ХОРХЕ ЛУИС БОРХЕС (1899-1986)

По многочисленным просьбам, решили тормознуть с поэзией и вернуться к прозе. Борхес – с нами весь ноябрь. Великий аргентинский (по происхождению, по значению – мировой) писатель со своими меткими, ёмкими и глубокомысленными рассказами.

Из письма читателя о Борхесе:

Магический реализм, тонкая грусть, все дела ❤️

От себя добавим: ещё и мастер короткого рассказа! Не более 4000 знаков – так и сегодня почти никто не умеет.

ARGUMENTUM ORNITOLOGIUM

Я закрываю глаза и вижу птиц, вижу их меньше секунды. Я никогда не могу сосчитать их.
Определенное ли число птиц вижу я, закрыв глаза? Да, если есть Бог, ибо Он его знает точно. И нет, — если Бога нет. Кто же может определить число, не считая? Пусть так. Я вижу птиц. Скажем меньше десятка. Несомненно больше одной. Если число не определено — то это не девять, не восемь, не семь, не шесть и не пять. А также не два, не три, не четыре. Но я вижу птиц. Числом меньше десятка, точно больше одной. Их сколько-то есть! Ergo, Бог существует.

Хорхе Луис Борхес

БУЭНОС-АЙРЕС

Что такое Буэнос-Айрес?
Это Пласа де Майо, куда усталые и счастливые они вернулись, отвоевав свое.
Это лабиринт огней, когда мы подлетаем к городу, а внутри: это улица, поворот, этот последний дворик, эти спокойные вещи.
Это место, где был казнен один из моих предков.
Это большое дерево на улице Хунин, которое, не зная того, дает нам прохладу и тень.
Это длинная улица хижин, где ломается и навсегда пропадет западный ветер.
Это южный причал, за который держится Космос.
Это дверь под каким-то номером, где я провел десять дней и ночей, неподвижен. Вспоминаю как целую вечность.
Это бронзовый всадник, что бросил на землю тень. Тень ползет по земле, в день совершая круг.
Это тот же памятник под дождем.
Это угол улицы Перу, где Хулио Кесар Дабове говорил, что зачать ребенка, дать ему выйти в жизнь, в страшную жизнь, — преступно.
Это Эльвира де Альвиар за своим бесконечным романом, что начат словами с чистой тетради, а далее — неразборчиво.
Это шпага служившая раньше войнам, а сегодня не столько шпага, сколько воспоминание.
Это день, когда мы покидаем женщину, и день, когда женщина покидает нас.
Это арка на улице Боливара, за которой — Библиотека.
Это и полинялые деньги, и поблекший дагерротип, — собственность времени.
Это вечная пьеса, где умер Пауль Гроссас.
Это последнее зеркало, отразившее лик моего отца.
Это лицо Христа, которое я увидел разбитым, в пыли, на одном из кораблей Сострадания.
Это высокий дом, где я и моя жена переводили Уитмена, чье влияние (дай-то Бог!) даже на этой странице.
Это Лугонес, смотрящий в окно купе, на то, как предметы теряют форму, и думающий о том, что больше не надо их называть словами, ибо это последний путь.
Это безлюдная ночь, запертое кафе в переулке Одиннадцати, где покойный Маседонио Фернандес говорил мне, что смерти нет.
Не хочу продолжать, это слишком мое, личное. Эти вещи слишком самостоятельны, чтобы строить из них город.
Буэнос-Айрес — это другая улица, по которой никто не ходит, это та сердцевина яблока, тот самый последний дворик, который закрыли здания, это мой враг, если есть вообще таковой, я ему (впрочем, как и себе) посвящаю стихи, это старая книжная лавка, которую снова находишь, это то, что исчезло и то, что будет, это там, впереди — неизвестность. Это центр, окраина, пригород, незамеченный и желанный, никогда не мой и не твой.

Хорхе Луис Борхес

Фёдору Михайловичу -- 200! С Днём рождения, великий русский писатель! Простите, что Вас так мало на Майн Риде, Вы писали столь размашисто, что в телеграм-формат это крайне сложно уложить. Но мы Вас помним, любим и благодарим -- за все те тексты, что Вы нам оставили, за знание русского человека — знание той глубины, которой никто не достигал ни до, ни после Вас,— и за безграничную любовь к русскому человеку.

ЖЁЛТАЯ РОЗА

Ни тем вечером, ни наутро не умер прославленный Джамбаттиста Марино, которого многоустая Слава (вспомним этот его излюбленный образ) провозгласила новым Гомером и новым Данте, однако тихий и неприметный случай означил в ту пору конец его жизни. Увенчанный прожитым веком и общим признанием, он гаснул под балдахином на испанской широкой кровати. Можно представить себе рядом с нею затененный балкон, что взирает всегда на закаты, а ниже — мрамор, и лавры, и сад, что множит ступени в зеркальном квадрате бассейна.
Женщина ставила в воду желтую розу. Мужчина медленно двигал губами, слагая обычные рифмы, которые, правду сказать, и ему самому надоели изрядно:
Царственность сада, чудо природы,
Гемма весенняя, око апреля…
И вдруг наступило прозрение. Марино увидел розу такою, какой ее видел, наверно, Адам в райских кущах, и понял: она существует в собственной вечности, а не в строках поэта. Мы в силах дать абрис, дать описание, но не ее отражение. Стройные чванные книги, льющие золото в сумеречном зале, — не зеркало мира (как тешил себя он тщеславно), а нечто такое, что придано миру, и только.
Мысль эта озарила Марино в канун его смерти, быть может, она озарила и Данте и Гомера тоже.

