"Стихи нужно писать так, что если бросить стихотворением в окно, то стекло разобьётся", - учил Даниил Хармс. Сегодня ровно 80 лет как не стало поэта. Но звон стекол от его злых и красивых строк до сих пор разносится по стране.

Хармс был замучен 2 февраля 1942 года в психиатрическом отделении тюремной больницы в «Крестах», куда его поместили за «пораженческие настроения». Правда, в 1960-м году Генпрокуратура СССР признала Хармса невиновным, и он был реабилитирован.

Настроение Хармса в первые дни войны было чрезвычайно мрачным. Писатель был уверен в своей обреченности. «Первая же бомба попадет в наш дом», — уверял он. Надо сказать, что бомба в этот самый дом 11 по улице Маяковского действительно попала. Но Хармса там уже не было.

В это время в ледяной камере тюремной больницы беспомощный литератор ждал очереди на транспортировку в Казань, где “лечили” душевнобольных. Но о нем, как и о других заключенных, во время блокады просто забыли и перестали кормить, чем обрекли на мучительную гибель. Тело поэта нашли спустя несколько дней после смерти одиноко лежащим на полу больничной камеры. Точное место его захоронения неизвестно до сих пор.

От Хармса остались очаровательно странные стихи и немало житейских мудростей. Например, что женщина - это станок любви. Только не произносите такое вслух, чтобы лишний раз не получить по морде. А если наконец оторветесь от своего станка и начнете писать стихи, то не жалейте стекла.

АВКСЕНТИЙ ФИЛОСОПУЛО

Необъяснима была энергия, с которой ответственный работник товарищ Филосопуло посещал многочисленные заседания, совещания, летучие собеседования и прочие виды групповых работ.

Ежедневно не менее десяти раз перебегал Филосопуло с одного заседания на другое с торопливостью стрелка, делающего перебежку под неприятельским огнем.

- Лечу, лечу,- бормотал он, вскакивая на подножку автобуса и рукой посылая знакомому воздушное "пока".

- Лечу! Дела! Заседание! Сверхсрочное! "Побольше бы нам таких! - радостно думал знакомый.- Таких бодрых, смелых и юных душой!"

И действительно, Филосопуло был юн душой, хотя и несколько тучен телом. Живот у него был, как ядро, вроде тех ядер, какими севастопольские комендоры палили по англо-французским ложементам в Крымскую кампанию. Было совершенно непостижимо, как он умудряется всюду поспевать. Он даже ездил на заседания в ближайшие уездные города.

Но как это ни печально, весь его заседательский пыл объяснялся самым прозаическим образом. Авксентий Пантелеевич Филосопуло ходил на заседания, чтобы покушать. Покушать за счет учреждений.

- Что? Началось уже? - спрашивал он курьера, взбегая по лестнице.- А-а! Очень хорошо!

Он протискивался в зал заседания, где уже за темно-зеленой экзаменационной скатертью виднелись бледные от табака лица заседающих.

- Привет! Привет! - говорил он, хватая со стола бутерброд с красной икрой.- Прекрасно! Вполне согласен. Поддерживаю предложение Ивана Семеновича.

Он пережевывал еду, вытаращив глаза и порывисто двигая моржовыми усами.

- Что? - кричал он, разинув пасть, из которой сыпались крошки пирожного.- Что? Мое мнение? Вполне поддерживаю.

Наевшись до одурения и выпив восемь стаканов чая, он сладко дремал. Длительная практика научила его спать так, что храп и присвист казались окружающим словами: "Верно! Хр-р... Поддерживаю! Хх-р. Пр-р-равильно! Кр-р. Иван Семеныча... Хр-р-кх-х-х..."

Неожиданно разбуженный громкими голосами спорящих, Филосопуло раскрывал блестящие черные глаза, выхватывал из жилета карманные часы и испуганно говорил:

- Лечу! Лечу! У меня в пять комиссия по выявлению остатков. Уж вы тут без меня дозаседайте! Привет!

