кинк чуи на асфиксию и контроль мой любимый хэдканон я не буду извиняться

Запах цветов щекочет нос – когда они просто стоят где-нибудь на подоконнике он чувствуется не так сильно, но становится ярок, стоит только склониться над горшком.

У мышонка немного взъерошенная серая шерсть и розовый нос. Она крепко спала в цветочном бутоне, не обращая внимания на то, что происходит во внешнем мире.

Ниор не впервые за это время подходит к подоконнику – трогать опасается, даже осторожно, лишь смотрит пристально, проверяя, точно ли серый бок вздымается. Фамильяр, конечно, просто так умереть не может, он ведь буквально неотъемлемая часть души человека, иначе бы не был рядом с самого детства, но волнениям это не мешало.

— Она все еще спит?

Кристиан подходит бесшумно, заставляя вздрогнуть от неожиданности – Ниор знает, что это не было намеренно, но сделать с реакцией ничего не может. Однако его бережно обнимают за талию, и расслабиться выходит как-то незаметно.

— Спит, — тихо, хотя Мяту, кажется, сейчас не разбудило бы ничего. — Приступ слишком сильный был, она слишком много сил потратила, чтобы...

Закончить фразу не выходит, но конец и без того ясен обоим. Болезнь Ниора прогрессировала, и если бы не фамильяр, делящийся силами на борьбу, вполне вероятно что... все уже давно бы закончилось.

Кристиан совсем мягкими, ненавязчивыми прикосновениями просит повернуться и берет руки Ниора в свои. Целует запястья, делясь нежностью, осторожно касается проступающих сквозь тонкую кожу черных вен – источника всех проблем. Грязная темная магия не дает нормально жить, отравляя все тело медленно, но верно, и наблюдать за тем, как она постепенно подбирается к сердцу, больно и сложно. Хочется верить, надеяться, и Кристиан верит, знает, что все будет хорошо – только вот передать эту уверенность не всегда выходит должным образом, потому что учащающиеся приступы боли говорят об обратном.

Ниор глаза отводит, осторожно ловит ладонями лицо Кристиана и гладит скулы большими пальцами, но грусти во взгляде это не убирает. Мята волновалась за него и едва ли не жертвовала собой, а теперь он волновался за нее, но сделать ничего и не мог.

— Иди в постель. Лекарь Готэль говорил, что тебе стоит больше лежать. Хочешь чего-нибудь?

Кристиан заботливый, Кристиан прячет подрагивающие кончики пальцев, потому что на деле волнуется, но ему нужно быть сильным, быть рядом в трудный момент, а не расклеиваться. Ниор головой качает, руки осторожно высвобождает – лишь касается чужой щеки еще раз нежно и возвращается в постель. Он выглядит болезненно худым, поникшим, со сгорбленными плечами, и от этого вида сердце, кажется, даже не разрывается – трескается, подобно стеклу, раня все остальные органы.

Кристиан же вновь поворачивается к Мяте, но место наблюдателя уже оказывается занято. Черные глазки выдры, фамильяра Кристиана, поблескивают, словно прося о чем-то, и он понимает без слов – хотя о каких словах может идти речь, если второй собеседник это животное?

Яоши за Мяту волновалась постоянно, обеспокоенно кружила вокруг в своем магическом пузыре с водой когда та выматывалась, честно старалась не ронять горшки, и пока что даже выходило. Но сейчас она почти бережная, словно понимает, что резкие движения могут навредить, касается носом серого бока и прикрывает глаза, передавая мышонку немного своей магии и сил.

Едва ли пара минут проходит, и возня в бутоне становится заметна, а еще через десяток мгновений оттуда показывается маленькая мышиная головушка, оглядывающаяся все еще сонно, но не так изможденно. Яоши все же едва не роняет горшок, когда хлопает лапами, словно в ладоши, и тянется к Мяте, но Кристиан раньше подставляет руку и позволяет попискивающему существу перебраться на ладонь.

— Ниор... — зовет тихо, оборачиваясь и проверяя, не спит ли. Везет – не спит и смотрит вопросительно. — Мята проснулась... Нет-нет, лежи, я принесу, ты лежи!

И, пожалуй, улыбка, озарившая обрамленное сиреневыми прядями лицо, была именно тем, чего так не хватало. Кристиан мысленно говорит себе, что сделает все возможное, чтобы Ниор выздоровел, а Мята, словно прочитав мысли, пусть и была не его фамильяром поворачивает к нему голову.