Хорхе Луис Борхес

EVERYTHING AND NOTHING

Сам по себе он был Никто; за лицом (не схожим с другими даже на скверных портретах эпохи) и несчетными, призрачными, бессвязными словами крылся лишь холод, сон, снящийся никому. Сначала ему казалось, будто все другие люди такие же, но замешательство приятеля, с которым он попробовал заговорить о своей пустоте, убедило его в ошибке и раз навсегда заставило уяснить себе, что нельзя отличаться от прочих. Он думал найти исцеление в книгах, для чего — по свидетельству современника — слегка подучился латыни и еще меньше — греческому; поздней он решил, что достигнет цели, исполнив простейший обряд человеческого общежития, и в долгий июньский день принял посвящение в объятиях Анны Хэтуэй.
Двадцати с чем-то лет он прибыл в Лондон. Помимо воли он уже наловчился представлять из себя кого-то, дабы не выдать, что он — Никто; в Лондоне ему встретилось ремесло, для которого он был создан, ремесло актера, выходящего на подмостки изображать другого перед собранием людей, готовых изображать, словно они и впрямь считают его другим. Труд гистриона принес ему ни с чем не сравнимую радость, может быть первую в жизни; но звучал последний стих, убирали со сцены последний труп — и его снова переполнял отвратительный вкус нереальности. Он переставал быть Феррексом или Тамерланом и опять делался никем. От скуки он взялся выдумывать других героев и другие страшные истории. И вот, пока его тело исполняло в кабаках и борделях Лондона то, что положено телу, обитавшая в нем душа была Цезарем, глухим к предостережениям авгуров, Джульеттой, проклинающей жаворонка, и Макбетом, беседующим на пустыре с ведьмами. Никто на свете не бывал столькими людьми, как этот человек, сумевший, подобно египетскому Протею, исчерпать все образы реальности. Порой, в закоулках того или иного сюжета, он оставлял роковое признание, уверенный, что его не обнаружат; так, Ричард проговаривается, что он актер, играющий множество ролей, Яго роняет странные слова «я — это не я». Глубинное тождество жизни, сна и представления вдохновило его на тирады, позднее ставшие знаменитыми.
Двадцать лет он провел, управляя своими сновидениями, но однажды утром почувствовал отвращение и ужас быть всеми этими королями, погибающими от мечей, и несчастными влюбленными, которые встречаются, расстаются и умирают с благозвучными репликами. В тот же день он продал театр, а через неделю был в родном городке, где снова нашел реку и деревья своего детства и уже не сравнивал их с теми, другими, в украшеньях мифологических намеков и латинских имен, которые славила его муза. Но здесь тоже требовалось кем-то быть, и он стал Удалившимся От Дел Предпринимателем, имеющим некоторое состояние и занятым теперь лишь ссудами, тяжбами и скромными процентами с оборота. В этом амплуа он продиктовал известное нам сухое завещание, из которого обдуманно вытравлены всякие следы пафоса и литературности. Лондонские друзья изредка навещали его уединение, и перед ними он играл прежнюю роль поэта.
История добавляет, что накануне или после смерти он предстал перед Господом и обратился к нему со словами:
— Я, бывший всуе столькими людьми, хочу стать одним — Собой.
И глаc Творца ответил ему из бури: — Я тоже не я: я выдумал этот мир, как ты свои созданья, Шекспир мой, и один из признаков моего сна — ты, подобный мне, который суть Все и Ничего.

Хорхе Луис Борхес

ЛЕГЕНДА

После смерти Авель увидел Каина. Они шли по пустыне
высокие, и видно их было издалека. Они сели на землю, развели
костер и согрели себе еду. Молчали, как всякий уставший после
долгого трудного дня.
На небе зажглась одна, еще никем не названная звезда. Каин
сказал брату:
— Прости.
— Я не помню уже. Мы вместе опять. Кто кого убивал, брат?
— Вот теперь ты простил меня, Авель. Забыть — это значит
простить. И я постараюсь не помнить.
— Да, мой брат. Лишь пока вспоминаешь — виновен.