И Авксентий Пантелеевич устремлялся в комиссию по выявлению. Он очень любил эту комиссию, потому что там подавали бутерброды с печеночной колбасой.

Управившись с колбасой и вполне оценив ее печеночные достоинства, Авксентий под прикрытием зонтика перебегал в Утильоснову и с жадностью голодающего принимался за шпроты, которыми благодушные утильосновцы обильно уснащали свои длительные заседания.

Он тонко разбирался в хозяйственных вопросах. На некоторые заседания, где его присутствие было необходимо, он вовсе не ходил. Там давали пустой чай, к тому же без сахара. На другие же, напротив, старался попасть, набивался на приглашение и интриговал. Там, по его сведениям, хорошо кормили. Вечером он делился с женой итогами трудового дня.

- Представь себе, дружок, в директорате большие перемены.

- Председателя сняли? - лениво спрашивала жена.

- Да нет! - досадовал Филосопуло.- Пирожных больше не дают! Сегодня давали бисквиты "Делегатка". Я съел четырнадцать.

- А в этом вашем, в синдикате,- из вежливости интересовалась жена,- все еще пирожки?

- Пирожки! - радостно трубил Авксентий.- Опоздал сегодня. Половину расхватали, черти. Однако штук шесть я успел.

И, удовлетворенный трудовым своим днем, Филосопуло засыпал. И молодецкий храп его по сочетанию звуков походил на скучную служебную фразу: "Выслушав предыдущего оратора, я не могу не отметить..."

Недавно с Авксентием Пантелеевичем стряслось большое несчастье.

Ворвавшись на заседание комиссии по улучшению качества продукции, Филосопуло сел в уголок и сразу же увидел большое аппетитное кольцо так называемой краковской колбасы. Рядом почему-то лежали сплющенная гайка, кривой гвоздь, полуистлевшая катушка ниток и пузырчатое ярко-зеленое ламповое стекло. Но Филосопуло не обратил на это внимания.

- Поддерживаю,- сказал Авксентий, вынимая из кармана перочинный ножик.

Пока говорил докладчик, Филосопуло успел справиться с колбасой.

- И что же мы видим, товарищи! - воскликнул оратор.- По линии колбасы у нас не всегда благополучно. Не все, не все, товарищи, благополучно. Возьмем, к примеру, эту совершенно гнилую колбасу. Колбасу, товарищи... Где-то тут была колбаса...

Все посмотрели на край стола, но вместо колбасного кольца там лежал только жалкий веревочный хвостик.

Прежде чем успели выяснить, куда девалась колбаса, Филосопуло задергался и захрипел.

На этот раз его храп отнюдь не походил на обычное "согласен, поддерживаю", а скорее на "караул! доктора!".

Но спасти Филосопуло не удалось.

Авксентий в тот же день умер в страшных мучениях.

Илья Ильф, Евгений Петров, 1929

ГИБЕЛЬНОЕ ОПРОВЕРЖЕНИЕ

- Кто написал эту порочащую меня заметку? - спросил Арест Павлович.

Он заговорил с теми дерзкими интонациями в голосе, какие присущи у нас только некоторым начальникам и людям свободных профессий (извозчикам, зубоврачам и театральным барышникам).

- Я не могу допустить подрыва моего авторитета. Это возмутительно!

И он махнул рукою в сторону стенгазеты "Под копирку".

Там, под рисунком, изображавшим голого волосатого человека в автомобиле, были помещены стихи:

МОЧАЛКОЙ ПО ЧЕРЕПУ

В двенадцать часов по утрам
Со стула встает наш директор,
И в баню стремится он сам
В казенной машине при этом,
Он любит казенный бензин
И труд сверхурочный шофера,
И жаждет он легкого пару,
Но мы поддадим ему жару.

Стихи были подписаны странным псевдонимом - Антихрист.

- Кто это Антихрист? - добивался Арест Павлович, заглядывая в глаза редактора стенгазеты - человека с толстым плаксивым лицом и жалобной улыбкой.

