Не знаю, как у вас, а в Петербурге последние сутки вот так.
Смелов, Ведерников, Добужинский, Богданов, Любимова, Гагарина, Каплан.
Смелов, Ведерников, Добужинский, Богданов, Любимова, Гагарина, Каплан.
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Вид из окна комнаты, в которой жил и умер Майк Науменко.
Дебют Курехина в качестве кинокомпозитора случился в 1985-м, на ленте Сокурова (в компании "Аквариума"), а вторым его фильмом была короткометражка «Счастливо оставаться», вышедшая в 1987-м. Музыку к этой спортивной драме Курехин записал с помощью киношников - Каспаряна, Тихомирова и Гурьянова, и есть у меня подозрение, что для этой троицы «Счастливо оставаться» стал первым опытом такого рода.
1987 год, Цой на съемках «Иглы» в Алма-Ате; оставшиеся музыканты, чтобы чем-то себя занять, делают проект с «Новыми композиторами» ну и халтурят в кино.
В «Счастливо оставаться» музыки мало, буквально два-три коротких фрагмента: типа тяжелый рок в эпизоде с какими-то гопниками на мотоциклах и душевный медляк в финале.
Каспаряновская гитара все равно узнаваема.
PS. Указанный в титрах курехинский семплер Prophet - тот самый, что киношники использовали и при записи «Группы крови».
1987 год, Цой на съемках «Иглы» в Алма-Ате; оставшиеся музыканты, чтобы чем-то себя занять, делают проект с «Новыми композиторами» ну и халтурят в кино.
В «Счастливо оставаться» музыки мало, буквально два-три коротких фрагмента: типа тяжелый рок в эпизоде с какими-то гопниками на мотоциклах и душевный медляк в финале.
Каспаряновская гитара все равно узнаваема.
PS. Указанный в титрах курехинский семплер Prophet - тот самый, что киношники использовали и при записи «Группы крови».
В ресторане играли танго - это верхний этаж отеля,
и хрустальных рюмок огранка
влагой жизненной запотела.
Растворялись
белые ночи
в «Ркацетели»-«Напареули»,
жизнь была длинней
и короче,
чем поставленное
на ходули
время поздних пятидесятых
в Елисеевском магазине,
где фарцовщиков волосатых
еще не было
и в помине.
Ведь они
появились позже,
когда финны
рванули в Питер,
и бродили
в пекарне дрожжи,
на «Ленфильме»
горел «юпитер».
Авербах и Герман сидели
в просмотровом
вонючем зале,
и стекали по акварели
слезы женские,
и ворчали
старики в комитетах ЖЭКов,
и балтийские пароходы
на доступных
питерских реках
якоря опускали в воды.
«Беломор» мы
тогда курили,
«Жигулевское»
пили пиво,
до рассвета мы говорили,
загорали мы у залива.
И глядели в пустое небо
сквозь кумач
линялого флага,
и не ели чужого хлеба,
не просили чужого блага.
Но когда мосты разводили,
ждали мы у Невы
на Дворцовой
часа, года и века
или возвращались
к пыли дворовой.
Евгений Рейн.
и хрустальных рюмок огранка
влагой жизненной запотела.
Растворялись
белые ночи
в «Ркацетели»-«Напареули»,
жизнь была длинней
и короче,
чем поставленное
на ходули
время поздних пятидесятых
в Елисеевском магазине,
где фарцовщиков волосатых
еще не было
и в помине.
Ведь они
появились позже,
когда финны
рванули в Питер,
и бродили
в пекарне дрожжи,
на «Ленфильме»
горел «юпитер».
Авербах и Герман сидели
в просмотровом
вонючем зале,
и стекали по акварели
слезы женские,
и ворчали
старики в комитетах ЖЭКов,
и балтийские пароходы
на доступных
питерских реках
якоря опускали в воды.
«Беломор» мы
тогда курили,
«Жигулевское»
пили пиво,
до рассвета мы говорили,
загорали мы у залива.