Хорхе Луис Борхес

ГАУЧО

Кто-то сказал им, что их предки пришли по морю; кто им сказал что такое море.
Метисы белых кровей. Их врагами были метисы красной крови.
Миллионы людей не слышали слова «гаучо», или знали его как ругательство.
Им было знакомо движение звезд, повадки птиц и законы ветров, они помнили форму туч и знали луну в лицо.
Они пели тихо и медленно, до зари у них не было голоса вовсе.
В отличие от крестьян им была не чужда ирония.
Нищие и забитые, — как они были гостеприимны!
Когда-то их сбил с пути хмель сумасшедших суббот.
Они убивали и умирали спокойно.
Они не были набожны (что им глупые суеверия!), жизнь приучила их уважать только силу и волю.
Приписываемый им диалект, их грубый, вульгарный стих — это дело людей из города.
Они не искали себе приключений, это кони несли их вдаль.
Далеко-далеко, к войне.
У них нет одного вождя. Они были людьми Рамиреса, Лопеса, Артигаса, Кироги, Бустоса, Педро Кампбеллы, Росаса, Пеналосы, Саравии, Уркезы, и того Рикардо Лопеса Джордана, который убил Уркезу.
Они не за родину умирали, это только пустое слово, они умирали вслед за своим случайным вождем, либо если опасность зазывала их в гости, либо просто так получалось.
Их прах затерялся в разных краях Америки, на полях знаменитых сражений.
Хиларио Аскасуби видел их драки и слышал их песни.
Они прожили жизнь во сне, не зная кем или чем они были.
Когда-нибудь это случится и с нами.

Хорхе Луис Борхес


Гáучо (исп. gáucho, порт. gaúcho — гау́шу, встречается произношение гау́шо) — социальная, в том числе иногда и субэтническая группа в Аргентине, Уругвае и штате Риу-Гранди-ду-Сул в Бразилии, близкая по духу американским ковбоям. (Википедия)

ДЕЛАТЕЛЬ

До сих пор ему не приходилось жить радостями памяти. Впечатления скользили над ним мгновенные, живые.
Киноварь гончара, небесный свод со звездами, которые были также богами, луна, откуда упал лев, гладкость мрамора под кончиками пальцев, вкус кабаньего мяса, которое он любил рвать быстрыми укусами, финикийская речь, черная тень, отброшенная копьем на желтый песок, близость моря или женщин, тяжелое терпкое вино, смягченное медом, могли полностью вобрать пространство его души. Он знал страсть, но также гнев и мужество, и однажды он первым взобрался на вражескую стену. Жадный, любопытный, случайный, не знавший иного закона, кроме закона наслаждения, мгновенно наступавшего равнодушия, он странствовал во многих землях и глядел, с того и другого берега моря, на города людей и их дворцы. На многолюдных рынках или у подножия горы, чья уходившая в облака вершина скрывала сатиров, он слушал запутанные истории, принимая их, как принимал реальность, и не спрашивал правдивы они или лживы.
Постепенно прекрасный мир стал покидать его; туман скрадывал линии ладони, ночь лишилась звезд, земля колебалась под ногами. Все стало далеким и смутным, когда он понял, что слепнет, он закричал; стоическая доблесть еще не была изобретена и Гектор мог бежать без стыда. «Я больше не увижу (чувствовал он) ни мифического ужаса неба, ни этого лица, преображаемого годами». Дни и ночи проходили в отчаянии, но однажды утром он проснулся, поглядел (теперь уже без изумления) на туманные очертания предметов вокруг, и ощутил, как узнают музыку или голос, что все уже случилось, что он ответил страхом, но и радостью, надеждой и любопытством, погружаясь в память, казавшуюся бесконечной, он выхватил в головокружительном спуске забытое воспоминание, сиявшее теперь, словно монета под дождем — потому, быть может, что он никогда не вспоминал об этом, разве что во сне.
Воспоминание было таким. Мальчишка оскорбил его, он прибежал жаловаться к отцу; тот позволил ему говорить, но, будто не слышал или не понимал его, снял со стены бронзовый кинжал, прекрасный и наполненный силой, тайное вожделение мальчика. Теперь он держал его в руках и внезапность обладания стерла обиду, но голос отца говорил ему: «Пусть они узнают, что ты мужчина», и в голосе был приказ. Ночь скрыла тропы; сжимая кинжал, в котором он ощущал магическую силу, он спускался по крутому склону холма, что обрывался у кромки моря, словно Аякс или Персей, населяя соленую тьму ранами и битвами. Теперь он искал вкус этого момента; остальное не имело значения — дуэльное бахвальство, неуклюжая схватка, возвращение с окровавленным клинком. Проросло и иное воспоминание, снова ночь и неизбежность приключений. Женщина, первая, дарованная ему богами, ждала в тени склепа; он пробирался галереями, подобными каменным сетям, переходами, погружавшимися во тьму. Почему приходили эти воспоминания, отчего приходили они без горечи, словно всего лишь предсказывали настоящее?
С мучительным изумлением он понял. В ночи смертных очей, куда он теперь погружался, его ждали любовь и риск, Аякс и Афродита, ибо он уже предвидел (ибо его уже окружил) гул гекзаметров и славы, гомон людей, защищавших храм, что не пощадили Боги, и черных кораблей, искавших по морям желанный остров, гул Одиссей и Илиад, что судьба повелела ему спеть и оставить вечным эхом в чаще памяти человечества. Мы знаем об этом, но не о том, что он чувствовал, погружаясь в последний мрак.