- Я считаю ваш вопрос не этичным,- ответил редактор, страдальчески кривя апельсиновое лицо.- Вы не имеете права добиваться раскрытия псевдонима. Все наши стенкоры: Антихрист, и Венера, и Винтик, и Форсунка - все они для вас не более как Венера, Форсунка, Винтик и Антихрист. А фамилии тут ни при чем.

Арест Павлович испугался.

- Вы, товарищ Укусихин, не подумайте, что я с целью зажима самокритики. У меня и в мыслях не было. Но заметка товарища Антихриста насквозь лжива. Ведь не возражаю же я против заметки товарища Венеры, который совершенно правильно пишет о плохой постановке работы кружка балалаечников. А вот товарищ Антихрист мне подозрителен, И псевдоним у него какой-то церковный. Смотрите, не есть ли это равнение на узкие места? Не развязывают ли подобные выступления мелкобуржуазную стихию?

- Стихию? - спросил Укусихин.- Нет. Стихию не развязывают.

- Но ведь заметка полна клеветы! - завизжал Арест Павлович.

- А вы напишите опровержение. Если будет деловое опровержение - мы напечатаем.

- И конечно, напишу.

Придя домой, Арест Павлович долго думал над тем, как бы похитрее составить опровержение. Отпираться было очень трудно. Наконец Ареста Павловича осенило.

На другой день он передал в стенгазету опровержение:

МОЙ ОТВЕТ АНТИХРИСТУ

Трудно отвечать на заметки, подписанные псевдонимом. Уже это одно (псевдоним) показывает, что человек не решается честно взглянуть вам в глаза и укрывается под псевдонимом.

Но я не боюсь смотреть в глаза правде-матке. И вот я отвечаю на выпад скрывшегося под псевдонимом гр. Антихриста.

Да будет известно гр. Антихристу и его присным, что я не только не ездил в баню на казенном автомобиле, но и вообще не был в бане с 1923 года. Я ожидал получения квартиры в жил-кооперации, где будет ванна и где я, если захочу, буду мыться без всякого разрешения со стороны скрывшегося под псевдонимом гр. Антихриста.

Это опровержение было помещено в очередном номере стенгазеты "Под копирку". И в этом же номере Арест Павлович с ужасом прочел новое стихотворение Антихриста:

ПЕСНЬ О ВЕЩЕМ АРЕСТЕ

Как ныне сбирается вещий Арест
Отмстить неразумным стенкорам,
Он в бане не моется вот уж шесть лет,
Покрылся он грязью с позором.

В заключение говорилось о том, что поход "вещего Ареста" на стенкоров никак нельзя назвать культурным походом. (Шесть лет не мылся в бане.)

И тут только Арест Павлович понял, в какую бездну увлекла его страсть к опровержениям.

Кто бы ему теперь поверил, что не далее как в прошлую пятницу он ездил в баню на казенном автомобиле.

Илья Ильф, Евгений Петров, 1929

ДОВЕСОК К БУКВЕ «Щ»

Во вкусовом комбинате "Щи да каша" никто так ничего и не узнал о замечательном событии, происшедшем в стенах этого почтенного пищевого учреждения.

Глава "Щей да каши" товарищ Аматорский, оказавшийся виновником происшедшего, засекретил все до последней степени. Не быть ему, Аматорскому, главою учреждения, если какой-нибудь злой контрольный орган пронюхает о совершившемся.

У Аматорского были самые благие намерения. Хотелось ему одним взмахом определить способности своих подчиненных, выделить способных и оттеснить на низшие ступени служебной лестницы глупых и нерадивых.

Но как в массе служащих отыщешь способных? Все сидят, все пишут, все в мышиных толстовках.

Однажды, прогуливаясь в летнем саду "Террариум", товарищ Аматорский остановился у столика, где под табличкой "Разоблачитель чудес и суеверий, графолог И. М. Кошкин-Эриванский" сидел волосатый молодой человек в очках с сиреневыми стеклами и определял способности граждан по почерку.