Да. Они сделают это вместе.

с днем рождения, милая

♡️ ♡️ ♡️

— Примешь со мной ванну?

Верлен подкрадывается незаметно, обививает за талию и гладит кончиками пальцев ребра. Она знает, ей не откажут – когда это Рембо отказывалась от горячей ванной в компании любимой девушки?

И сама Рембо прекрасно знает, что Верлен не сомневается в ответе – оттого лишь сверкает изумрудом глаз и накрывает ее ладони своими, гладя большими пальцами мягкую кожу.

Этого хватает вместо ответа, и Верлен бесцеремонно-бережно подхватывает ее на руки, словно невесту, а удивленное "ох" сменяется тихим мелодичным смехом. Рембо качает головой якобы укоризненно, но прикладывается к ее плечу, обняв за шею.

Горячая вода уже набрана, и от нее почти идет пар. Аромасвечи источают мягкий приятный запах и создают интимную полутьму, а на маленьком столике, принесенном из гостиной, стоит два бокала с вином.

— Это свидание. У тебя изначально не было шанса отказаться.

Верлен улыбается и ведет кончиком носа по щеке Рембо, пока та оглядывается с долей удивления и поворачивается к ней, сверкая искренней любовью во взгляде. Верлен учится проявлять свои чувства должным образом, и не греть душу это не может.

— Я бы в любом случае согласилась, — Рембо пробегается кончиками пальцев по скуле Верлен и осторожно опускается на ноги.

Пуговицы ее рубашки ловко расстегиваются пальцами Верлен, и застежка лифчика – тоже. На плечах остается по поцелую после того как с них спускаются бретельки, а волосы собираются в пучок. Рембо остается лишь смирно стоять, пока ее избавляют от одежды – каждое касание Верлен нежно-бережное, и она просто хочет позаботиться о своей леди самостоятельно.

— Ты знаешь, что пить вино в ванной вредно?

Рембо откидывает голову на плечо Верлен, уже обнаженное, и смотрит ей к глаза, а в ответ получает короткий поцелуй в висок.

— Поэтому только по бокалу. К тому же я заранее принесла бутылку с обычной водой.

— Продуманная...

— Tout pour toi, mon âme.

Горячая вода почти обжигает кожу, но для постоянно мерзнущей Рембо это было идеалом. Верлен держит ее за руку, не давая поскользнуться, и лишь после забирается сама, садясь позади и позволяя облокотиться на свою грудь.

После тяжелого дня, пожалуй, это было то, что нужно. Рембо до этого момента и не замечала того, что напряжена порядком, словно каждое мгновение ожидает нападения, но сейчас горячая вода и сильные руки Верлен, разминающие ее плечи, подарили то самое нужное расслабление. Она прикрывает глаза, не откидывая голову на чужое плечо лишь из соображений удобства, а одна из ее ладоней лежит под водой, на бедре Верлен, и гладит совсем мягко и нежно.

— А ты говорила, что у тебя совсем не выходит в романтику.

— Я просто взяла пример с тебя.

Еще один мягкий поцелуй, где-то немногим ниже пучка из темных густых волос, а Рембо головой качает с легкой улыбкой и подцепляет вслепую один из бокалов с вином.

Горячая вода вкупе с алкоголем действительно может навредить, но сейчас, контролируя себя, бояться этого не выходит. Рембо порядком пригревается на груди у Верлен, пока та все же распускает ее волосы – и зачем собирала, спрашивается – и принимается сплетать их в аккуратную косу. Они уже намокли и расплетать придется в любом случае, хотя бы ради того чтобы помыть, но упустить возможность поиграться с прядями Рембо Верлен не могла.

Минуты растягиваются в часы, слова растягиваются в тихие, не имеющие особой цели и смысла разговоры, а порой и вовсе прерываются поцелуями. Не целовать просто не выходило – стоило встретиться взглядами, и губы манить начинали. Но разве это плохо?

Ох, Рембо определенно противоположного мнения, да и Верлен тоже. Зато обе считают, что подобное времяпровождение куда лучше даже пребывания в райских садах. Уж куда-куда, но туда им путь точно закрыть – так отчего бы не насладиться раем на земле, созданным собственными руками?

— Нам завтра рано вставать, — Рембо напоминает почти шепотом, в глубине души желая, чтобы ее не услышали.

— Неважно. Reste avec moi un peu plus longtemps.