Хорхе Луис Борхес

МОЛИТВА

Я повторяю и повторю, тысячу раз, Господи, на двух языках мне родных, я прочту Тебе «Отче наш», и опять прочитаю, но вновь до конца не пойму.
Этим первым утром в июле 1969 года я прочту, наконец-то другую молитву, свою, а не ту, что мы получаем в наследство. Мне нужна будет сверхоткровенность, странная, не привычная людям. Ну не просить же, чтоб не закрылись мои глаза. Нелепость, они закроются даже у тех, кто видит, у миллионов людей, — несчастных, неумных и злых. Ведь течение времени — цепь из следствий причин и случайностей, — и просить у кого-то пощады — это просить, чтоб изъяли звено из железной цепочки судьбы. Абсурд. Нет звена — развалилась цепочка. никто не вправе этого попросить. Я не поверю, что мне могут проститься грехи. Прощает кто-то другой, но я знаю, что спасать себя — только мне. Избавить меня от лени и нерешительности? Но я тешу себя надеждой, что я сам избавлюсь от них, если нужно. Я смогу проявить смелость, которой нет и в помине, я смогу проявить терпение, которого во мне нет, даже заставить себя выучить что-то такое, о чем знаю мало или только догадываюсь. Еще бы хотелось, чтобы меня вспоминали как друга, чаще чем как поэта, чтобы кто-то другой, повторяя ритм Дунбара, Фроста, человека, смотрящего в полночь на кровоточащее дерево, Крест, вспомнил бы, что впервые услышал его от меня. Остальное меня не волнует, я верю забвение не задержится. Мы не знаем даже на чем держится наша Вселенная, — быть может на наших добрых мыслях и на справедливых делах? — нам никогда не узнать.
Я хочу умереть весь, я хочу умереть вместе с ним — со своим телом.

Хорхе Луис Борхес

MINEREAD | EXCLUSIVE

А вы знали, что ноябрь – это NaNoWriMo? Расшифруем: National Novel Writing Month, «национальный месяц написания романов». Вот здесь про NaNoWriMo можно прочитать подробнее.

Месяц, когда нужно заставить себя сесть и что-то написать – роман, рассказ, стихотворение. Мы всей редакцией Майн Рида взяли и попробовали. Начинали в порядке хохмы, как игру в «Чепуху» в редакционном чате: каждый пишет свою часть, сам поворачивает сюжет, куда считает нужным, а там будь, что будет. Но из этой игры в итоге получился вполне себе цельный рассказ с крепким сюжетом, неожиданной развязкой, да ещё и на злобу дня. В последний день NaNoWriMo, с гордостью и волнением, представляем вашему вниманию.

До конца ноября ещё 8 часов. Успеете начать свой роман? 😉

P.S. В рассказе есть обсценная лексика, 18+.

#mineread_exclusive

НА ПОДВАЛЕ У АМАДЖОНА

Жил-был Коля-молодец! Троих детей отец... И вот однажды...

Он сломал ногу, и не смог уже, как раньше, работать курьером.

И тогда Коля решился на страшное...

Начать решил с анусбличинга.

По акции «приведи друга, сэкономь 15%!»

Деньги опять потекли ручейком, но очень тоненьким. Да и в целом, не очень приятно было нашему герою. Но жизнь есть жизнь! Но долго ли, коротко ли, нога опять срослась. Но неправильно.

Ломать поехали в Куйбышев.

В этот момент наш герой проснулся. «Какой странный сон! И какой глупый!» Николай нащупал в кармане ночной рубашки действующий жетон сотрудника службы доставки Delivery Club, на сердце немного отлегло. 30 минут спустя он уже был в своём любимом маке на Красной Пресне, ожидая бесплатного завтрака для курьеров. Ну и заказов, конечно. И тут появился Амаджон...

Он вошёл, как обычно, боком, втискивая огромный кофр в открытое полудверье.

Зло взглянув на Николая, Амаджон, огромный таджик с шрамом через поллица, с порога начал:

– Какого хуя ты здесь делаешь? Ты же уволен! Да за твои вчерашние проделки тебя посадят вообще! Пошёл отсюда, уёбок!

Сразу же выяснилось, что Коля вчера случайно попробовал насвай, и ему так понравлась эта смесь табака, извести и куриного помёта, что он не успел оглянуться, как сжевал весь огромный кулёк, который Амаджон и его друзья расчитывали сжевать все вместе после работы. Но почему Амаджон пригрозил посадкой? Да, не по-товарищески, но в чём криминал?

Но спросить было не у кого. Амаджон и его улыбчивые дружки в оспинах затащили Николая в подвал и заперли в темноте, всю ночь наш герой провёл в полной тишине. А наутро его разбудил какой-то странный звук — словно бы комариный писк, только более основательный и громкий. «Ушлые таджики, вероятно, решили меня помучать ультразвуком» — только и успел подумать Коля, а потом увидел две красные точки...