Помедлив некоторое время, товарищ Аматорский своим нормальным почерком написал на клочке бумаги:

"Тов. Кошк.-Эриванскому. На заключение".

Когда графолог получил эту бумажку, глаза его под сиреневыми стеклами засверкали. Определить характер Аматорского оказалось пустяковым делом.

Через пять минут глава "Щей и каши" читал о себе такие строки:

"Вы, несомненно, заведуете отделом, а вернее всего, являетесь главою большого учреждения. Особенности вашего почерка позволяют заключить, что вы обладаете блестящими организаторскими способностями и ведете ваше учреждение по пути процветания. Вам предстоит огромная будущность".

- Ведь до чего верно написано! - прошептал товарищ Аматорский.- Какое тонкое знание людей! Насквозь проницает, собака. Вот кто мне нужен. Вот кто поможет мне определить способности щи-да-ка-шинцев!

И Аматорский пригласил И. М. Кошкина-Эриванского к себе в учреждение, где задал ему работу. Кошкин должен был определить по почерку служащих, кто к чему способен. Расходы (по полтиннику за характеристику) были отнесены за счет ассигнований на рационализацию.

Три дня и три ночи корпел И. М. Кошкин-Эриванский над почерками ничего не подозревавших служащих. И, совершив этот грандиозный труд, он открыл перед товарищем Аматорским книгу судеб.

Все раскрылось перед начальником ЩДК.

Добрый Кошкин-Эриванский никого не "закопал". Большинство служащих, по определению разоблачителя чудес и суеверий, были людьми хотя и средних способностей, но трудолюбивыми и положительными. Лишь некоторые внушали опасение ("Способности к живописи", "Наклонность к стихам", "Будущность полководцев").

И один лишь самый мелкий служащий - Кипяткевич получил триумфальный отзыв. По мнению Эриванского, это был выдающийся человек.

"Трудно даже представить себе,- писал Кошкин каллиграфическим почерком,- каких вершин может достигнуть данный субъект. Острый, проницательный ум, ум чисто административный характеризует этого

индивидуума. Оригинальный наклон букв свидетельствует о бескорыстии. Довесок к букве "щ" говорит о необыкновенной работоспособности, а завиток, сопровождающий букву "в",- о воле к победе. Нельзя не ждать от этого индивидуума крупных шагов по службе".

Когда Кошкин-Эриванский покидал гостеприимное ЩДК, на лестнице его догнал Кипяткевич и спросил:

- Ну как?

- Такое написал,- ответил Кошкин,- что пальчики оближешь.

Кипяткевич вынул кошелек и честно выдал разоблачителю чудес и суеверий обусловленные пять рублей.

Немедленно вслед за этим Кипяткевича позвали в кабинет самого Аматорского.

Кипяткевич бежал в кабинет весело, справедливо ожидая отличия, повышения и награды.

Из кабинета он вышел, шатаясь. Аматорский почему-то распек его и пообещал уволить, если он не исправится.

Прочтя о гениальном индивидууме с необыкновенным довеском к букве "щ", Аматорский очень обрадовался. Наконец-то он сыскал змею, которая таилась в недрах учреждения и могла когда-нибудь занять его место.

"Теперь,- сказал он самому себе,- и в отпуск можно ехать спокойно. Прищемил гада!"

Илья Ильф, Евгений Петров, 1930

НА ВОЛОСОК ОТ СМЕРТИ

Теперь как-то не принято работать в одиночку. Многие наконец поняли, что ум - хорошо, а два все-таки лучше. Поэтому, когда редакции серьезного трехдекадника "Кустарь-невропатолог" понадобился художественный очерк о психиатрической больнице, то послали туда не одного журналиста, а сразу двух - Присягина и Девочкина. Поочередно поглядывая на беспокойного Присягина и на круглое, глобусное брюхо Девочкина, секретарь "Невро-кустаря" предупреждал:

- Имейте в виду, что это не предприятие какое-нибудь, где вы можете безнаказанно всем надоедать. В больнице имени Титанушкина нужно держаться очень осторожно. Больные, сами понимаете, люди немного нервные, просто сумасшедшие. Среди них много буйных, и раздражаются они очень легко. Не противоречьте им, и все пройдет благополучно.

