"Стихи нужно писать так, что если бросить стихотворением в окно, то стекло разобьётся", - учил Даниил Хармс. Сегодня ровно 80 лет как не стало поэта. Но звон стекол от его злых и красивых строк до сих пор разносится по стране.

Хармс был замучен 2 февраля 1942 года в психиатрическом отделении тюремной больницы в «Крестах», куда его поместили за «пораженческие настроения». Правда, в 1960-м году Генпрокуратура СССР признала Хармса невиновным, и он был реабилитирован.

Настроение Хармса в первые дни войны было чрезвычайно мрачным. Писатель был уверен в своей обреченности. «Первая же бомба попадет в наш дом», — уверял он. Надо сказать, что бомба в этот самый дом 11 по улице Маяковского действительно попала. Но Хармса там уже не было.

В это время в ледяной камере тюремной больницы беспомощный литератор ждал очереди на транспортировку в Казань, где “лечили” душевнобольных. Но о нем, как и о других заключенных, во время блокады просто забыли и перестали кормить, чем обрекли на мучительную гибель. Тело поэта нашли спустя несколько дней после смерти одиноко лежащим на полу больничной камеры. Точное место его захоронения неизвестно до сих пор.

От Хармса остались очаровательно странные стихи и немало житейских мудростей. Например, что женщина - это станок любви. Только не произносите такое вслух, чтобы лишний раз не получить по морде. А если наконец оторветесь от своего станка и начнете писать стихи, то не жалейте стекла.

АВКСЕНТИЙ ФИЛОСОПУЛО

Необъяснима была энергия, с которой ответственный работник товарищ Филосопуло посещал многочисленные заседания, совещания, летучие собеседования и прочие виды групповых работ.

Ежедневно не менее десяти раз перебегал Филосопуло с одного заседания на другое с торопливостью стрелка, делающего перебежку под неприятельским огнем.

- Лечу, лечу,- бормотал он, вскакивая на подножку автобуса и рукой посылая знакомому воздушное "пока".

- Лечу! Дела! Заседание! Сверхсрочное! "Побольше бы нам таких! - радостно думал знакомый.- Таких бодрых, смелых и юных душой!"

И действительно, Филосопуло был юн душой, хотя и несколько тучен телом. Живот у него был, как ядро, вроде тех ядер, какими севастопольские комендоры палили по англо-французским ложементам в Крымскую кампанию. Было совершенно непостижимо, как он умудряется всюду поспевать. Он даже ездил на заседания в ближайшие уездные города.

Но как это ни печально, весь его заседательский пыл объяснялся самым прозаическим образом. Авксентий Пантелеевич Филосопуло ходил на заседания, чтобы покушать. Покушать за счет учреждений.

- Что? Началось уже? - спрашивал он курьера, взбегая по лестнице.- А-а! Очень хорошо!

Он протискивался в зал заседания, где уже за темно-зеленой экзаменационной скатертью виднелись бледные от табака лица заседающих.

- Привет! Привет! - говорил он, хватая со стола бутерброд с красной икрой.- Прекрасно! Вполне согласен. Поддерживаю предложение Ивана Семеновича.

Он пережевывал еду, вытаращив глаза и порывисто двигая моржовыми усами.

- Что? - кричал он, разинув пасть, из которой сыпались крошки пирожного.- Что? Мое мнение? Вполне поддерживаю.

Наевшись до одурения и выпив восемь стаканов чая, он сладко дремал. Длительная практика научила его спать так, что храп и присвист казались окружающим словами: "Верно! Хр-р... Поддерживаю! Хх-р. Пр-р-равильно! Кр-р. Иван Семеныча... Хр-р-кх-х-х..."

Неожиданно разбуженный громкими голосами спорящих, Филосопуло раскрывал блестящие черные глаза, выхватывал из жилета карманные часы и испуганно говорил:

- Лечу! Лечу! У меня в пять комиссия по выявлению остатков. Уж вы тут без меня дозаседайте! Привет!

И Авксентий Пантелеевич устремлялся в комиссию по выявлению. Он очень любил эту комиссию, потому что там подавали бутерброды с печеночной колбасой.

Управившись с колбасой и вполне оценив ее печеночные достоинства, Авксентий под прикрытием зонтика перебегал в Утильоснову и с жадностью голодающего принимался за шпроты, которыми благодушные утильосновцы обильно уснащали свои длительные заседания.

Он тонко разбирался в хозяйственных вопросах. На некоторые заседания, где его присутствие было необходимо, он вовсе не ходил. Там давали пустой чай, к тому же без сахара. На другие же, напротив, старался попасть, набивался на приглашение и интриговал. Там, по его сведениям, хорошо кормили. Вечером он делился с женой итогами трудового дня.

- Представь себе, дружок, в директорате большие перемены.

- Председателя сняли? - лениво спрашивала жена.

- Да нет! - досадовал Филосопуло.- Пирожных больше не дают! Сегодня давали бисквиты "Делегатка". Я съел четырнадцать.

- А в этом вашем, в синдикате,- из вежливости интересовалась жена,- все еще пирожки?

- Пирожки! - радостно трубил Авксентий.- Опоздал сегодня. Половину расхватали, черти. Однако штук шесть я успел.

И, удовлетворенный трудовым своим днем, Филосопуло засыпал. И молодецкий храп его по сочетанию звуков походил на скучную служебную фразу: "Выслушав предыдущего оратора, я не могу не отметить..."

