​Среди склепов, в которые регулярно заносит Тинтина, не последнее место занимает анимация — может, на канале она не представлена как сокровищница в пасти тигриной головы, в которую влез Аладдин, но — случается. Поэтому каналам, которые целиком посвящены мультипликации во всем ее разнообразии, — симпатизирую. И даже #прорекламирую один.

Cartoonas — довольно большой канал, испещренный лаконичными заметками о грядущем, премьерах и сокровищах прошлого: от планов корпораций произвести больше минералов и анонсов до ностальгической подборки мультсериалов из 90-х, которые, как все хорошо знакомое, должны помочь притушить тревогу.

Похожий плейлист я давно держу для пересмотра, так что с большим интересом (откладываю на потом) находки Тани и Адама, как ни забавно, из китайской анимации: например, «Легенда о белой змее» 1958 года, которая покорила Миядзаки, или забавная «Киллер с ножницами», повествующий, собственно, о киллере — с 17 369 строчки в списке профи. Из этого же сундука — корейский мультфильм «Талисман» — о лисе, который мечтает стать чьим-нибудь маскотом.

Зачастую выборка на канале, как кажется стороннему взгляду, скорее добродушная и настроенческая, но случаются заходы и в странное (например, советский сай-фай о памяти «Возвращение»; не перепутайте со Звягинцевым и Альмодоваром), и во взрывающее мозг (тут мы сходимся на любви к «Жуткой правде» от adult swim, у которого уже вышел второй сезон, а я все не могу что-то толковое про него сообразить).

В общем, ценители анимации объединяйтесь — вас точно больше, чем кажется.

​Вон, Вавилон

«В каждой серии есть план, где камера Шабира Кирхнера, сменившего постоянного оператора Шона Боббитта, всматривается в героя или героиню — словно пытаясь понять, что же тот/та чувствует. Тема эпизода уходит на второй план, социальное высказывание становится рамкой кадра, а персонаж и зритель оказываются наедине — или просто слишком близко, чтобы как-то происходящее проигнорировать».

Последний мой сколь угодно осмысленный текст в 2020-м — про «Голос перемен» МакКуина, который гораздо тактильнее и тактичнее, чем получилось описать. Если бы не формат антологии, а длинная дистанция — получилась бы британская «Двойка», в которой улица тоже могла бы заговорить — о том, о сем, о расовой дискриминации и другой несправедливости, о классной музыке и перестуке подошв, о большой внутренней работе и маленьких мимических привычках (вроде все время причмокивать-почти-сплевывать).

#сериалы

​2020. Финал

Soundcloud | Патреон | iTunes | VK | Яндекс | Гугл | Castbox

В качестве прощания с 2020 годом записали самый длинный подкаст в истории подкаста. По схеме «Довод» против «любимок», но каждый говорил о своем.

https://soundcloud.com/monday-karma/fin-2020

Коля Корнацкий — о жанре у Нолана и зря разруганном российском кино (защищает «Союз спасения»!).

Юля Гулян — о музыке в «Доводе» и отечественных жемчужинах, а также о «Внутри Лапенко» и «Гнезде».

Всеволод Коршунов — о линеечке Нолана и Кауфмане, Винтерберге и Хон Сан Су.

Маша Токмашева — о кризисе идей и российских сериалах (а также Кончаловском).

Сережа Сергиенко — о мультфильмах, аниме и видеоиграх.

Алиса Таежная — о «Гунде» и других политических картинах, задевших за живое.

Ну и я в конце тоже говорю что-то о Нолане и любимом.

Бонус: традиционный топ Monday Karma

***
чат подкаста — @mondaykarma

#mondaykarma

И после «прокатного окна» подоспела версия для VOD

​Слова безразличны, как нож: «Она умрет завтра» (2020)
dir. Эми Саймец
#31horror

Почти два месяца не мог собрать мысли в кучу на счет скромного хоррора Саймец (только коротко упоминаю на подкасте), поэтому, пока чувствую импульс, раскидаю на телеграммы.

Лонг стори шорт: Эми (Кейт Лин Шейл) в какой-то момент решает, что она умрет завтра и начинает к этому готовиться, оповестив подругу-ученую Джейн (Джейн Адамс); та настроена скептически, но пейзажи под микроскопом нашептывают что-то тревожное — и она тоже понимает, что умрет завтра; следом Эми и Джейн невольно передают это мрачное знание остальным.