Сговорившись с секретарем относительно пределов художественности очерка, Девочкин и Присягин немедленно отправились выполнять задание.

На круглой, как тарелка, окраинной площади чета очеркистов справилась у милиционера о дальнейшем пути.

- Прямо,- сказал милиционер,- и налево, в переулок. Там только два больших серых здания.

В одном психиатрическая, а в другом учреждение "Силостан". Там спросите.

- Мне страшно,- признался Присягин, когда друзья подходили к серым воротам.- Вдруг они на нас нападут!

- Не нападут,- рассудительно ответил Девочкин.- Ты только не приставай к ним насчет душевных переживаний. Я уже бывал в сумасшедших домах. Ничего страшного, тем более что теперь режим в таких больницах совсем свободный. Сумасшедшим предоставлено право заниматься любимым делом. Я буду тебе все объяснять.

В это время на каменное крылечко ближайшего серого дома с визгом выкатился очень расстроенный гражданин. Шершавым рукавом пиджака он отирал потное лицо.

- Скажите, пожалуйста,- спросил Девочкин,- это сумасшедший дом?

- Что? - закричал гражданин.- Вот это? Конечно, сумасшедший дом.

И, размахивая портфелем, гражданин умчался, что-то каркая себе под нос.

Друзья, бессмысленно покашливая, вступили на цементные плиты вестибюля. Швейцар в глупой фуражке с золотым околышем степенно говорил какой-то женщине с подносом, по-видимому сиделке:

- Новый-то - буен! Как начал сегодня с девяти утра бушевать, так никакого с ним сладу нет. Одно слово - псих. Патрикеев уже к нему и так и этак - и ничего. Уперся на своем. "Всех, говорит, повыгоняю. Начальник я или не начальник?"

- Чай я ему носила,- грустно сказала сиделка,- не пьет. Все пишет. Каракули свои выводит.

- Наверно, опасный экземпляр,- шепнул Присягину опытный Девочкин.

- Может, вернемся? - трусливо пробормотал Присягин.

Девочкин с презрением посмотрел на коллегу и обратился к швейцару:

- У кого можно получить пропуск для осмотра заведения?

- Какой пропуск? - строго сказал золотой околыш.- У нас вход свободный.

- Как видишь,- разглагольствовал Девочкин, когда друзья поднимались по лестнице,- совершенно новая система лечения. Ничто внешне не напоминает сумасшедший дом. Вход свободный. Врачи не носят халатов. И даже больные без халатов. Халат угнетает больного, вызывает у него депрессию.

В первой же комнате очеркисты увидели пожилого сумасшедшего. Он сидел за большим столом и бешено щелкал на окованных медью счетах. При этом он напевал на какой-то церковный мотив странные слова: "Аванс мы удержим, удержим, удержим".

- Этого лучше не трогать,- сказал осторожный Присягин.- Стукнет счетами по башке, а потом ищи с него.

- Ты трус, Вася,- отвечал Девочкин.- Он совсем не буйный. Иначе ему не дали бы счетов. Просто шизофреник.

Но, увидев, что в этой же комнате урна для окурков прикована цепью к стене, сам побледнел и далеко обошел больного.

- Черт их знает! Может, они лупцуют друг друга урнами.

- Очень свободно. Оттого урна и прикована. Толкаясь в дверях, друзья быстро вывалились из комнаты в длинный коридор. Там сумасшедшие прогуливались парочками, жуя большие бутерброды.

- Это, кажется, тихие,-облегченно сказал Присягин.- Давай послушаем, что они говорят.

- Вряд ли это что-нибудь интересное,- авторитетно молвил Девочкин.- Какое-нибудь расстройство пяточного нерва или ерундовая психостения.

Однако когда до уха Девочкина долетело: "Он из меня все жилы вытянул", то очеркист насторожился и стал внимательно прислушиваться.