Недавно с Авксентием Пантелеевичем стряслось большое несчастье.

Ворвавшись на заседание комиссии по улучшению качества продукции, Филосопуло сел в уголок и сразу же увидел большое аппетитное кольцо так называемой краковской колбасы. Рядом почему-то лежали сплющенная гайка, кривой гвоздь, полуистлевшая катушка ниток и пузырчатое ярко-зеленое ламповое стекло. Но Филосопуло не обратил на это внимания.

- Поддерживаю,- сказал Авксентий, вынимая из кармана перочинный ножик.

Пока говорил докладчик, Филосопуло успел справиться с колбасой.

- И что же мы видим, товарищи! - воскликнул оратор.- По линии колбасы у нас не всегда благополучно. Не все, не все, товарищи, благополучно. Возьмем, к примеру, эту совершенно гнилую колбасу. Колбасу, товарищи... Где-то тут была колбаса...

Все посмотрели на край стола, но вместо колбасного кольца там лежал только жалкий веревочный хвостик.

Прежде чем успели выяснить, куда девалась колбаса, Филосопуло задергался и захрипел.

На этот раз его храп отнюдь не походил на обычное "согласен, поддерживаю", а скорее на "караул! доктора!".

Но спасти Филосопуло не удалось.

Авксентий в тот же день умер в страшных мучениях.

Илья Ильф, Евгений Петров, 1929

ГИБЕЛЬНОЕ ОПРОВЕРЖЕНИЕ

- Кто написал эту порочащую меня заметку? - спросил Арест Павлович.

Он заговорил с теми дерзкими интонациями в голосе, какие присущи у нас только некоторым начальникам и людям свободных профессий (извозчикам, зубоврачам и театральным барышникам).

- Я не могу допустить подрыва моего авторитета. Это возмутительно!

И он махнул рукою в сторону стенгазеты "Под копирку".

Там, под рисунком, изображавшим голого волосатого человека в автомобиле, были помещены стихи:

МОЧАЛКОЙ ПО ЧЕРЕПУ

В двенадцать часов по утрам
Со стула встает наш директор,
И в баню стремится он сам
В казенной машине при этом,
Он любит казенный бензин
И труд сверхурочный шофера,
И жаждет он легкого пару,
Но мы поддадим ему жару.

Стихи были подписаны странным псевдонимом - Антихрист.

- Кто это Антихрист? - добивался Арест Павлович, заглядывая в глаза редактора стенгазеты - человека с толстым плаксивым лицом и жалобной улыбкой.

- Я считаю ваш вопрос не этичным,- ответил редактор, страдальчески кривя апельсиновое лицо.- Вы не имеете права добиваться раскрытия псевдонима. Все наши стенкоры: Антихрист, и Венера, и Винтик, и Форсунка - все они для вас не более как Венера, Форсунка, Винтик и Антихрист. А фамилии тут ни при чем.

Арест Павлович испугался.

- Вы, товарищ Укусихин, не подумайте, что я с целью зажима самокритики. У меня и в мыслях не было. Но заметка товарища Антихриста насквозь лжива. Ведь не возражаю же я против заметки товарища Венеры, который совершенно правильно пишет о плохой постановке работы кружка балалаечников. А вот товарищ Антихрист мне подозрителен, И псевдоним у него какой-то церковный. Смотрите, не есть ли это равнение на узкие места? Не развязывают ли подобные выступления мелкобуржуазную стихию?

- Стихию? - спросил Укусихин.- Нет. Стихию не развязывают.

- Но ведь заметка полна клеветы! - завизжал Арест Павлович.

- А вы напишите опровержение. Если будет деловое опровержение - мы напечатаем.

- И конечно, напишу.

Придя домой, Арест Павлович долго думал над тем, как бы похитрее составить опровержение. Отпираться было очень трудно. Наконец Ареста Павловича осенило.

На другой день он передал в стенгазету опровержение:

МОЙ ОТВЕТ АНТИХРИСТУ

Трудно отвечать на заметки, подписанные псевдонимом. Уже это одно (псевдоним) показывает, что человек не решается честно взглянуть вам в глаза и укрывается под псевдонимом.

Но я не боюсь смотреть в глаза правде-матке. И вот я отвечаю на выпад скрывшегося под псевдонимом гр. Антихриста.

Да будет известно гр. Антихристу и его присным, что я не только не ездил в баню на казенном автомобиле, но и вообще не был в бане с 1923 года. Я ожидал получения квартиры в жил-кооперации, где будет ванна и где я, если захочу, буду мыться без всякого разрешения со стороны скрывшегося под псевдонимом гр. Антихриста.

Это опровержение было помещено в очередном номере стенгазеты "Под копирку". И в этом же номере Арест Павлович с ужасом прочел новое стихотворение Антихриста:

ПЕСНЬ О ВЕЩЕМ АРЕСТЕ

Как ныне сбирается вещий Арест
Отмстить неразумным стенкорам,
Он в бане не моется вот уж шесть лет,
Покрылся он грязью с позором.

В заключение говорилось о том, что поход "вещего Ареста" на стенкоров никак нельзя назвать культурным походом. (Шесть лет не мылся в бане.)

И тут только Арест Павлович понял, в какую бездну увлекла его страсть к опровержениям.

Кто бы ему теперь поверил, что не далее как в прошлую пятницу он ездил в баню на казенном автомобиле.

Илья Ильф, Евгений Петров, 1929