и лишь на узких карнизах слоистых скал росли многочисленные разновидности кактусов — замии, цикаса, древовидной юкки — и другие растения, характерные для этой местности. Подняться по склонам пешком или тем более верхом совершенно невозможно; это возможно только по большой расселине, проходящей почти точно в центре склона; расселина возникла в результате водной эрозии: тропические ливни, падая на плоскую вершину, бурными потоками стекают с нее здесь. По этой расселине, сейчас сухой, можно подняться даже на лошади. Гринлиф однажды так и сделал; и хотя я разочаровался в надежде найти золото, мне хотелось внимательней разглядеть эту любопытную геологическую формацию. Больше того, я видел на вершине чащу вечнозеленой растительности — похоже на сосны и можжевельник; и по опыту знал, что там можно собрать богатый урожай для изучения естественной истории.

Мы поехали вверх по усеянной булыжниками расселине. Подъем оказался довольно трудным. Тем не менее мы добрались до вершины, и тут я был вознагражден за предпринятые усилия. Вершина оказалась совершенно ровной площадкой в несколько сотен ярдов в длину и столько, же в ширину, поросшей самыми разнообразными деревьями, но главным образом карликовыми кедрами и веерными пальмами, среди которых росли и древовидные юкки. В ветвях перелетали птицы, которых я раньше не встречал; особенно заинтересовал меня мексиканский дятел, который устраивает гнездо в высоких полых цветочных стеблях американской агавы.

Меня так заинтересовали эти орнитологические наблюдения, что я решил всю ночь провести на вершине.

Благодаря предусмотрительности дона Дионисио, Гринлиф прихватил с собой полную корзину еды; а для лошадей было достаточно травы между деревьями. Они напились из небольшого пруда у нижнего края расселины, а если захотят пить еще, можно срезать толстый ствол огромного мелокактуса, которые растут повсюду, и они утолят жажду.

Побродив с ружьями и набрав много образцов различных птиц — они оказались почти такими же ручными, как домашняя птица, и не подозревали об опасности, — мы выбрали место для ночевки и принялись разжигать костер. Место находилось вблизи края вершины, у склона, выходящего на обширную равнину, которую мы могли видеть во всех направлениях: на север, юг и запад. На западном горизонте виднелась темная горная полоска — сьерра; я знал, что это один из хребтов знаменитой Болсон де Мапими, одинокой закрытой долины, почти не известной современным мексиканцам; они осмеливаются посещать ее только под сильной охраной. Ибо это место обитания отрядов индейцев-bravos; здесь живут индейцы племени липанос, враждующие с мексиканцами, хотя и дружески настроенные по отношению к жителям Техаса.

Мы говорили об этих дикарях, с которыми Гринлиф был знаком. И в это время наше внимание привлек какой-то предмет внизу на равнине. Издалека небрежный взгляд замечал только крошечное красное пятно, выделявшееся на фоне зеленой травы. Но если приглядеться внимательней, можно было различить под этим красным пятном другое, большего размера и черное; это пятно перемещалось и, следовательно, было живым. Когда я достал полевой бинокль, пятно оказалось всадником в красной накидке.

— Дон Гиберто Наварро! — воскликнул я.

Гринлиф, посмотрев в бинокль, подтвердил мое заключение.

— Это он, — сказал проводник, продолжая смотреть в бинокль. — Конечно, не он один носит красную манья; но я узнал бы его лошадь из десяти тысяч. Лучшей лошади не бывает. Это молодой Наварро на пути в Сан Джеронимо — вы ведь сказали, что он туда собирался.

— Странно, что он так поздно, — небрежно заметил я. Солнце уже начало заходить. — Я слышал, как он сказал, что выедет рано, чтобы успеть на праздник в «Las Cruces».

— Не бойтесь, капитан, он вернется вовремя. Не позволит, чтобы красотка Беатрис — она его возлюбленная, знаете, — танцевала с другими парнями, а его бы тут не было. Можете поверить мне на слово, он будет в «Las Cruces» до Рождества.

— Но как это возможно? Праздник завтра, а ему еще далеко до Сан Джеронимо. Еще тридцать миль, не правда ли?

— Правда; но с такой лошадью это ерунда. Она может сделать за день шестьдесят. Я видел, как она проходила и больше. Видите, как скачет?

Я снова поднес к глазам бинокль и направил на далекого всадника, который невооруженному глазу казался вместе с лошадью размером с божью коровку. Когда мы впервые ее увидели, лошадь двигалась медленно, но теперь перешла на полный галоп, очевидно, направляясь к роще высоких деревьев, растущих почти точно в центре равнины.

— Дорога на Джеронимо проходит прямо через этот остров леса, — заметил Гринлиф, указывая на рощу. — Там, в середине, ключ. Поэтому и растут деревья; оттуда вытекает ручей; его можно заметить по зарослям ив и тополей по берегам. Ха! А это что, интересно?

Пока он говорил, всадник въехал в рощу, которая, состоя из вечнозеленой растительности, сразу скрыла его из виду. Однако не это вызвало удивленное восклицание моего спутника: из группы деревьев что-то поднималось — по-видимому, клуб дыма. Почти сразу вслед за этим показался второй дымок, а немного погодя — и третий; все три находились на некотором удалении друг от друга. Я счел бы это выстрелами, но не слышал никаких звуков. Тем не менее я, как и проводник, знал, что на такой высоте — несколько тысяч футов над уровнем моря — в разреженной атмосфере выстрел на таком расстоянии не слышен.

Пока мы рассуждали об этом странном явлении — синеватом дымке, который цеплялся за вершины деревьев — теперь я был уверен, что это дым от выстрелов, — что-то черное показалось из рощи и полетело по травянистой равнине, как ворон по ветру. Посмотрев в бинокль, я увидел, что это не птица, а лошадь, оседланная, с волочащимся поводом; но на спине у нее не было всадника!

Гринлиф, зрение которого было гораздо острее, разглядел это невооруженным глазом:

— Это были выстрелы, капитан, и один из них уложил Наварро. Бедняга! Мне его жаль. Но кто, во имя старого Ника (здесь: дьявола -- прим. MineRead), мог это сделать? Я сказал бы — индейцы, но это на них не похоже. Конечно, некоторые из них пользуются огнестрельным оружием, особенно липанос; должно быть, это они. Кто еще?

У меня были свои подозрения относительно «кто еще»; но, как и раньше, я сохранил их при себе.

По-прежнему в бинокль я стал смотреть на рощу со всех сторон. Она покрывала лишь небольшой участок равнины, всего два или три акра; и никто не смог бы незаметно из нее выйти.

— Что ж, капитан, — продолжал мой проводник, — если там краснокожие, нам нужно позаботиться о своих скальпах. Чем быстрее мы погасим костер, тем лучше. Зря мы его разожгли!

Я вздрогнул, услышав эти слова: они имели смысл; торопливо отложив бинокль, принялся помогать Гринлифу гасить огонь. Воды у нас не было, но, к счастью, прутья еще не занялись, и жителю равнин тяжелыми кожаными сапогами скоро удалось затоптать искры, и даже тоненькой струйки дыма больше не поднималось над нашим костром.

Удовлетворенные сделанным, мы вернулись к краю утеса и снова стали смотреть на лесистый «остров», как назвал его Гринлиф.