- Все жилы,- сказал один больной другому. - Он ко мне придирается. Хочет сжить со свету. А почему - неизвестно. И такая меня охватывает тоска, так хочется подальше из этого сумасшедшего дома. Куда-нибудь на юг, на южный берег...

- Против меня плетутся интриги,- хрипло перебил второй.- Малороссийский хочет меня спихнуть. И каждое утро я слышу, как в коридоре повторяют мою фамилию. Это не зря. Но еще посмотрим, кто кого! Негодяй!

- Обрати внимание,- шепнул Девочкин,- типичный бред преследования.

- Ужас-то какой! - простонал Присягин.- Знаешь, эта обстановка меня гнетет.

- То ли еще будет! - сказал бесстрашный Девочкин.

- Войдем в эту палату номер шестнадцать. Там, кажется, сидит только один сумасшедший, и если он на нас набросится, мы сможем его скрутить.

В большой палате, под плакатом: "Не задавайте лишних вопросов", сидел человек с бумажными глазами и в длинной синей толстовке, из кармана которой высовывались какие-то никелированные погремушки.

- Вам кого? - раздражительно крикнул больной.

- Можно у вас узнать...- начал оробевший Девочкин.

- Молчи,- шепнул Присягин, вцепившись в руку своего друга.- Разве ты не видишь, что ему нельзя задавать лишних вопросов?

- Что же вы молчите? - сказал больной, смягчаясь.- Я вас не укушу.

"Это еще не известно, - подумал Девочкин.- Скорее всего, что именно укусишь".

- Да кто же вам нужен наконец? - завизжал сумасшедший.- Если вам нужен начканц, то это я - Патрикеев. Я - начальник канцелярии. Ну-с, я вас слушаю. Садитесь, я вам рад.

- В-ва-ва-ва! - задребезжал Присягин, оглядываясь на дверь.

- Ради бога, не волнуйтесь,- начал Девочкин.- Да, да, вы - начальник канцелярии, прошу вас, успокойтесь.

Однако больной раздражался все больше и больше. Багровея, он начал:

- Если вы пришли к занятому челове...

- Бежим! - крикнул Присягин.

Но тут из соседней палаты, на дверях которой висела стеклянная табличка: "М. Ф. Именинский", раздался леденящий душу крик.

Раскрылась дверь, и из палаты выбежал новый больной.

- Тысячу раз повторял я вам,- кричал он на больного, называвшегося Патрикеевым,- чтобы машину не давали кому попало. Мне ехать, а машины нет!

- Бежим! - повторил Присягин, увлекая за собой Девочкина.

Их догнал безумный крик:

- Мне на дачу, а машины нет!

Скатившись по лестнице в вестибюль, очеркисты ошалело присели на скамейку.

- Ну и ну! - сказал Присягин, отдуваясь.- Убей меня, во второй раз не пойду в сумасшедший дом. Мы просто были на волосок от смерти.

- Я это знал,- ответил храбрый Девочкин.- Но не хотел говорить тебе об этом, не хотел пугать.

Часы в вестибюле пробили четыре. И сразу же сверху, как стадо бизонов, ринулись больные с портфелями. Сбивая друг друга с ног, они побежали к вешалке.

Девочкин и Присягин в страхе прижались к стене. Когда больные выбежали на улицу, Девочкин перевел дух и сказал:

- На прогулку пошли. Прекрасная постановка дела. Образцовый порядок.

На улице друзья увидели вывеску, на которую они не обратили внимания при входе:

СИЛОСТАН ТРЕСТ СИЛОВЫХ АППАРАТОВ

Ввиду того что время было позднее, а очерк о сумасшедшем доме надо было написать сегодня же, друзья честно описали все, что видели, назвав очерк "В мире душевнобольных".

Очерк этот был напечатан в "Невро-кустаре" и очень понравился.

"Как отрадно,- писал в редакцию видный психиатр Титанушкин,- читать очерк, в котором с такой исчерпывающей полнотой и правильностью описаны нравы и повадки душевнобольных".