И Рембо улыбается. Прячет губы за тыльной стороной ладони, но улыбается. Тянется за поцелуем и улыбается.

— Останусь.

куникида всегда знала, что она хочет от этой жизни. грубо говоря, жизнь под её цепкими пальцами вилась змеёй, но ложилась так, как нужно было ей, поэтому в новый день она всегда смотрела с уверенностью. доппо знала, сколько ещё прослужит машина, если она проедет лишних пять километров, не входящих в привычный ей график; знала, сколько потратила за день и сколько получила, с точностью до иены; знала, во сколько приедет домой и поужинает, чтобы не сбить режим. жизнь была механизмом, а она — хорошо смазанной шестеренкой, прекрасно знавшей своё дело.

дазай, в целом, не всегда была уверена, проснётся ли она утром (желательно дома), не говоря уже о том, будет ли она трезвой. она просыпалась как попало, шла, куда глаза глядят, а возвращалась, если повезёт, через сутки-двое. лица вокруг постоянно менялись, осаму уже не запоминала ни мельтешащих черт, ни однообразных имён: просто ныряла в омут с головой. женщины, мужчины, алкоголь, наркотик — хотелось просто... чего-то. ей и самой было неизвестно, что именно так скреблось внутри, желая неопределённых вещей и ощущений, но дазай просто сделала то, что умела лучше всего — поплыла по течению. самой стабильной вещью в её жизни была хроническая боль: в голове, в груди, в теле, в сердце.

как им вообще случилось пересечься? осаму не помнит, была пьяна, а вот куникида может перечислить события в точности до секунды, так хорошо запомнила этот день.

знаете, его можно сравнить с огромным въевшимся пятном красного вина на идеально-белом ковре. дазай, кстати, посадила подобное, но на светлом диване в квартире куникиды, когда вдруг слишком эмоционально всплеснула руками. иногда доппо часами смотрела на это пятно и задавалась вопросом: а не с него ли всё пошло наперекосяк? возможно. а может это было в день, когда она решила, что дружба с новой коллегой — неплохая идея. а может ещё раньше, когда будильник в то утро вдруг не сработал. да, дело однозначно в будильнике, сбившем режим её жизни. так странно, ведь, по её расчётам, он должен был прослужить ещё полгода без перебоев.

да, всё ужасно странно.

знаете, осаму дазай — олицетворение хаоса. он преследует её по пятам, а она только и рада, ведь так намного веселее! у осаму аллергия на спокойствие и планы, а ещё странное влечение к куникиде, с которым она совершенно не пытается бороться. ныряет с головой, как обычно, даже не замечая, как рушит чужие карточные домики, кропотливо выстраемые годами. механизмы натужно скрипят, но продолжают работать, несмотря на запавшее в них перо. да, дазай осаму именно перо — ветренная и совершенно оторванная от жизни. меняет курс от малейшего дуновения в противоположную сторону, даже не пытаясь противостоять. укротить. доппо, отчего-то, кажется, что укротить жизнь легко. конечно легко, у неё же получилось, так в чём проблема остальных?

куникида точно знала, что в двадцать пять выйдет замуж за спокойного и мудрого мужчину, что родит двоих детей и отдаст их на плаванье и балет. знала, как сложится её жизнь и всегда была уверена в завтрашнем дне, пока не встретила осаму дазай. знала, что ей не нравятся девушки, ведь это противоестествено. знала, что всё будет так, как нужно ей, ведь так случалось всю её жизнь. знала.
знала ведь? или просто очень хорошо верила?

боже, дазай сломала ей жизнь. размолола в порошок все планы, а куникида, дура, без вопросов давала ей это сделать, завороженная ловкими пальцами, ковырявшими все устои в её голове.

доппо забыла про мужчин после второго поцелуя, про планы и детей — после прохладной руки между ног. собственное имя, кажется, к середине ночи, когда сама слилась с ней в пьяном поцелуе, сметая с прикроватного столика новый будильник, купленный пару дней назад, и записную книжку. всё это так неправильно, что слёзы наворачиваются. осаму их слизывает и шепчет что-то, но совершенно не успокаивающее. наоборот, подливает масла в огонь, наслаждаясь трещинами, расползающимися по уверенности куникиды, и делает всё, чтобы она разлетелась на тысячи осколков. куникида знает, что она не такая. что совершенно нормальная, в отличие от дазай.


только не когда она так сладко целует её в шею.

ау где веррембо родители мини чуи! рембо буквально мурчит, пока укачивает чую на ручках!