Я опять внимательно осмотрел рощу в бинокль, но никакой перемены не увидел: все казалось, как всегда; на просторах равнины больше не видно было черной лошади без всадника. Может, она ускакала назад в рощу? Или скрылась за скалистыми выступами на севере, через которые, подобно нам, прискакала сюда.

— Ха! А это что? — закричал Гринлиф, который невооруженным глазом, казалось, видел лучше, чем я в бинокль.

— Что?

— Смотрите туда, капитан!

Я посмотрел и успел заметить, как с южной стороны рощи выехал на черной лошади всадник в алой накидке! Он скакал быстрым галопом, как будто его задержали и он торопился наверстать время. Конечно, это был дон Гиберто, направляющийся в Сан Джеронимо.

Мы со смехом снова разожгли костер; Гринлиф посмеивался над собственным страхом перед индейцами; мы оба испытывали облегчение, увидя, что молодой Наварро жив. Теперь объяснились выстрелы и другие обстоятельства, которые показались нам странными. Мой проводник знал, что дон Гиберто достаточно американизирован, чтобы иметь с собой револьвер кольт; въехав в рощу, он вспугнул какое-то животное — может быть, пуму или ягуара — и трижды в него выстрелил. Третьим выстрелом, наверно, убил. Но, спешиваясь, забыл привязать лошадь; она испугалась и поскакала назад; потом передумала и вернулась к хозяину, пока мы гасили свой костер.

Таково было правдоподобное объяснение, данное проводником; мне оставалось только согласиться с ним. Как иначе объяснить это странное происшествие?

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Мы поужинали и легли спать, больше не думая о случившемся. Нам теперь хотелось как можно раньше уехать с Зачарованной горы и вернуться в «Las Cruces» к началу праздника. Дон Дионисио обещал познакомить меня с некоторыми cosumbres de Mexico (мексиканскими обычаями).

Продолжение следует...

Глава V. ГАЛОП РАДИ ЖИЗНИ

С первыми лучами рассвета мы были на ногах, оседлали лошадей к уже собирались садиться верхом, когда Гринлиф, посмотрев на юг, заставил меня еще раз вздрогнуть своим неожиданным восклицанием. Теперь это было не просто «Ха!», а несколько фраз, коряво-комичных и слегка богохульных, тем не менее с серьезным содержанием.

— Господь и ножницы! Смотрите туда! На этот раз индейцы — верно, как выстрел!

На южном краю равнины виднелось облако пыли, а под ним цепочка черных точек; только привычный взгляд проводника смог узнать в них всадников. Посмотрев в бинокль, я понял, что они скачут очень быстро, а к тому же заметил и то, чего не разглядел проводник: перед этим стремительным строем, намного опередив его, скачет одинокий
всадник в алом.

Теперь Гринлиф тоже увидел его и воскликнул:

— Клянусь Господом, дон Гиберто! И его преследует отряд краснокожих!

Так и есть. Я ничего не ответил, но с бешено бьющимся сердцем продолжал следить за погоней.

Когда мы увидели его впервые, всадника отделяли от преследователей по крайней мере полторы лиги, и Гринлиф подбадривающе воскликнул:

— Не бойтесь за него, капитан: ему не угрожает ни малейшей опасности! Лошадь уберется с равнины раньше, чем индейцы доскачут до середины. Вот увидите.

Но я не увидел этого. Напротив, увидел, что преследователи не отстают, а догоняют. Постепенно, но довольно заметно разделяющие их четыре мили превратились в три. Проводник тоже заметил этот все сокращающийся интервал и сказал:

— Очень странно! Ничего не понимаю. Черная лошадь, должно быть, ранена: уж очень тяжело она идет.

Пока он говорил это, преследуемый всадник приблизился к роще — он явно хотел до нее добраться.

Но что это ему даст? Если надеется спрятаться, это не поможет и на пять минут. Толпа преследователей сразу прочешет всю рощу. Тогда зачем он к ней едет?

— Может быть, — предположил Гринлиф, — его лошадь хочет пить, и он думает, что потом она поскачет быстрее. Возможно. Все-таки что-то случилось с лошадью.

Преследуемый добрался до рощи; преследователи — теперь я ясно видел, что это индейцы, — еще находились в трех милях за ним. Скакали они не быстро; очевидно, лошади устали после долгой скачки; и тем не менее расстояние сокращалось. Всадник, добравшись до рощи, исчез в ней.

Долго ли он там пробудет? Мы напряженно ждали, когда он покажется снова. Прошло пять минут — достаточно, чтобы лошади вволю напиться; шесть… семь… по-прежнему ни следа… а черная когорта все ближе и ближе. Неужели он отыскал убежище среди деревьев, собираясь дорого продать свою жизнь? Или в отчаянии решил умереть? А может,
лошадь, напившись, упала замертво?

— Ура! Он выехал! — воскликнул мой спутник, когда по другую сторону рощи показалось красно-черное пятно и заскользило в сторону «Las Cruces». — Теперь посмотрим, стало ли легче лошади после питья, — добавил он.

Мы стояли молча и смотрели.

Мы надеялись, что преследователи задержатся в роще, чтобы обыскать ее. Но нет; они скакали широким фронтом; и не успел всадник в красной накидке отъехать на сто ярдов, как индейцы на флангах его увидели. Поэтому в рощу они вообще не зашли; проскакали мимо. Теперь снова все дело решала скорость лошадей, и черная лошадь, несомненно, скакала резвее. Но я заметил, что скачет она как-то странно, неровно, временами подскакивая, словно от удара хлыстом или шпорами. Однако в бинокль я не видел никаких движений всадника, а повод был не у него в руках, а свисал с шеи лошади. Я дивился всему этому; рассказал спутнику — невооруженным глазом он этого не видел, — и он тоже удивился.

Наше удивление еще не достигло кульминации, хотя дело шло к этому. Индейцы продолжали догонять; наконец дикари, размахивая оружием, устремились вперед. Дюжина индейцев догнала всадника и поскакала рядом с ним. Я ожидал увидеть на траве красную накидку, а под ней мертвое тело.

Но нет! Что они там делают?

— Что это? — спросил Гринлиф, удивленный не меньше меня: индейцы неожиданно остановились и, словно по приказу, попятились! И не стали возобновлять преследование; напротив, собрались группой, несколько секунд возбужденно жестикулировали, потом повернули лошадей и поехали назад, медленно и удрученно, словно в похоронной процессии.

На этот раз они вошли в рощу, видимо, намереваясь напоить лошадей, но вскоре снова выехали и направились туда, откуда появились. Мы следили за ними, пока их фигуры не потерялись на фоне сьерры, которая ограничивает равнину с юга; красная накидка давно исчезла из виду в противоположном направлении.

— Клянусь прыгающим жеребцом! — воскликнул Гринлиф, когда мы сели верхом и направились домой. — За четверть столетия жизни в горах и прериях ничего подобного не видел; а ведь я был в Скалистых горах вплоть до Орегона; никогда не встречал такую загадку! Если бы я не был уверен, что в красной накидке был молодой Наварро, я бы сказал, что это сам дьявол и что он пришел с Зачарованной горы. Потому что она действительна зачарованная, капитан; и чем скорей мы отсюда уберемся, тем безопасней для наших скальпов.