Дверь подвала распахнулась, вбежал встревоженный Амаджон с парой своих подручных.

– Давай, собирайся! – приказал главарь.

В это время с улицы раздалось:

– Сдавайтесь, вы окружены! Выходите с поднятыми руками! Оружие на землю! – голос из мегафона звучал гулко и жутко. Николай спрятался за стойкой выдачи заказов и там затаился.

А Амаджон и его банда явно не собирались сдаваться. Распахнув свои курьерские сумки, они принялись доставать оттуда пистолеты, обрезы, гранаты и даже портативные огнемёты Tesla. Ещё минута – и они уже стояли у окон и вели шквальный огонь по окружившей здание бронетехнике. Бронетехнике, впрочем, это не наносило никакого урона. Из БМП по бандитам стали бить из крупнокалиберного пулемёта. «Только б не пожар, тогда мне живым не выйти,» – пронеслось в голове у Николая. На полу он нашёл пару жареных картофелин, вспомнил, что уже больше суток не ел, и начал их сосредоточенно грызть – это немного отвлекло от ужаса происходящего.

Амаджон, стоявший по другую сторону стойки, неожиданно охнул и медленно, как мешок с картошкой, повалился на пол. Из его шеи хлестала кровь. Через секунды мощный таджик умер. Из-за пазухи у него выпала экстремистская литература.

В ход пошли гранаты со слезоточивым газом. Николай, как учили на ОБЖ, смочил в рукомойнике шарф и начал дышать через него. «Чёрт, а живых-то они брать и не планируют,» – пронеслось у него в голове при взгляде на трупы в зале ресторана – убиты были уже 8 из 11 амаджоновских бандитов, трое оставшихся расползлись по углам и вяло из них отстреливались. Нужно что-то делать! – решил Николай, и – начал делать:

– Здесь заложник! В зале заложник! Не убивайте меня! – его отчаянный крик был рассчитан на силовиков. Но подействовал на его мучителей: они принялись ожесточённо стрелять в сторону Николая. Стойка пока спасала, но трещала по швам. Николай решился на отчаянный шаг: вытащил из руки мёртвого Амаджона пистолет и стал стрелять в бандитов.

Ему повезло: первый же выстрел в цель, Рахмон схватился за живот, скрючился над полом, и через несколько мгновений завалился на бок и затих.

– Их осталось двое, только двое! – заорал, что есть мочи, пленник. – Слева от входа, в разных углах! Я за стойкой, где раздача еды! Не стреляйте в меня!

Николай отложил пистолет и поднял пустые руки над стойкой. И вовремя: спецназ пошёл на штурм. По колиной наводке, очень точно ликвидировали боевиков, и повернулись к нему.

– Не стреляйте! – отчаянно взвизгнул Николай.

– На пол! Лежать, сука! Кто ещё есть?

– Никого,– промычал Коля, растянувшийся на холодном кафеле, скрестив пальцы на затылке. – Все убиты. Если только в подвале один остался, нужно проверить.

Силовики не стали рисковать: не входя в подвал, бросили в него гранату. Взрыв и дикий, животный крик прозвучали в помещении ресторана, но вскоре всё смолкло.

– Поднимайте его, везём в отдел, нужно разобраться, что это за птица,– скомандовал один из спецназовцев, бывший тут, очевидно, главным.

— Да это же тот самый чувак—анусбличер! — заулыбался высокий спецназовец с приспущенными. как у репперов штанами, — Точно он!

Николай побледнел.

— Это был сон, дураки! Понимаете, сон!

— Ну что, отправляем его в Куйбышев? — главный спецназовец почему-то задал своим подчинённым этот вопрос. Но сам же на него и ответил:

— Да не! У нас же самих есть кувалда!

— Правильно, командир! — улыбнулся высокий, — Хороший анусблинчер в подразделении это просто чудо!

На этих словах Николай похолодел.

– Мужики! – заорал вдруг Николай. – Что происходит?! Какой Куйбышев, нет такого города! Какое отбеливание жопы, о чём вы? Объясните мне!!!

– Аа-а-а... – протянул главный. – Тебе нужны объяснения. Изволь...

В этот момент стены, пол и потолок ресторана начали распадаться, как блоки в Майнкрафте. Но за ними ничего не было, только яркий белый свет. В этом свете исчезли и спецназовцы, и лежащие на полу трупы, и все предметы – он поглотил всё. Откуда-то (Николаю показалось, что одновременно отовсюду) раздался вдруг мужской голос:

– Николай Павлович, снимите очки.

Николай коснулся лица, и действительно обнаружил на нём – нет, не очки, а нечто, скорее похожее на маску для сна, такие ещё в дальних перелётах используют. Сняв её, он увидел комнату с белыми стенами, с квадратным основанием, с длиной стороны метров в 5-6. И мужчину рядом с собой, под сорок, в сером костюме, очках, интеллигентного на вид, с сосредоточенно-озабоченным выражением лица. Мужчина казался Николаю знакомым, но он не мог вспомнить, где его видел.