Илья Ильф, Евгений Петров, 1930

МНЕ ХОЧЕТСЯ ЕХАТЬ

Человек внезапно просыпается ночью. Душа его томится. За окном качаются уличные лампы, сотрясая землю, проходит грузовик; за стеной сосед во сне вскрикивает: "Сходите? Сходите? А впереди сходят?" -- и опять все тихо, торжественно.
Уже человек лежит, раскрыв очи, уже вспоминается ему, что молодость прошла, что за квартиру давно не плачено, что любимые девушки вышли замуж за других, как вдруг он слышит вольный, очень далекий голос паровоза.
И такой это голос, что у человека начинает биться сердце. А паровозы ревут, переговариваются, ночь наполняется их криками -- и мысли человека переворачиваются.
Не кажется ему уже, что молодость ушла безвозвратно. Вся жизнь впереди. Он готов поехать сейчас же, завернувшись в одно только тканьевое одеяло. Поехать куда попало, в Сухиничи, в Севастополь, во Владивосток, в Рузаевку, на Байкал, на озеро Гохчу, в Жмеринку.
Сидя на кровати, он улыбается. Он полон решимости, он смел и предприимчив, сейчас ему сам черт не брат. Пассажир -- это звучит гордо и необыкновенно!
А посмотреть на него месяца через два, когда он трусливой рысью пересекает Каланчевскую площадь, стремясь к Рязанскому вокзалу. Тот ли это гордый орел, которому сам черт не брат!
Он до тошноты осторожен.
На вокзал пассажир прибегает за два часа до отхода поезда, хотя в мировой практике не было случая, чтобы поезд ушел раньше времени. (Позже -- это бывает.)
К отъезду он начинает готовиться за три дня. Все это время в доме не обедают, потому что посуду пассажир замуровал в камышовую дорожную корзину. Семья ведет бивуачную жизнь наполеоновских солдат. Везде валяются узлы, обрывки газетной бумаги, веревки. Спит пассажир без подушки, которая тоже упрятана в чемодан-гармонию и заперта на замок. Она будет вынута только в вагоне.
На вокзале он ко всем относится с предубеждением. Железнодорожного начальства он боится, а остальной люд подозревает. Он убежден, что кассир дал ему неправильный билет, что носильщик убежит с вещами, что станционные часы врут и что его самого спутают с поездным вором и перед самым отъездом задержат.
Вообще он не верит в железную дорогу и до сих пор к ней не привык.
Железнодорожные строгости пассажир поругивает, но в душе уважает, и, попав в поезд, сам не прочь навести порядок.
Иной раз в вагоне на верхней полке обнаруживается великий паникер.
-- Почему вы поете? -- говорит он, свешивая голову вниз. -- В вагоне петь нельзя. Есть такое правило.
-- Да я не пою. Я напеваю, -- оправдывается пассажир.
-- Напевать тоже нельзя, -- отвечает паникер. -- И вообще, если хотите знать, то к пению приравнивается даже громкий разговор.
Через пять минут снова раздается голос паникера.
-- Если открыть тормоз Вестингауза, то за это двадцать пять рублей штрафа и, кроме того, показательный суд.
-- Но ведь я не собираюсь открывать тормоз! -- пугается девушка, отворачиваясь от змеиного взгляда паникера.
-- Не собираетесь, а все-таки убрали бы локоть подальше. Сорвется пломба, тут вам и конец. Да и весь вагон по головке не погладит, такое правило.
Этот же голос спустя минуту:
-- Нет, нет, гражданин, раму спускать нельзя. С завтрашнего дня вступает в силу осеннее расписание.
-- Но ведь погода замечательная. Двадцать два градуса тепла.
-- Тепло теплом, а расписание своим порядком.
-- Позвольте, но ведь вы сами говорите, что новое расписание только завтра начнет действовать!
-- А мы его сегодня применим. На всякий случай. Закройте, закройте! Не задохнетесь!