Глава VI. FIESTA DE LA NATIVIDAD

Мы вернулись в «Las Cruces» вскоре после полудня и обнаружили, что фиеста уже в полном разгаре. «Гонка за быком», «петушиный бой», состязание всадников и другие национальные виды спорта проводились на обширной равнине вблизи casa grande; здесь был воздвигнут большой навес, украшенный гирляндами цветов и ветвями вечнозеленых растений. Ибо, хотя наступило Рождество, Коагуила расположена в районе, где растут пальмы, и воздух был теплый, как весной на севере. Собралось очень много народу — короче, все, кто жил в округе в двадцать миль — vaqueros, rancheros и тому подобные, встречались и представители высшего класса — hasiendados. Женщины были представлены смуглыми девушками, одетыми в лучшие платья; среди них встречались настоящие красавицы. Воздух был полон звуками музыки, гитарными аккордами; jarana (шутки, веселье) смешивались с веселыми голосами, песнями и смехом.

При нашем появлении все смолкли. Tigrero, отправившись к приятелям, рассказал, что мы с вершины Сьерро Энкантадо видели индейских bravos. Посреди заполненного людьми лагеря словно взорвалась бомба, крики и вопли могли показаться нелепыми и смешными. Но нет вдоль Рио Гранде района, где бы крик «Los indios!» не вызывал страха и отчаяния. Сами мы удивились, что первыми сообщаем эту новость. А где дон Гиберто? Такой вопрос задал бы я, если бы мне не задал его мелодичный, но дрожащий женский голос:

— О, сеньор капитан! Вы его не видели?

Спрашивала донья Беатрис; она подошла ко мне, когда я слез с седла, и тревожно посмотрел а в лицо.

— Кого не видел, сеньорита? — удивленно спросил я; я понимал, что она имеет в виду Наварро, но думал, что он давно вернулся.


— Дона Гиберто! — ответила она неуверенно и шепотом; на щеках ее появилась краска. — Говорят, вы видели индейцев, а он…

Ее прервало появление всадника, который прискакал галопом и спрашивал дона Антонио Наварро. Отец Гиберто присутствовал на фиесте, а прискакал один из его vaqueros. Вскоре хозяин и слуга принялись оживленно разговаривать. Мы с молодой леди стояли недалеко от них и слышали каждое слово.

— Сеньор дон Антонио, — торопливо сказал слуга, — вернулась домой лошадь вашего сына.

— Ну и что? А с нею мой сын, я думаю.

— Увы, нет, сеньор! Лошадь пришла одна!

— Одна? О чем ты говоришь, hombre (человек)? Как это одна?

— А вот так, сеньор. Седло было на лошади и уздечка тоже, но порванная и тащилась сзади. А дона Гиберто не было. Да спасет нас Господь!

— Да спасет нас Господь! — повторил слова vaquero испуганный отец. — Что с ним могло случиться?

— Боюсь, какое-то несчастье, сеньор. Лошадь ранена. У нее под ухом след от пули, и вся шея в крови и…

Продолжения я не слышал. Дочь дона Дионисио покачнулась и упала бы, если бы я не подхватил ее на руки; и среди криков и жалобных восклицаний женщин я отнес ее в дом.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Мы рассказали дону Дионисио все, что видели, не упустив и следов копыт на песке; мой проводник tigrero сказал, что это следы лошади мажордома, той, на которой он обычно ездил. Мажордом тоже отсутствовал; но дон Дионисио считал, что раньше ночи он не появится. Ночь еще не наступила, и поэтому можно ожидать его возвращения. Дон Дионисио о нем не беспокоился.

Однако наступила ночь, а мажордом не появился — и не было никаких новостей о нем. О доне Гиберто тоже. Старший Наварро в тревоге оставил «Las Cruces» и вернулся домой, но между двумя поместьями постоянно скакали посыльные. Праздник внезапно прервался, с наступлением вечера все разошлись. На этот раз никакого фанданго, никаких танцев в сала гранде «Las Cruces»; Рождество обещало быть печальным и тихим.

Но никто не был печальней прекрасной Беатрис — ах, и вполовину печальней! Она пришла в себя от обморока, и после того, как разошлись гости, бродила повсюду, спрашивая всех встречных, нет ли новостей о доне Гиберто.

Бедная девушка! Мне было жаль ее: я знал, как она его любила, и был почти уверен, что она потеряла его навсегда. Чужой в доме, случайный гость, я в таких обстоятельствах не мог ждать к себе особого внимания. Все шло неладно; чем больше проходило времени, тем все более возбуждался дон Дионисио — он нервничал почти так же, как его дочь. Чтобы не мешать ему, я отправился на azotea; здесь закурил сигару и стоял, глядя на равнину, которая на много миль тянулась во все стороны от дома. На небе светила полная луна, и свет ее серебрил кактусы, пальмы и ветви других неподвижных растений, придавая им причудливый, неземной вид. Продолжая смотреть на них, я услышал за собой негромкие шаги и, повернувшись, увидел донью Беатрис. Весь день и вечер я видел, как она часто поднималась на крышу и тревожно осматривала окружающую равнину. Конечно, я понимал, почему, и предположил, что сейчас она поднялась за этим же. Но, очевидно, у нее на уме было что-то другое; подойдя ко мне и взяв меня за руку, она посмотрела мне в глаза и сказала:

— О, сеньор капитан! Вы солдат — храбрый солдат, как говорит мой отец; и ваш слуга тоже солдат. Вы будете участвовать в поисках дона Гиберто? Наш tigrero, ваш соотечественник, будет сопровождать вас, а также наши vaqueros. Дон Антонио отправляет отряд, но вы, americanos, muy valentes (очень храбрые). Если вы их возглавите… Скажите, что вы согласны, сеньор!

— Да, сеньорита, — без колебаний ответил я. Я с тем большей готовностью дал согласие, что был уверен в печальной судьбе молодого человека и считал его мертвым. К тому же я и сам собирался сделать то, о чем она меня просила.

И вот в тот момент, когда она благодарила меня, я заметил что-то блестящее на равнине; посмотрев в ту сторону, я увидел движение. Глядя пристально, я различил очертания лошади и всадника на ее спине; сверкание, которое привлекло мое внимание, исходило от стальных удил и серебряных украшений конской сбруи. Донья Беатрис тоже увидела всадника; несколько секунд мы стояли молча, разглядывая его. Теперь мы были уверены, что это всадник и что он приближается к дому. Приближался он медленно, шагом; но вот в одном из корралей, примыкающих к дому, заржал мустанг; лошадь незнакомца ответила ему и поскакала прямо к дому. Вскоре всадник был так близко, что мы могли хорошо разглядеть его и его одежду. На плечах у него была манья, которая в лунном свете казалась алой.

— Матерь Божья! — воскликнула девушка рядом со мной. — Это дон Гиберто!

Ни на мгновение не задержалась она на крыше, бегом спустилась по escalera (лестнице). Когда я посмотрел через парапет, она уже стояла у ворот; всадник остановился здесь и оказался лицом к лицу с ней. Послышался странный крик — совсем не похожий на крик радости. Крикнув, донья Беатрис повернулась и, пошатываясь, направилась к дому.

Мне не нужно было спрашивать, в чем причина такого странного поведения. Лошадь, испуганная криком, повернулась, и лицо всадника озарилось светом луны. Я видел его ясно, словно днем. Но это было не лицо дона Гиберто Наварро! Напротив, это был дон Мануэль Кироя — и не живой, а мертвый!