Фильм Саймец, объявленный уже главным пандемическим хоррором года, идеально сочетает кристальность фабулы и простоту формы: люди поочередно прозревают, что они вот-вот умрут — обязательно завтра, — а Саймец и оператор Джей Кейтель за этим наблюдают без лишних выкрутасов, пару раз включая слегка неловкую экзистенциальную цветомузыку.

Мне кажется, что She Dies Tomorrow идеально смотреть в одиночку — иначе его простенькая магия может не сработать (отсмотрено и так, и не так; так — лучше). Потому что Саймец выстраивает со зрителем/зрительницей те же туннельные отношения, что и тревога: внезапное озарение, ощущение выключенности из мира, тлеющее волнение, которое уравнивает минуты и часы (в этом смысле лапидарный фильм Саймец еще и чудовищно длинный).

Естественно, главным memento mori для человека являются другие, потому что, как писал И. Б., смерть приключается только с ними. И этот механизм напоминает об It follows, которому She Dies Tomorrow — хоррор-сестра, как Танатос — Эросу.

Все, в общем, просто, но в интерьере, репликах и судорожных действиях Саймец выхватывает какие-то интересные нюансы. Вот Эми решает, обратиться ей в прах или стать чьей-то кожаной курткой, а потом гладит паркет и говорит «Это раньше было живым»; или вот картина с пятью балеринами, чьи лица закрашены разноцветными кругами, а рама покрылась белыми пятнами забвения; или в разговоре о сожалениях Эми вспоминает, что в 22 сделала аборт — такой пример смерти до жизни.

Если рассматривать эту сцену как ключевую, то фильм Саймец описывает смерть как возможность реальности абортировать тебя прочь (как мы знаем, например, из «Никогда, редко, иногда, всегда», это не быстрый процесс, требующий переждать болезненную ночь). Отсюда и напряженная дискотека перед укреплением в мысли о скором финале: с одной стороны — тревога всегда сгущается к позднему часу; с другой — смерть из тех вещей, которую не заешь, не заговоришь и порой не залечишь (в целом, SDT показывает много примеров борьбы с экзистенциальным тремором). И эти мигающие огонечки — словно гонцы какого-то нового состояния, следующего за жизнью шага, столь же неразличимого, как для эмбриона — наш мир (на всякий случай: это не спич против абортов, а метафора).

В общем, не знаю про значимость для covid era, но для меня — один из самых острых камешков в ботинке этого года.

Спокойной ночи.

Традиционный список 100 единиц увиденного за год — старого и нового, сериалов и фильмов — решил не нумеровать, а разбил на периоды, в каком настроении и каких обстоятельствах было отсмотрено то, что запомнилось и полюбилось.

Для памяти — отличная карта года. Полезно ли? Надеюсь. И с этой надеждой вступаю в 2021-й — посмотрим, куда Тинтина занесет в этот раз. С наступающим!

​Миядзаки — 80 лет, и сказано про него уже столько (в тч и здесь), что как будто и хватит, но хочется подсветить один фан фэкт.

Собирая инфу для лонга о студии Ghibli, с удивлением обнаружил, что ХМ недолюбливал Осаму Тэдзуку — «бога манги», человека, который во многом сформировал комикс- и анимационный базис японской поп-культуры.

Причем недолюбливал настолько, что подробно развернул мысль в некрологе. Мол, много манипулятивных ходов, ставка на дешевую анимацию (а после войны другой и не было) и тд. Хотя и признал, что многое с удовольствием читал в школе и по первости даже подражал — поэтому в 18 лет пришлось избавляться от влияния, сжигая похожие рисунки.

Сам ХМ объясняет это комплексом второго брата, который не хочет «донашивать» за старшим, хотя и без этой подробности стилистический и нарративный переворот — закономерны для этапных работ и нового дуновения в родной анимации.

Еще мне кажется, что это «противостояние» и работа от противного — сигнал в будущее: тот, кто сместит мэтра с аниме-трона (что бы это ни значило), будет не «новым Миядзаки», а полной ему противоположностью (или перпендикулярностью). Это опять-таки неизбежно.

Может, конечно, этот титул уже готовы принять Синкай или Юаса (или чьи котировки сейчас максимально высоки на мировой и японской арене?), но, думается, ветер будет крепчать откуда-то еще.

#аниме

​На праздниках нагнал три вещицы для #31horror (и традиционной подборки «фильмов, которых здесь (почти) не было»).