– Николай Павлович, здравствуйте. С возвращением.

– Кто вы?

– Меня зовут Константин Эдуардович, мы встречались около месяца назад, когда подписывали контракт.

– Ах, да, точно... Так это всё, что со мной случилось – из-за этого контракта?

– Да. Мы – исследовательская лаборатория Meta, в более привычном названии – Фейсбука. И исследуем глубокое погружение в виртуальную реальность, так называемые сны наяву. Вы наш доброволец, вызвавшийся помочь в исследованиях. Вы провели здесь две недели. Да, разумеется, ваша работа будет оплачена, по нашему контракту вы получаете 200 тысяч рублей.

– Я не могу рассказывать об эксперименте?

– Можете. Более того, чем больше и шире расскажете, тем лучше. Эра ВиАр только начинается, мы заинтересованы, чтобы люди как можно больше узнавали об этой технологии.

– Тогда, для понимания, могу я вас вот о чём спросить? Меня мучит вопрос: как создаётся сюжет? Это прописанный сценарий? Чья больная фантазия над ним поработала?

– Разумеется, никакой команды сценаристов не существует. Это всё – результат анализа вашей социальной активности в сети. Вы читали или лайкали статьи о задержании террористов. Вы когда-то читали про анусбличинг.

– Господи, да я просто хотел узнать значение непонятного слова... – Николай явно смутился.

– Неважно, цифровой след остался, а ваши мотивы алгоритмы распознать пока не умеют. Далее, все люди в сюжете – те, с которыми у вас есть социальные связи.

– Погодите! У Амаджона, к примеру, даже эккаунта в фейсбуке нет! Как он-то попал в сюжет?

– Фейсбук это же не только одноимённая соцсесть, что вы. У него же есть WhatsApp? А Инстаграм? Это же тоже наши сервисы, из которых мы берём данные.

– А Куйбышев почему?

– Потому, что он указан в профиле как город вашего рождения. Вы же из Самары, верно? Но когда вы родились, город ещё назывался Куйбышевым. Как видите, всему находится разумное и довольно простое объяснение. Пойдёмте в мой кабинет, нужно заполнить и подписать последние бумажки, и я вас отпущу.

В кабинете, пока Константин Эдуардович заполнял формы, Николай какое-то время сидел молча, что-то сосредоточенно обдумывая. А затем спросил:

– Константин Эдуардович, скажите: я могу остаться? Мы можем продлить контракт? Вам же интересно, как всё это будет развиваться, мои реакции дальнейшие? Как длительное погружение в ВиАр влияет на человека?

Константин Эдуардович в задумчивости повернулся от монитора.

– Гм... Николай Павлович, это потребует согласования с другими службами, мне нужно понять, какой бюджет у нас на это есть...

– О, это не будет проблемой. Я готов продолжить эксперимент и за вдвое меньший гонорар.

– Что ж... Давайте поступим следующим образом: я обсужу это в компании, и сообщу вам наше решение в ближайшие пару дней.

Николай поблагодарил и вышел. На улице таял первый ноябрьский снег, быстро превращавшийся в грязную кашу. Курьеры с зелёными, жёлтыми и розовыми сумками спешили по городу на велосипедах, электроскутерах и своих двоих, и при взгляде на них Николая охватывала тоска. «Давай, давай, Костя, реши вопрос, будь молодцом. Что угодно, только не этот проклятый кофр, только б не топтать этих улиц больше. Уж лучше у Амаджона на подвале...»

Текст: редакция MineRead. Иллюстрация: нейросеть Сбербанка

ЭРНЕСТ ХЭМИНГУЭЙ (1899–1961)

«Однажды Эрнест Хемингуэй поспорил, что напишет самый короткий рассказ, способный растрогать любого...» – фраза-мем, которую воспроизведёт даже тот, кто не помнит самого рассказа. Впрочем, рассказ многие тоже прочтут наизусть: «Продаются детские ботиночки. Неношеные» (For sale: baby shoes, never worn). Главный прикол в том, что, скорее всего, этого рассказа Хемингуэй никогда не писал, вот тут, если интересно, подробности. Но писал другие, подлиннее. Почитаем их в декабре, а потом – ура! Каникулы!

КОШКА ПОД ДОЖДЕМ

В отеле было только двое американцев. Они не знали никого из тех, с кем встречались на лестнице, поднимаясь в свою комнату. Их комната была на втором этаже, из окон было видно море. Из окон были видны также общественный сад и памятник жертвам войны. В саду были высокие пальмы и зеленые скамейки. В хорошую погоду там всегда сидел какой-нибудь художник с мольбертом. Художникам нравились пальмы и яркие фасады гостиниц с окнами на море и сад. Итальянцы приезжали издалека, чтобы посмотреть на памятник жертвам войны. Он был бронзовый и блестел под дождем. Шел дождь. Капли дождя падали с пальмовых листьев. На посыпанных гравием дорожках стояли лужи. Волны под дождем длинной полосой разбивались о берег, откатывались назад и снова набегали и разбивались под дождем длинной полосой. На площади у памятника не осталось ни одного автомобиля. Напротив, в дверях кафе, стоял официант и глядел на опустевшую площадь.