Я, сбежал с крыши и обнаружил, что меня опередили несколько слуг; они поймали лошадь. Все они в страхе смотрели на мертвое тело, застывшее, окоченелое, сидящее вертикально в седле — привязанное, как мы вскоре обнаружили, — похожее больше на призрак, чем на человека!

Мне это зрелище многое объяснило. Многое, но не все. Именно мертвеца преследовали индейцы, и неудивительно, что они позволили ему ускакать. Его невидящий взгляд привел их в ужас.

Это я понял; но многое оставалось непонятным. Алая накидка, покрывавшая плечи мертвеца, несомненно принадлежала дону Гиберто Наварро. Ее узнали слуги. А где же сам дон Гиберто? Он тоже мертв — я в этом не сомневался.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

К счастью, я ошибался, и с большой радостью убедился в своей ошибке. Пока мы снимали мертвого мажордома с лошади — это оказалась его собственная лошадь, — топот множества копыт предупредил нас о приближении группы всадников. По-видимому, это была группа, организованная доном Антонио для поисков сына. Они должны были приехать в «Las Cruces», чтобы захватить нас с собой.

Это действительно оказалась та группа, во главе с самим доном Антонио. Но они не собирались отыскивать сына хозяина — живого или мертвого. В этом не было необходимости. К моему удивлению — приятному! — я увидел, в чем причина: рядом с отцом ехал тот самый дон Гиберто, живой и не собирающийся умирать!

При их появлении дон Дионисио открыто не проявил свою радость, хотя его дочь не могла скрыть своей и выразила ее в самых страстных словах. Наварро и его сын сразу закрылись с хозяином, и разговор их продолжался долго. Посторонним они не дали никакого объяснения случившемуся. Дело слишком серьезное и затрагивает семейную честь.

Но правда все равно стала известна; ибо мне и моему недавнему проводнику Гринлифу нетрудно было разобраться в происшедшем. Мы видели именно след коня дона Мануэля на песке; сам дон Мануэль в ту минуту лежал в засаде в рощице, собираясь убить соперника. Мы видели дона Гиберто на равнине; он несколько запоздал с выездом из дома. Он, ничего не подозревая, въехал в рощу, и пуля, нацеленная ему в грудь, задела голову его лошади; лошадь резко дернулась, сбросила всадника и ускакала назад. Но она не вернулась в рощу, как полагали мы с Гринлифом; потому что с другой стороны выскочила лошадь мажордома, тоже черная, которая была привязана к дереву возле лежавшего в засаде хозяина. И на спине ее мы видели не ее хозяина: он лежал мертвый в кустах на том месте, где надеялся убить Наварро. Преследование со стороны индейцев оказалось понять легче, хотя нужно пояснить, как удалось спастись дону Гиберто. Возвращаясь из Сан Джеронимо, он был замечен индейцами — это было племя липанос, — и они бросились за ним в погоню.

Он понимал, что должен спасать свою жизнь, но вскоре обнаружил, что лошадь не может соперничать в скорости с конями преследователей. Поэтому он пошел на хитрость. Он знал, где в роще лежит мертвое тело; знал, что оно достаточно окоченело для его целей; поэтому он посадил мертвеца в седло, привязал его, набросил ему на плечи свою накидку и пустил лошадь вскачь. К хвосту животного он привязал ветку кактуса; уколы шипов и вызвали своеобразный галоп, который показался мне таким странным. И пока индейцы продолжали гнаться за мертвецом, живой выскользнул из рощи, пробрался вдоль ручья, скрываясь в кустах на его берегах, и вскоре увидел, как возвращаются разочарованные преследователи. Его они не заметили. Они не подозревали, что на равнине находится еще один белый. После того, как они уехали далеко, он выбрался из своего убежища и пешком добрался домой; как сделали и две лошади, причем вторая принесла тело своего мертвого хозяина.

Молодой мексиканец хитро придумал и доказал, как сообщил мне Гринлиф, что он настоящий житель равнин. Вне всякого сомнения, он тем самым спас себе жизнь, а может, и жизнь своей возлюбленной. И они были счастливы, когда двенадцать месяцев спустя соединились браком; я получил приглашение на эту церемонию и имел удовольствие в ней участвовать.

MINEREAD | ДАЙДЖЕСТ ЯНВАРЯ

Ф.М.Достоевский, Мальчик у Христа на Ёлке"
https://t.me/mineread/188

О.Генри, Дары волхвов
https://t.me/mineread/193

О.Генри, Рождественский подарок
https://t.me/mineread/198

А.И.Куприн, Чудесный доктор
https://t.me/mineread/202

Д.И.Хармс, Сон
https://t.me/mineread/209

Д.И.Хармс, Вываливающиеся старухи
https://t.me/mineread/211

Д.И.Хармс, Отец и дочь
https://t.me/mineread/212

Д.И.Хармс, Сонет
https://t.me/mineread/213

Д.И.Хармс, Исторический эпизод
https://t.me/mineread/214

Д.И.Хармс, Федя Давидович
https://t.me/mineread/215

Д.И.Хармс, Кузнецов
https://t.me/mineread/216

Д.И.Хармс, Весёлые ребята
https://t.me/mineread/217

Эдгар Аллан По, Рукопись, найденная в бутылке
https://t.me/mineread/222

Эдгар Аллан По, Маска красной смерти
https://t.me/mineread/236

Эдгар Аллан По, Тень
https://t.me/mineread/241

Томас Майн Рид, Призрак у ворот
https://t.me/mineread/243

MINEREAD | ПУТЕВОДИТЕЛЬ

Авторы на МайнРиде:

Афанасий Афансьевич Фет
https://t.me/mineread/54

Александр Степанович Грин
https://t.me/mineread/60

Всеволод Михайлович Гаршин
https://t.me/mineread/63

Джером Клапка Джером
https://t.me/mineread/69

Александр Сергеевич Пушкин
https://t.me/mineread/100

Антон Павлович Чехов
https://t.me/mineread/145

Марк Твен
https://t.me/mineread/166

Ганс Христиан Андерсен
https://t.me/mineread/183

Фёдор Михайлович Достоевский
https://t.me/mineread/188

О. Генри
https://t.me/mineread/193

Александр Иванович Куприн
https://t.me/mineread/202

Даниил Иванович Хармс
https://t.me/mineread/209

Эдгар Алан По
https://t.me/mineread/222

Томас Майн Рид
https://t.me/mineread/243

Рэй Бредбери – классик научной фантастики. Тем удивительней он раскрывается в рассказах, где фантастика если и используется, то только для затравки, в качестве фона – а сюжеты при этом совершенно живые, человеческие, не про страшных пришельцев с Альфы Центавры, а про нас самих. Пять его рассказов – в первую неделю февраля.

ЧЕЛОВЕК В ВОЗДУХЕ

В год 400-й от рождества Христова сидел на троне за Великой Китайской стеной император Юань. Его страна зеленела после дождей и мирно готовилась принести урожай, а люди в этой стране хоть и не были самыми счастливыми, но не были и самыми несчастными.

Рано утром, в первый день первой недели второго месяца после Нового года, император Юань пил чай в беседке и веером нагонял на себя теплый ветерок, когда к нему по красным и синим плиткам, выстилавшим дорожку, прибежал слуга, крича:

- Государь, о государь, чудо!

- Да, - ответил император, - воздух сегодня поистине восхитителен.