«Поклонение»
Заключительное звено арденнской трилогии Фабриса Дю Вельца, который использует романтический флер мест, где разрывались сердца рыцарских романов, чтобы поразмышлять о жутких тенях беспрекословной любви. Это подростковая версия «Бонни и Клайда», где спусковым крючком к (по)бегу влюбленных становится не столько экономика и конфликт поколений, сколько трактовка «нормальности». Поль вместе с матерью живет при психиатрической лечебнице, и его уклад меняет прибытие Глории, которая убеждает юношу, что здесь ее не лечат, а держат против воли. Трип влюбленных, раскрашенный бликами солнца юности и тактильностью взросления, постепенно омрачается убийствами и медленным помутнением рассудка Глории. Дю Вельц, живописуя жизнь в лечебнице как детский Эдем и врачебную Преисподнюю, показывает все грани романтического мифа — от сказки до хоррора, от освобождения до болезненной (со)зависимости.

«Черный медведь»
Инди-постановщица Элисон (Обри Плаза) приезжает в загородный коттедж, где планирует плодотворно поработать над новым сценарием. Хозяева — Блэр (Сара Гадон) и Гейб (Кристоффер Эббот) — ждут ребенка, но по пассивной агрессии реплик и недоумевающим взглядам становится ясно, что их отношения далеки от семейной идиллии. Новый фильм Лоренса Майкла Левина экспериментирует со сценарной структурой слоубернера — и вместо медленно подкрадывающегося кровавого финала предлагает мета-комментарий о кино и взаимодействиях людей в кадре и за его пределами. Если говорить расплывчато, то «ЧМ» остроумно и в двух родственных, но отличных манерах (подслеповатый мамблкор и кассаветиевское инди на разрыв аорты) рассказывает о соприкосновении вымысла и реальности. Это загадка без отмычки, посвященная переводу личного опыта в плоскость сценария и рифме между съемками кино и отношениями, в которых не избежать манипуляций. Супруга Левина — не менее амбициозная постановщица и актриса Софи Такал, которая навела шороху феминистским ремейком «Черного рождества» — первого, как считается, слэшера. «ЧМ», посвященный Софи, созвучен с ее фильмом не только прилагательными, но и дискуссией о правах женщин, хотя в действительности предлагает два взгляда на одну историю: первая выметает из декораций слэшера практически все, кроме слов; вторая напоминает американскую версию «Вечного света», который, впрочем, делился на похожие две главы. В финале Левин оставляет зрителей не наедине с зажигательной дискотекой, а с легкой ухмылкой Элисон — шалость удалась.

«Гигант»
Полнометражный дебют Дэвида Рабоя настолько сбил с толку зрителей, что оценка IMDB застыла на парадоксальной для столь ладной и живописной картины цифре 4/10 (критика тоже, скорее, безжалостна). Разочарование и даже фрустрация понятны: Рабой ведет повествование, свитое из воспоминаний, кошмаров и давящей реальности, где последнее лето детства в конце XX века совпадает для Шарлотты (Одесса Янг) с годовщиной самоубийства матери и деятельностью серийного киллера по прозвищу Гигант. Сюда бы подошел эпиграф «Поклонения»: мол, нужно лишь немного фантазии, чтобы за самым обыденным жестом обнаружить повод для тревоги (а разум человека способен порождать чудовищ и фей). Так и «Гигант» — сгусток подростковой жути, который принимает очертания то аттракциона в виде НЛО, то загадочного исполина, то призрака матери, то просто стучит в висках, выворачивая душу без особого повода. Как и Дю Вельц, Рабой обрывает повествование на полуслове, но его последний кадр — концентрат удушающего вайба: все смутные тревоги — не найти нормальную работу, остаться без любви, пойти по стопам матери, столкнуться с повседневным насилием, наконец, — сливаются в исполинскую тень. Что дальше — вопрос не нескольких минут или часов экранного времени, а, в общем, целой жизни.

​Свободу попугаям: под занавес 2020-го Оля Касьянова выпустила рождественский спешл подкаста In presence — то есть заплутавший в бурях года второй выпуск, — посвященный свободе выбора, «Я», эго, иллюзиям, памяти и интерпретационному модулю, который сидит у нас в голове (и все интерпретирует, оф коз).

Не буду зря пересказывать версию, пропущенную через мой интерпретационный модуль, отмечу драматургию: Оля начинает «от себя» и в поисках ответа на назревший в начале 2020-го вопрос (выбираю ли я что-то?) перелопачивает целую библиотеку, отдельно останавливаясь у разных стеллажей (наука, философия, социология, психология).