И глядели в пустое небо
сквозь кумач
линялого флага,
и не ели чужого хлеба,
не просили чужого блага.
Но когда мосты разводили,
ждали мы у Невы
на Дворцовой
часа, года и века
или возвращались
к пыли дворовой.
Евгений Рейн.
«Два огромных, розовых, бородатых, мужиковатых атланта, подпирающих дряхлый балкон дома № 11 по нашему Саперному переулку. Они почти близнецы. Но — один стоит почему-то в зашнурованных ботинках, а другой — босой, с голыми пальцами. Как же объяснить всем, что это — смешно, во всяком случае — странно, об этом стоит задуматься, ну хотя бы — посмотреть! Я слышу свой прерывающийся голос, относимый ветром. Помню свои горячечные жесты — и смешки публики — те ли самые, которых я так жаждал, или — холодные, издевательские? Я даже не успеваю понять, что именно было, — и то и другое непосильно для моей незакаленной души. Я страдаю не из-за них — из-за себя: зачем я решился, вылез на позор — что вытащило меня?».
Пассаж из книжки Попова «Горящий рукав», где автор вспоминает свое детство. Воспоминания нуждаются в корректировке - атланты подпирают балкон дома номер 13, а не 11. Все остальное верно: один - босой, другой - в обуви. Почему - вопрос. Но смотрится занятно.
Пассаж из книжки Попова «Горящий рукав», где автор вспоминает свое детство. Воспоминания нуждаются в корректировке - атланты подпирают балкон дома номер 13, а не 11. Все остальное верно: один - босой, другой - в обуви. Почему - вопрос. Но смотрится занятно.
В этот дом заходила Цветаева - к Анне Тупчинской, сестре своего мужа Сергея Эфрона. Вообще, Саперный переулок не зря называют Цветаевским кварталом - здесь полно мест, так или иначе с ней связанных.
А буквально за углом, в Митавском переулке, вел осла герой Сухорукова в балабановских «Счастливых днях». Еще через сто метров - штаб-квартира «Аквариума» в 70-80-х. Об этом - и о местах, связанных со Цветаевой - как-нибудь в другой раз.
А буквально за углом, в Митавском переулке, вел осла герой Сухорукова в балабановских «Счастливых днях». Еще через сто метров - штаб-квартира «Аквариума» в 70-80-х. Об этом - и о местах, связанных со Цветаевой - как-нибудь в другой раз.
На двух – гляди – мостах
– на Троицком, Дворцовом
желтеет в три часа
мой одинокий плащ.
Се – я бреду к тебе,
изжит домашним кровом,
четвёртою я у́тра цыгаркою дымящ.
Ты весел, сняв ярмо
насильственных прогулок,
к тебе спешат друзья,
ты женщиной любим.
А мне ещё в тоски
провинцьяльный закоулок
адептом забредать
уже немолодым.
Евгений Вензель, 1974.
– на Троицком, Дворцовом
желтеет в три часа
мой одинокий плащ.
Се – я бреду к тебе,
изжит домашним кровом,
четвёртою я у́тра цыгаркою дымящ.
Ты весел, сняв ярмо
насильственных прогулок,
к тебе спешат друзья,
ты женщиной любим.
А мне ещё в тоски
провинцьяльный закоулок
адептом забредать
уже немолодым.
Евгений Вензель, 1974.
«Я сидел на крыше Госиздата и наблюдал, все ли в порядке, потому что едва чего не досмотришь,
как чего-нибудь да случится.
Нельзя город оставлять без призора.
А кто за городом смотреть будет, как не я?
Если где беспорядок какой, так сейчас же мы его и прекратим».
«Дневник» Хармса, 22 мая 1929 года.
как чего-нибудь да случится.
Нельзя город оставлять без призора.
А кто за городом смотреть будет, как не я?
Если где беспорядок какой, так сейчас же мы его и прекратим».
«Дневник» Хармса, 22 мая 1929 года.