- Нет, нет, чудо! - повторил слуга, кланяясь.

- И чай приятен моим устам, и это поистине чудо.

- Нет, не то, государь!

- Ты хочешь сказать, взошло солнце и настает новый день. И море лазурно. Это прекраснейшее из всех чудес.

- Государь, какой-то человек летает!

- Как! - Император перестал обмахиваться.

- Я видел человека в воздухе, и у него крылья, и он летает. Я услышал голос, зовущий с неба, и увидел дракона, подымающегося ввысь, и в пасти у него был человек. Дракон из бумаги и бамбука, дракон цвета солнца и травы!

- Утро раннее, - произнес император, - и ты только что проснулся.

- Утро раннее, но что я видел - видел. Иди, и ты увидишь тоже.

- Садись тут со мной, - сказал император. - Выпей чаю. Если это правда, то, должно быть, очень странно увидеть, как человек летает. Нужно время, чтобы понять это, как нужно время, чтобы подготовиться к тому, что мы сейчас увидим.

Они пили чай.

- Государь, - сказал вдруг слуга, - только бы он не улетел!

Император задумчиво встал.

- Теперь можешь показать мне, что ты видел.

Они вышли в сад, миновали травянистую лужайку и мостик, миновали рощицу и вышли на невысокий холм.

- Вон там! - указал слуга.

Император взглянул на небо.

А в небе был человек, и он смеялся на такой высоте, что его смех был едва слышен; и этот человек был одет в разноцветную бумагу и тростниковый каркас, образующий крылья, и великолепный желтый хвост, и он парил высоко над землей, как величайшая птица из всех птиц, как новый дракон из древнего драконова царства.

И человек закричал с высоты, в прохладном утреннем воздухе:

- Я летаю, летаю!

Слуга махнул ему рукой:

- Мы тебя видим!

Император Юань не шевельнулся. Он глядел на Великую Китайскую стену, только сейчас начавшую выходить из тумана среди зеленых холмов; на этого чудесного каменного змея, величаво извивающегосясредиполей.На прекрасную стену, с незапамятных времен охраняющую его страну от вражеских вторжений, несчетные годы защищающую мир. Он видел город, прикорнувший у реки, и дороги, и холмы, - они уже начали пробуждаться.

- Скажи, - обратился он к слуге, - видел ли этого летающего человека еще кто-нибудь?

- Нет, государь, - ответил слуга; он улыбался небу и махал ему рукой.

Еще несколько мгновений император созерцал небо, потом сказал:

- Крикни ему, чтобы он спустился ко мне.

Слуга сложил руки у рта и закричал:

- Эй, спускайся, спускайся! Император хочет видеть тебя!

Пока летающий человек спускался в утреннем ветре, император зорко оглядывал окрестности. Увидел крестьянина,прекратившегоработуи глядевшего в небо, и запомнил, где крестьянин стоит.

Зашуршала бумага, захрустел тростник, и летающий человек опустился на землю. Он гордо приблизился к императору и поклонился, хотя с его нарядом ему было неудобно кланяться.

- Что ты сделал? - спросил его император.

- Летал в небесах, государь, - ответил человек.

- Что ты сделал? - повторил император.

- Но я только что сказал, тебе! - воскликнул летавший.

- Ты не сказал вообще ничего. - Император протянул свою тонкую руку, прикоснулся к разноцветной бумаге, к птичьему корпусу машины. От них пахло холодным ветром.

- Разве она не прекрасна, государь?

- Да, слишком даже прекрасна.

- Она единственная в мире! - засмеялся человек. - И я сам ее придумал.

- Единственная в мире?

- Клянусь!

- Кто еще знает о ней?

- Никто. Даже моя жена. Она решила бы, что солнце ударило мне в голову. Думала, что я делаю бумажного дракона. Я встал ночью и ушел к далеким скалам. А когда взошло солнце и повеял утренний ветерок, я набрался храбрости, государь, и спрыгнул со скалы. И полетел! Но моя жена об этом не знает.

- Ее счастье, - произнес император. - Идем.

Они вернулись к дворцу. Солнце сияло уже высоко в небе, и трава пахла свежестью. Император, слуга и летающий человек остановились в обширном саду.

Император хлопнул в ладоши.

- Стража!

Прибежала стража.

- Схватить этого человека!

Стража схватила его.

- Позвать палача, - приказал император.

- Что это значит? - в отчаянии вскричал летавший. - Что я сделал? - Пышное бумажное одеяние зашелестело от его рыданий.

- Вот человек, который построил некую машину, - произнес император, - а теперь спрашивает у нас, что он сделал. Он сам не знает что. Ему важно только делать, а не знать, почему и зачем он делает.

Прибежал палач с острым, сверкающим мечом. Остановился, изготовил мускулистые, обнаженные руки, лицо закрыл холодной белой маской.

- Еще мгновение, - сказал император. Подошел к стоявшему поблизости столику, где была машина, им самим построенная. Снял с шеи золотой ключик, вставил его в крошечный тонкий механизм и завел. Механизм заработал.

Это был сад из золота и драгоценных камней. Когда механизм работал, то на ветвях деревьев пели птицы, в крохотных рощицах бродили звери, а маленькие человечки перебегали с солнца в тень, обмахивались крошечными веерами, слушали пение изумрудных птичек и останавливались у миниатюрных журчащих фонтанов.

- Разве это не прекрасно? - спросил император. - Если ты спросишь меня, что я сделал, я отвечу тебе. Я показал, что птицы поют, что деревья шумят, что люди гуляют по зеленой стране, наслаждаясь тенью, и зеленью, и пением птиц. Это сделал я.

- Но, государь... - Летавший упал на колени, заливаясь слезами. - Я тоже сделал нечто подобное! Я нашел красоту. Взлетел в утреннем ветре. Смотрел вниз, на спящие дома и сады. Ощущал запах моря и со своей высоты даже видел его далеко за горами. И парил как птица. Ах, нельзя рассказать, как прекрасно там, наверху, в небе, - ветер веет вокруг и несет меня то туда, то сюда, как перышко, и утреннее небо пахнет... А какое чувство свободы! Это прекрасно, государь, это так прекрасно!

- Да, - печально ответил император. - Я знаю, что это так. Ибо я и сам чувствовал, как мое сердце парит вместе с тобою в небе, и размышлял: "Каково это? Какое ощущение? Какими видишь с этой высоты далекие озера? А мои дворцы? А слуг? А город вдали, еще не проснувшийся?"

- Пощади меня!

- Но бывает и так, - продолжал император еще печальнее, - что человеку приходится жертвовать чем-нибудь прекрасным, дабы сохранить то прекрасное, которое у него уже есть. Я не боюсь тебя, тебя самого, но боюсь другого человека.

- Кого же?

- Какого-нибудь другого, который, увидев тебя, построит такую же машину из цветной бумаги и бамбука. Но у этого человека может оказаться злое лицо и злое сердце, и он не захочет смотреть на красоту. Такого человека я и боюсь.

- Почему? Почему?

- Кто может сказать, что когда-нибудь такой человек не взлетит к небу в такой машине из бамбука и бумаги и не сбросит огромные каменные глыбы на Великую стену? - спросил император, и никто не смел шевельнуться, ни вымолвить слово.

- Отрубить ему голову! - приказал император.

Палач взмахнул блестящим ножом.