С одной стороны, это большая работа, банально очень познавательная. С другой, — учитывая, что многоликий интернет предлагает нам разное знание нон-стоп, — это не просто интересная инфа, а своевременно заданный вопрос, на который с течением времени и ученые, и условные «мы» отвечаем по-разному.

И, кажется, тут накладывается то, что в 2020-м он для многих встал ребром (см. монолог Всеволода Коршунова в итоговом подкасте MK), а в особенности взял за грудки миллениалов (или, если менее обобщенно, меня и еще некоторое количество людей примерно схожих интересов и цифр в паспорте).

Вдвойне любопытно получилось потому, что летом выходила своего рода трилогия «свободы выбора», где ни один сериал ни похож на другой жанрово и стилистически: речь про «Чик», «Разрабов» и «Тьму».

Предполагаю, что в ближайшее время таких историй будет больше, потому что сидение взаперти провоцирует на мысли в эту сторону (а у Оли интересное предсказание о новых отношениях людей с моралью).

Но это мы увидим, возможно, уже в 2021-м. Как и к чему приведет вся эта массовая переоценка приоритетов имени 2020-го.

​«Королевский космический корпус: Крылья Хоннеамиз» (1987), dir. Хироюки Ямага
#аниме

Первый проект студии Gaimax, которая в середине 90-х выпустила «Евангелион» Хидэаки Анно — культовую меху, до сих пор живущую в наших мемах. Собственно, «Ева» родилась из неслучившегося сиквела «Космического корпуса», который должен был происходить 50 лет спустя — то есть в альтернативных нулевых царства Хоннеамиз, впитавшего признаки японской монархии и не случившегося экономического чуда, воюющей с одним южным государством Северной Кореи и космических амбиций, где легко узнать, например, СССР. Впрочем, за три года работы над проектом в Gaimax не только тщательно рисовали, но и придумали государству свою архитектуру, дизайн одежды и даже письменность (поэтому с переводом имен возникали проблемы не только в российском дубляже).

В Хоннеамизе есть космический корпус: солдаты усердно тренируются —— просто так; никаких серьезных планов по покорению «просторов Большого театра» у государства, погрязшего в нищете и неудачных военных кампаниях, не наблюдается. Среди любителей синекуры, готовых в любой момент вернуться на малую родину хлебопеками, затесался мечтавший о карьере пилота Широ Ладатт — расслабленный простак, не особо парящийся ни о чем. Его жизнь и оставалась бы вечным студенчеством с азартными играми и щеголянием в форме, если бы однажды он не познакомился на улицах города с девушкой Риквинни, раздающей листовки некой религиозной организации. Она убеждает его, что космос — наше все, там человечество будет счастливо, приблизившись к богу и избавившись от гравитации несправедливости. Параллельно Космический корпус готовится стать из мема юмористического мемом историческим: человек еще не был в космосе, и это шанс Хоннеамиза продемонстрировать всему миру и южному соседу свою «подлинную мощь».

«ККК» принято рассматривать в ландшафте 80-х наряду с Ghibli и «Акирой» — из-за высокого внимания к анимации и серьезных тем (тм), — но крошка актуальности со временем уступает место метафизическим исканиям (все то же самое сегодня более остроумно подает, например, комикс «Собакистан»).

Ямаги одновременно разоблачает телевизионный образ героя (рифмующийся с hero Широ рекламирует молоко, раздает невнятные интервью и готовит по бумажке первую речь из космоса) и возвеличивает силу духа, индивидуальное стремление за грань — в вере, в работе, в полете. Широ, как бы пиар-мощности Хоннеамиза ни делали из него фигуру будущего культа, не особо понимает политическую игру: ни нападение иностранного ассасина (комическая погоня в традиции Чаплина с приветом еще не снятому «Брату»), ни картонные танки возле космодрома, ни пейзажи нищеты, ни вражеская атака как будто не заставляют его видеть связь между человеческим и государственным.

Само аниме не забывает потешаться над милитаризмом: взять хотя бы доктора Генома, который все изобретенное оружие называл в честь смертоносной морской твари и почитал за детей, а команда изобретателей космического корабля натурально — «дом престарелых».

Столь ироничный и вместе с тем сочувствующий взгляд на военное государство хорошо иллюстрирует вненаходимость Широ, который одновременно плывет по течению и мечтает что-то изменить. Его способ, правда, не претендует на роль постоянного: «Вам всем нужно увидеть космос», — думает он, пока история человечества проносится перед глазами.

Что ж, удачи.