Американка стояла у окна и смотрела в сад. Под самыми окнами их комнаты, под зеленым столом, с которого капала вода, спряталась кошка. Она старалась сжаться в комок, чтобы на нее не попадали капли.

– Я пойду вниз и принесу киску, – сказала американка.

– Давай я пойду, – отозвался с кровати ее муж.

– Нет, я сама. Бедная киска! Прячется от дождя под столом.

Муж продолжал читать, полулежа на кровати, подложив под голову обе подушки.

– Смотри не промокни, – сказал он.

Американка спустилась по лестнице, и, когда она проходила через вестибюль, хозяин отеля встал и поклонился ей. Его конторка стояла в дальнем углу вестибюля. Хозяин отеля был высокий старик.

– Il piove, – сказала американка. Ей нравился хозяин отеля.

– Si, si, signora, brutto tempo. Сегодня очень плохая погода.

Он стоял у конторки в дальнем углу полутемной комнаты. Он нравился американке. Ей нравилась необычайная серьезность, с которой он выслушивал все жалобы. Ей нравился его почтенный вид. Ей нравилось, как он старался услужить ей. Ей нравилось, как он относился к своему положению хозяина отеля. Ей нравилось его старое массивное лицо и большие руки.

Думая о том, что он ей нравится, она открыла дверь и выглянула наружу. Дождь лил еще сильнее. По пустой площади, направляясь к кафе, шел мужчина в резиновом пальто. Кошка должна быть где-то тут, направо. Может быть, удастся пройти под карнизом. Когда она стояла на пороге, над ней вдруг раскрылся зонтик. За спиной стояла служанка, которая всегда убирала их комнату.

– Чтобы вы не промокли, – улыбаясь, сказала она по-итальянски. Конечно, это хозяин послал ее.

Вместе со служанкой, которая держала над ней зонтик, она пошла по дорожке под окно своей комнаты. Стол был тут, ярко-зеленый, вымытый дождем, но кошки не было. Американка вдруг почувствовала разочарование. Служанка взглянула не нее.

– Ha perduta qualque cosa, signora?

– Здесь была кошка, – сказала молодая американка.

– Кошка?

– Si, il gatto.

– Кошка? – служанка засмеялась. – Кошка под дождем?

– Да, – сказала она, – здесь, под столиком. – И потом: – А мне так хотелось ее, так хотелось киску…

Когда она говорила по-английски, лицо служанки становилось напряженным.

– Пойдемте, синьора, – сказала она, – лучше вернемся. Вы промокнете.

– Ну что же, пойдем, – сказала американка.

Они пошли обратно по усыпанной гравием дорожке и вошли в дом. Служанка остановилась у входа, чтобы закрыть зонтик. Когда американка проходила через вестибюль, padrone поклонился ей из-за своей конторки. Что-то в ней судорожно сжалось в комок. В присутствии padrone она чувствовала себя очень маленькой и в то же время значительной. На минуту она почувствовала себя необычайно значительной. Она поднялась по лестнице. Открыла дверь в комнату. Джордж лежал на кровати и читал.

– Ну, принесла кошку? – спросил он, опуская книгу.

– Ее уже нет.

– Куда же она девалась? – сказал он, на секунду отрываясь от книги.

Она села на край кровати.

– Мне так хотелось ее, – сказала она. – Не знаю почему, но мне так хотелось эту бедную киску. Плохо такой бедной киске под дождем.

Джордж уже снова читал.

Она подошла к туалетному столу, села перед зеркалом и, взяв ручное зеркальце, стала себя разглядывать. Она внимательно рассматривала свой профиль сначала с одной стороны, потом с другой. Потом стала рассматривать затылок и шею.

– Как ты думаешь, не отпустить ли мне волосы? – спросила она, снова глядя на свой профиль.

Джордж поднял глаза и увидел ее затылок с коротко остриженными, как у мальчика, волосами.

– Мне нравится так, как сейчас.

– Мне надоело, – сказала она. – Мне так надоело быть похожей на мальчика.

Джордж переменил позу. С тех пор как она заговорила, он не сводил с нее глаз.

– Ты сегодня очень хорошенькая, – сказал он.

Она положила зеркало на стол, подошла к окну и стала смотреть в сад. Становилось темно.

– Хочу крепко стянуть волосы, и чтобы они были гладкие, и чтобы был большой узел на затылке, и чтобы можно было его потрогать, – сказала она. – Хочу кошку, чтобы она сидела у меня на коленях и мурлыкала, когда я ее глажу.

– Мм, – сказал Джордж с кровати.