- Сожгите дракона и его создателя и пепел обоих схороните вместе, - сказал император.

Слуги кинулись исполнять приказание.

Император обратился к своему слуге, который первым увидел летающего человека:

- Обо всем этом молчи. Все это было сном, очень грустным и прекрасным сном. Крестьянину, которого мы видели в поле, скажи, что ему будет заплачено, если он сочтет это видением. Но если вы скажете хоть слово, вы оба умрете.

- Ты милосерден, господин.

- Нет, я не милосерден, - возразил император. Он смотрел, как за садовой оградой слуги сжигают прекрасную, пахнущую утренним ветром машину из бумаги и тростника. Видел темный дым, поднимающийся к небу. - Нет, я в отчаянии и очень испуган. - Он смотрел, как слуги роют яму, чтобы схоронить пепел. - Что такое жизнь одного человека в сравнении с жизнью миллионов! Пусть эта мысль будет мне утешением.

Он снял ключик с цепочки на шее и снова завел механизм чудесного сада. Стоял и глядел вдаль, на Великую стену, на миролюбивый город, на зеленые поля, на реки и дороги. Вздохнул. Крохотный механизм зажужжал, и сад ожил. Под деревьями гуляли человечки, на залитых солнцем полянках мелькали зверьки в блестящих шубках, а в ветвях деревьев порхали голубые и золотистые птички и кружились в маленьком небе.

- Ах! - вздохнул император, закрывая глаза. - Ах эти птички, птички...

Рэй Брэдбери, 1953

ЗОЛОТОЙ ЗМЕЙ, СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕТЕР

- В форме свиньи? - воскликнул мандарин.

- В форме свиньи, - подтвердил гонец и покинул его.

- О, что за горестный день несчастного года! - возопил мандарин. - В дни моего детства город Квон-Си за холмом был так мал. А теперь он вырос настолько, что обзавелся стеной!

- Но почему стена в двух милях от нас в одночасье лишает моего родителя покоя и радости? - спросила его дочь.

- Они выстроили свою стену, - ответил мандарин, - в форме свиньи! Понимаешь? Стена нашего города выстроена наподобие апельсина. Их свинья жадно пожрет нас!

- О. - И оба надолго задумались.

Жизнь полна символов и знамений. Духи обитали повсюду. Смерть таилась в капельке слез, и дождь - во взмахе крыла чайки. Поворот веера - вот так - наклон крыши и даже контур городской стены - все имело свое значение. Путники, торговцы и зеваки, музыканты и лицедеи доберутся до двух городов, и знамения заставят их сказать: "Город в облике апельсина? Нет, лучше я войду в город, подобный свинье, набирающей жир на любом корму, и буду процветать его удачей".

Мандарин заплакал.

- Все потеряно! Тяжелые дни наступили для нашего города, ибо явились ужасающие знаки.

- Тогда призови к себе каменщиков и строителей храмов, - посоветовала его дочь. - Я нашепчу тебе из-за шелковой ширмы, что сказать им.

И в отчаянии хлопнул в ладоши старик:

- Хэй, каменщики! Хэй, строители домов и святилищ!

Быстро явились к нему мастера, знакомые с мрамором, гранитом, ониксом и кварцем. Встретил их мандарин, ежась на троне в ожидании шепота из-за шелковой ширмы. И вот прозвучал шепот:

- Я собрал вас...

-Я собрал вас, - повторял мандарин, - ибо наш город выстроен в форме апельсина, а гнусные жители Квон-Си выстроили свою стену в облике жадной свиньи...

Закричали каменотесы и восплакали. Простучала во внешнем дворике тросточка смерти. Отхаркалась, прячась в тенях, нищета.

- А потому, - сказали шепот и мандарин, - мои строители, возьмите кирки и камни и измените форму нашего города!

Вздохнули изумленно зодчие и каменщики. И сам мандарин вздохнул изумленно. А шепот нашептывал, и повторял за ним мандарин:

- И мы отстроим наши стены в форме дубинки, которая отгонит свинью!

Вскочили с колен мастера и закричали от радости. Даже сам мандарин, восхитившись своими словами, захлопал в ладоши, поднявшись с трона.

- Быстрей же! - воскликнул он. - За работу!

А когда ушли люди, веселые и деловитые, мандарин повернулся к шелковой ширме и с любовью воззрился на нее.

- Позволь обнять тебя, дочь моя, - прошептал он.

Но ответа не было, и, шагнув, за ширму, мандарин не нашел там никого.

"Какая скромность, - подумал мандарин. - Она ушла, оставив меня радоваться победе, словно я одержал ее".

Новость расходилась по городу, и жители славили мудрого мандарина. И каждый таскал камень к стенам. Запускали фейерверки, чтобы отогнать демонов нищеты и погибели, пока горожане трудятся вместе. И к концу месяца встала новая стена, в форме могучей булавы, способной отогнать не только свинью, но даже кабана или льва. И мандарин той ночью спал, как счастливый лис.

- Хотел бы я видеть мандарина Квон-Си, когда ему донесут эту весть. Что за шум и суматоха поднимется! Он, должно быть, спрыгнет с утеса от злости, - говорил он. - Налей еще вина, о дочь-думаюшая-как-сын.


Но радость его увяла быстро, как цветок зимой- В тот же вечер в тронный зал ворвался гонец.

- О мандарин! Чума, лавины, саранча, глад и отравленные колодцы!

Задрожал мандарин.

- Горожане Квон-Си, чьи стены построены в форме свиньи, которую прогнали мы, изменив наши стены в подобие дубинки, превратили нашу победу в прах. Они построили стену в виде огромного костра, чтобы сжечь нашу дубинку!

И сжалось сердце мандарина, как сморщивается последнее яблоко на осенних ветвях.

- О боги! Путники станут обходить нас стороной. Торговцы, узрев такие знамения, отвернутся от полыхающей дубинки к пожирающему ее огню!

- Нет, - донесся из-за шелковой ширмы голос, как падение снежинки.

- Нет, - повторил изумленный мандарин.

- Передай каменотесам, - сказал шепот, как касание капли дождя, - чтобы они отстроили стену в облике сверкающего озера.

Повторил эти слова мандарин, и потеплело у него на сердце.

- И воды озера, - сказали шепот и старик, - погасят огонь навеки!

И вновь возрадовались горожане, узнав, что и в этот раз сохранил их от напасти блистательный повелитель мудрости. Побежали они к стенам и отстроили их заново, в новом обличье. Но пели они уже не так громко, ибо устали, и работали не так быстро, ибо в тот месяц, что строили первую стену, поля и лавки оставались заброшены и жители голодали и нищали.

Но последовали дни жуткие и удивительные, и каждый - как новая коробочка со страшным сюрпризом.

- О повелитель! - воскликнул гонец. - В Квон-Си перестроили стену, чтобы она походила на рот и выпила наше озеро!

- Тогда, - ответил повелитель, стоя у шелковой ширмы, - отстроим наши стены в подобие иглы, чтобы зашить этот рот!

- Повелитель! - взвизгнул гонец. - Они строят стену в виде меча, чтобы сломать нашу иглу!

Трепеща, прижался повелитель, к шелковой ширме.

-Тогда переставьте камни, чтобы походила стена на ножны для их меча.

- Смилуйся, повелитель! - простонал гонец следующим утром. - Враги работали всю ночь и сложили стену в форме молнии, которая разломает и уничтожит ножны.