​«Разрушение — форма созидания»

Говорят, ровно 20 лет назад на Sundance состоялась премьера «Донни Дарко», который открыл нам адскую кладовку Ричарда Келли — с двухметровыми кроликами, божественным запором и сумеречными кнопками. Прошлой весной в честь 45-летия затерявшегося гения пересмотрел все его три с половиной фильма, существующих на торжественной границе Апокалипсиса. Сейчас самое время ему вернуться с новым фильмом.

«Все живое умирает в одиночестве», — шепчет Донни Дарко на ухо пожилая соседка, Бабушка Смерть. Свыкнуться с этим трехгрошовым откровением не способен не только подростковый ум, но и вся, кажется, цивилизация, которую трясет от осознания собственной конечности и неприкаянности. Напоминанием об этом становится исполинский кролик Фрэнк — и родственник ушастика из «Алисы в Стране чудес», и побратим обреченных героев «Обитателей холмов» Ричарда Адамса — детской книжки про кроликов, которые рискуют лишиться дома. Впрочем, «Донни Дарко», отмеченный уже в имени печатью тьмы, не боится конца света, а приветствует его: когда случится апокалипсис, многое еще можно будет сделать. В том числе и мертвым».

​Я могу уничтожить тебя: «Девушка, подающая надежды»
#31horror

Пока третий сезон «Убивая Еву» лихорадит, шоураннерка второго Эмиральд Феннел дебютировала в полном метре стильным и эмпатичным триллером, где Кэри Маллиган мстит за изнасилование подруги (а я снова не влезаю в нормативы телеграма, поэтому целиком тут).

«Девушка» начинается под ремикс Boys Charli XCX — и уже coub’ическая энергетика первой сцены обещает резкую смену настроений и даже жанров, хотя эта подсказка сработает только в финале, когда Маллиган переберет десяток нарядов и образов, а фильм успеет притвориться саркастичным rape revenge, агатакристиевским детективом нравов, мастерски придуманной мышеловкой и даже ромкомом».

​Пришел по вашу «Душу»: возвращаюсь из отпуска большим разгромным текстом об очередном шедевре Pixar (неожиданный сиквел телеги про «Тайну Коко» и чертовы башмаки).

#анимация

​Теперь, когда новые читатели и читательницы все поняли про бездушность этого канала, а те, кто не может читать мнение, которое им не близко, без пены изо рта, надеюсь, отписались, настало время III Ежегодного международного аттракциона бессмысленной щедрости (тм).

Условия прежние: вы мне присылаете классные каналы, которые читают меньше тысячи человек, а я через пару недель рассказываю про десять из них (или про десять постов, или что там придет в голову при виде новых просторов).

Приоритеты — те же: кино, гик- и культура, но если есть канал, ради которого вы встаете по утрам, и он про насекомых, теннис, грузовики или нечто совершенно иное, — тоже присылайте.

Можете писать в комментарии, чтобы ничего не потерялось, но если комфортнее — можно в личку. Посмотрим, что принесет 2021-й.

@neonpancake

Наверное, уже у многих выработался рефлекс недоверия к заголовкам «Что не так» (а что в этой жизни так?), но колонка о положении дел в отечественной музыкальной критике Артема Макарского мне кажется довольно своевременной и актуальной не только для тружеников уха.

На самом деле это тест про личный опыт и запрос, а не глобальное обобщение (что важно), и во многом они перекликаются с моими [опытом и запросом] (ну разве что гонорары бывают еще меньше, чем указаны в тексте).

Про многие вещи в последние месяцы я тоже много читаю и больше думаю. И про то, что на самом деле текст — это не пара часов, которые ты ломаешь спину за ноутбуком, а часы просмотра, обдумывания, ресерча и даже отдыха. И про внутрицеховые сложности. И про то, что слово «критик» уже нерелевантно, обозначает как будто другие профессию, философию, язык (раньше мне оно очень нравилось, им я отмежевывался от «журналистики»; сейчас все меньше понимаю, что такое «критика» как некая общность и внутренне, полушутя, мигрирую в статус «визуального диагноста»). И про недостаток оптик, площадок и бережности к себе.

Вдвойне важно, что эти вопросы можно и нужно направить в первую очередь к себе, а не к абстрактным «им». Уважаю ли я свой труд? Сбрасываю с пьедестала вчерашних любимцев? Умею в спор не ради спора? Слушаю голоса, которые тише прочих? И тэдэ. Даст ли это результат — и какой — однажды узнаем.