– И хочу есть за своим столом, и чтоб были свои ножи и вилки, и хочу, чтоб горели свечи. И хочу, чтоб была весна, и хочу расчесывать волосы перед зеркалом, и хочу кошку, и хочу новое платье…

– Замолчи. Возьми почитай книжку, – сказал Джордж. Он уже снова читал.

Американка смотрела в окно. Уже совсем стемнело, и в пальмах шумел дождь.

– А все-таки я хочу кошку, – сказала она. – Хочу кошку сейчас же. Если уж нельзя длинные волосы и чтобы было весело, так хоть кошку-то можно?

Джордж не слушал. Он читал книгу. Она смотрела в окно, на площадь, где зажигались огни.

В дверь постучали.

– Avanti, – сказал Джордж. Он поднял глаза от книги.

В дверях стояла служанка. Она крепко прижимала к себе большую пятнистую кошку, которая тяжело свешивалась у нее на руках.

– Простите, – сказала она. – Padrone посылает это синьоре.

Эрнест Хемингуэй

БЕЛЫЕ СЛОНЫ

Холмы по ту сторону долины Эбро были длинные и белые. По эту сторону ни деревьев, ни тени, и станция между двумя путями вся на солнце. Только у самого здания была горячая тень, и в открытой двери бара висел занавес из бамбуковых палочек. Американец и его спутница сидели за столиком в тени здания. Было очень жарко. Экспресс из Барселоны должен был прийти через сорок минут. На этой станции он стоял две минуты и шел дальше, в Мадрид.
– Чего бы нам выпить? – спросила девушка. Она сняла шляпу и положила ее на стол.
– Ужасно жарко, – сказал мужчина.
– Давай выпьем пива.
– Dos cervezas. [Две кружки пива (исп.)] – сказал мужчина, раздвинув занавес.
– Больших? – спросила из-за двери женщина.
– Да. Две больших.
Женщина принесла две кружки пива и две войлочных подставки. Она положила их на стол, поставила на них кружки с пивом и взглянула на мужчину и девушку. Девушка смотрела вдаль, на гряду холмов; они белели на солнце, а все вокруг высохло и побурело.
– Словно белые слоны, – сказала она.
– Никогда не видел белых слонов. – Мужчина выпил свое пиво.
– Где уж тебе видеть!
– А почему бы и нет? Мало ли что ты говоришь, это еще ровно ничего не значит.
Девушка взглянула на бамбуковый занавес.
– На нем что-то написано. – сказала она. – Что это значит?
– «Anis del Того». Это такая водка.
– Давай попробуем.
– Послушайте! – позвал он. Женщина вышла из бара.
– С вас четыре реала.
– Дайте нам два стакана Anis del Того.
– С водой?
– Ты как хочешь? С водой?
– Не знаю, – сказала девушка. – А с водой вкусно?
– Недурно.
– Так как же, с водой? – спросила женщина.
– Да. С водой.
– Отдает лакрицей, – сказала девушка и поставила стакан на стол.
– Вот и всё так.
– Да, – сказала девушка. – Всё отдает лакрицей. Особенно то, чего так давно хотелось. Вот и с абсентом так было.
– Перестань.
– Ты сам первый начал, – сказала девушка. – Мне было хорошо. Я не скучала.
– Ну что же, давай попробуем не скучать.
– Я и пробовала. Я сказала, что холмы похожи на белых слонов. Разве это не остроумно?
– Остроумно.
– Мне хотелось попробовать эту водку. Мы ведь только и делаем, что ездим по новым местам и пробуем новые вина.
– Вот именно.
Девушка взглянула на холмы.
– Чудесные холмы, – сказала она. – Пожалуй, они вовсе и не похожи на белых слонов. Просто мне подумалось, что вот так же и те белеют сквозь деревья.
– Не выпить ли нам еще?
– Пожалуй.
Теплый ветер качнул к столу бамбуковый занавес.
– Хорошее пиво, холодное, – сказал мужчина.
– Чудесное, – сказала девушка.
– Это же пустячная операция, Джиг, – сказал мужчина. – Это даже и не операция.
Девушка смотрела вниз, на ножку стола.
– Ты сама увидишь, Джиг, это сущие пустяки. Только сделают укол.
Девушка молчала.
– Я поеду с тобой и все время буду подле тебя. Сделают укол, а потом все уладится само собой.
– Ну, а потом что с нами будет?
– А потом все пойдет хорошо. Все пойдет по-прежнему.
– Почему ты так думаешь?
– Только это одно и мешает нам. Только из-за этого мы и несчастны.
Девушка взглянула на занавес и, протянув руку, захватила две бамбуковые палочки.
– Так ты думаешь, что нам будет хорошо и мы будем счастливы?
– Я уверен. Ты только не бойся. Я многих знаю, кто это делал.
– Я тоже, – сказала девушка. – И потом все они были так счастливы.
– Если ты не хочешь, не надо. Я не настаиваю, если ты не хочешь. Но я знаю, что это сущие пустяки.