Болезни носились по городу, как стая бешеных псов. Жители, долгие месяцы трудившиеся над постройкой стен, сами походили теперь на призраки смерти, и кости их стучали на ветру, как ксилофон. Похоронные процессии потянулись по улицам, хотя была еще середина лета, время сельских трудов и сбора урожая. Мандарин заболел, и кровать его поставили в тронном зале, перед шелковой ширмой. Он лежал, скорбный, отдавая приказы строителям, и шепот из-за ширмы становился все тише и слабее, точно ветер в камышах.

- Квон-Си - это орел? Наши стены должны стать сетью для него. Они построили подобие солнца, чтобы спалить нашу сеть? Мы выстроим луну, чтобы затмить их солнце!

Как проржавевшая машина, город со скрежетом застыл.

И наконец голос из-за экрана прошептал в отчаянии:

- Пошлите за мандарином Квон-Си!

В последние дни лета четверо голодных носильщиков внесли в тронный зал мандарина Квон-Си, исстрадавшегося и измученного. Мандаринов поставили друг против друга. Дыхание их свистело, как зимний ветер.

- Мы должны положить конец этому безумию, - прошептал голос.

Старики кивнули.

-Так не может больше продолжаться, -говорил голос. - Наши подданные заняты только тем, что перестраивают городские стены ежедневно и ежечасно. У них не остается времени на охоту, рыбалку, любовь, почитание предков и потомков их предков.

- Истинно так, - ответили мандарины городов Клетки, Луны, Копья, Огня. Меча и еще многого, многого другого.

- Вынесите нас на солнце, - прикачал шепот.

И стариков вынесли на вершину холма, под ясное солнце. На летнем ветру худенькие ребятишки запускали воздушных змеев всех цветов - цвета солнца, и лягушек, и травы, цвета моря, и зерна, и медяков.

Дочь первого мандарина стояла у его ложа.

- Видишь ли? - спросила она.

- Это лишь воздушные змеи, - ответили старики.

- Но что есть воздушный змей на земле? - спросила она. - Его нет. Что нужно ему, чтобы сделаться прекрасным и возвышенным, чтобы удержаться в полете?

- Ветер, конечно, - был ответ.

- А что нужно ветру и небу, чтобы стать красивыми?

- Воздушный змей - много змеев, чтобы разрушить однотонность неба, полет красочных змеев!

- Пусть же будет так, - сказала дочь мандарина. - Ты, Квон-Си, в последний раз перестроишь свои стены в подобие самого ветра, не больше и не меньше. Мы же выстроим свои в подобие золотого змея. Ветер поднимет змей к удивительным высотам. А тот разрушит монотонность ветра, даст ему цель и значение. Одно ничто без другого. Вместе найдем мы красоту, и братство, и долгую жизнь.

Так возрадовались мандарины при этих словах, что тотчас же поели - впервые за многие дни, - и силы вернулись к ним в тот же миг. Обнялись они и осыпали хвалами друг друга, а пуще всего - дочь мандарина, называя ее мальчиком, мужем, опорой, воином и истинным, единственным сыном. А потом расстались они, не мешкая, и поспешили в свои города, распевая от счастья слабыми голосами.

А потом стали города-соседи Городом Золотого Змея и Городом Серебряного Ветра. И собирали в них урожаи, и вновь открылись лавки, вернулась плоть на костяки, и болезни умчались, как перепуганные шакалы. И каждую ночь жители Города Воздушного Змея слышали, как поддерживает их ласковый и чистый ветер, а жители Города Ветра - как поет, шепчет и озаряет их в полете воздушный змей.

- И да будет так, - сказал мандарин, стоя перед шелковой ширмой.

Рэй Брэдбери, 1953

АКВЕДУК

Каменные арки гигантскими прыжками взмывали над землей. Пока еще он был пуст, и только ветер гулял по сухим водотокам; целый год ушел на то, чтобы соединить земли на севере с землями на юге.

— Уже вот-вот, — говорили матери своим детям, — совсем скоро акведук будет готов. Тогда в тысяче миль к северу откроют шлюзы, и сюда потечет прохладная вода, чтобы мы могли орошать поля и цветники, плескаться в купальнях и подавать к столу полные кувшины.

Дети смотрели, как на голых камнях поднимается акведук. Он вырос до самого неба — на тридцать футов в высоту, и через каждую сотню ярдов щетинился желобами, по которым струйки воды должны были приходить прямо во дворы жителей.

На севере было не одно государство, а два. Вот уже много лет они рубились на мечах и закрывались щитами.

Теперь, в Год Завершения Строительства Акведука, эти две северные страны выпустили друг в друга миллион стрел и подняли миллион щитов, сверкающих множеством солнц. Как рев океана у далеких берегов, прогремел боевой клич.

Акведук приобрел законченный вид к концу года. Устав ждать, обитатели жаркого юга спрашивали: «Когда же придет вода? Неужели из-за войны северян нам суждено страдать от жажды, а наши урожаи так и будут гибнуть от засухи?»

И вот явился запыхавшийся гонец.

— Бои становятся все более жестокими, — сообщил он.— Стороны несут чудовищные потери. Убито более миллиона человек.

— За что?

— Между этими государствами бушует вражда. Больше нам ничего не известно. Вражда не утихает — и все тут.

— Вдоль всего каменного акведука собрались люди. По гулким водотокам сновали глашатаи, размахивая узкими желтыми полотнищами и возвещая:

Доставайте кубки и лохани, готовьте поля и плуги, открывайте купальни, подавайте стаканы для воды!#Где-то за тысячу миль акведук ожил; босые ноги скороходов зашлепали, как по речному руслу. Когда открылись шлюзы, многие миллионы южан замерли на своей раскаленной земле, подняв к желобам кувшины, амфоры и ушаты, но до поры до времени в сосуды лился только свистящий ветер.

— Идет! — Это слово пролетело тысячу миль, передаваясь из уст в уста.

И влага из дальних краев устремилась, как положено, с журчанием и плеском, по каменному руслу. Сперва медленно, потом все быстрее и наконец хлынула потоком на южные земли, иссушенные беспощадным солнцем.

— Уже близко! С минуты на минуту будет здесь. Прислушайтесь! — говорили жители, поднимая вверх сосуды.

Влага прорвалась через шлюзы, оросила землю, по желобам заструилась в каменные купальни, в сосуды, на поля. Напитала перед жатвой тучные колосья. Люди нежились в ваннах. Над полями звенели песни.

— Ой, мама! — Какой-то мальчонка поболтал содержимое своего стакана. — Разве это вода?

— Молчок! — шикнула на него мать.

— Красная какая-то, — не унимался ребенок.— И густая.

— Вот тебе мыло, искупайся, да придержи язык, — сказала она.— Беги-ка в поле, открывай заслонки — пора сажать рис!

— На поле уже был отец с двумя старшими сыновьями: они ликовали.

— Вот бы и дальше так — мы горя знать не будем. Наполним закрома, станем жить в чистоте.

— Не сомневайся, — говорили сыновья.— Президент отправляет на север своего посланника: тот сделает все возможное, чтобы между нашими соседями и впредь не утихали раздоры.

— Если повезет, война затянется лет на пятьдесят!

Их радости не было предела.

А ночью, отходя ко сну, они с восторгом слушали добродушное урчание акведука, умиротворенное и глубокое, как течение реки, — оно катилось по их земле навстречу рассвету.

Рэй Брэдбери, 1979

ЗАВТРА КОНЕЦ СВЕТА

- Что бы ты делала, если б знала, что завтра настанет конец света?

- Что бы я делала? Ты не шутишь?

- Нет.

- Не знаю. Не думала.

Он налил себе кофе. В сторонке на ковре, при ярком зеленоватом свете ламп "молния", обе девочки что-то строили из кубиков. В гостиной по-вечернему уютно пахло только что сваренным кофе.

- Что ж, пора об этом подумать, - сказал он.

- Ты серьезно?

Он кивнул.

- Война?

Он покачал головой.

- Атомная бомба? Или водородная?

- Нет.

- Бактериологическая война?

- Да нет, ничего такого, - сказал он, помешивая ложечкой кофе. - Просто, как бы это сказать, пришло время поставить точку.

- Что-то я не пойму.

- По правде говоря, я и сам не понимаю, просто такое у меня чувство. Минутами я пугаюсь, а в другие минуты мне ничуть не страшно и совсем спокойно на душе. - Он взглянул на девочек, их золотистые волосы блестели в свете лампы. - Я тебе сперва не говорил. Это случилось четыре дня назад.

- Что?

- Мне приснился сон. Что скоро все кончится, и еще так сказал голос. Совсем незнакомый, просто голос, и он сказал, что у нас на Земле всему придет конец. Наутро я про это почти забыл, пошел на службу, а потом вдруг вижу, Стэн Уиллис средь бела дня уставился в окно. Я говорю - о чем замечтался, Стэн? А он отвечает - мне сегодня снился сон, и не успел он договорить, а я уже понял, что за сон. Я и сам мог ему рассказать, но Стэн стал рассказывать первым, а я слушал.

- Тот самый сон?

- Тот самый. Я сказал Стану, что и мне тоже это снилось. Он вроде не удивился. Даже как-то успокоился. А потом мы обошли всю контору, просто так, для интереса. Это получилось само собой. Мы не говорили - пойдем поглядим, как и что. Просто пошли и видим, кто разглядывает свой стол, кто руки, кто в окно смотрит. Кое с кем я поговорил. И Стэн тоже.

- И всем приснился тот же сон?

- Всем до единого. В точности то же самое.

- И ты веришь?

- Верю. Сроду ни в чем не был так уверен.

- И когда же это будет? Когда все кончится?

- Для нас - сегодня ночью, в каком часу не знаю, а потом и в других частях света, когда там настанет ночь - земля-то вертится. За сутки все кончится.

Они посидели немного, не притрагиваясь к кофе. Потом медленно выпили его, глядя друг на друга.

- Чем же мы это заслужили? - сказала она.

- Не в том дело, заслужили или нет, просто ничего не вышло. Я смотрю, ты и спорить не стала. Почему это?

- Наверно, есть причина.

- Та самая, что у всех наших в конторе?

Она медленно кивнула.

- Я не хотела тебе говорить. Это случилось сегодня ночью. И весь день женщины в нашем квартале об этом толковали. Им снился тот самый сон. Я думала, это просто совпадение. - Она взяла со стола вечернюю газету. - Тут ничего не сказано.

- Все и так знают. - Он выпрямился, испытующе посмотрел на жену. - Боишься?

- Нет. Я всегда думала, что будет страшно, а оказывается, не боюсь.

- А нам вечно твердят про чувство самосохранения - что же оно молчит?

- Не знаю. Когда понимаешь, что все правильно, не станешь выходить из себя. А тут все правильно. Если подумать, как мы жили, этим должно было кончиться.

- Разве мы были такие уж плохие?

- Нет, но и не очень-то хорошие. Наверно, в этом вся беда - в нас ничего особенного не было, просто мы оставались сами собой, а ведь очень многие в мире совсем озверели и творили невесть что.

В гостиной смеялись девочки.

- Мне всегда казалось: вот придет такой час, и все с воплями выбегут на улицу.

- А по-моему, нет. Что ж вопить, когда изменить ничего нельзя.

- Знаешь, мне только и жаль расставаться с тобой и с девочками. Я никогда не любил городскую жизнь и свою работу, вообще ничего не любил, только вас троих. И ни о чем я не пожалею, разве что неплохо бы увидеть еще хоть один погожий денек, да выпить глоток холодной воды в жару, да вздремнуть. Странно, как мы можем вот так сидеть и говорить об этом?

- Так ведь все равно ничего не поделаешь.

- Да, верно. Если б можно было, мы бы что-нибудь делали. Я думаю, это первый случай в истории - сегодня каждый в точности знает, что с ним будет завтра.

- А интересно, что все станут делать сейчас, вечером, в ближайшие часы.

- Пойдут в кино, послушают радио, посмотрят телевизор, уложат детишек спать и сами лягут - все, как всегда.

- Пожалуй, этим можно гордиться - что все, как всегда.

Минуту они сидели молча, потом он налил себе еще кофе.

- Как ты думаешь, почему именно сегодня?

- Потому.

- А почему не в другой какой-нибудь день, в прошлом веке, или пятьсот лет назад, или тысячу?

- Может быть, потому, что еще никогда не бывало такого дня - девятнадцатого октября тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, а теперь он настал, вот и все. Такое уж особенное число, потому что в этот год во всем мире все обстоит так, а не иначе, - вот потому и настал конец.

- Сегодня по обе стороны океана готовы к вылету бомбардировщики, и они никогда уже не приземлятся.

- Вот отчасти и поэтому.

- Что ж, - сказал он, вставая. - Чем будем заниматься? Вымоем посуду?

Они перемыли посуду и аккуратней обычного ее убрали. В половине девятого уложили девочек, поцеловали их на ночь, зажгли по ночнику у кроваток и вышли, оставив дверь спальни чуточку приоткрытой.

- Не знаю... - сказал муж, выходя, оглянулся и остановился с трубкой в руке.

- О чем ты?

- Закрыть дверь плотно или оставить щелку, чтоб было светлее...

- А может быть, дети знают?

- Нет, конечно, нет.

Они сидели и читали газеты, и разговаривали, и слушали музыку по радио, а потом просто сидели у камина, глядя на раскаленные уголья, и часы пробили половину одиннадцатого, потом одиннадцать, потом половину двенадцатого. И они думали обо всех людях на свете, о том, кто как проводит этот вечер - каждый по-своему.

- Что ж, - сказал он наконец. И поцеловал жену долгим поцелуем.

- Все-таки нам было хорошо друг с другом.

- Тебе хочется плакать? - спросил он.

- Пожалуй, нет.

Они прошли по всему дому и погасили свет, в спальне разделись, не зажигая огня, в прохладной темноте, и откинули одеяла.

- Как приятно, простыни такие свежие.

- Я устала.

- Мы все устали.

Они легли.

- Одну минуту, - сказала она.

Поднялась и вышла на кухню. Через минуту вернулась.

- Забыла привернуть кран, - сказала она.

Что-то в этом было очень забавное, он невольно засмеялся.

Она тоже посмеялась, - и правда, забавно! Потом они перестали смеяться и лежали рядом в прохладной постели, держась за руки щекой к щеке.

- Спокойной ночи, - сказал он еще через минуту.

- Спокойной ночи.

Рэй Брэдбери, 1951