Всю свою жизнь я боялся смерти, и ни с чьей смертью из тех, кто был мне близок, не смирился.

Похоронные процессии с духовыми оркестрами и толпами людей, идущими вслед за гробом, были обычным явлением в моем детстве. Ничто так не пугало меня, как эти процессии. Кадры с Паночкой из "Вия" многие годы не давали мне покоя, а лица в гробах мночисленных покинувших наш мир соседей и родственников первыми появлялись в моей голове, стоило только выключить вечером свет.

Похоронив за свою долгую уже жизнь многих любимых людей, я ни на секунду не приблизился ни к пониманию смерти, ни к её принятию.

Всю свою жизнь я боялся смерти. И считал высшей просветленностью и божьей отметиной умение людей смотреть смерти в лицо и не бояться.

Уход Саши Окуня меня потряс, вот уже несколько дней ни о чем другом я не могу думать.

Предчувствуя скорую смерть, человек с немыслимым внешним спокойствием спланировал свои последние дни и прожил их с невероятным достоинством. Он открыл выставку, прочитал лекцию, попрощался с близкими, написал записку всем нам - удивительно лаконичную и, как будто, немного насмешливую, в которой каждое слово имеет смысл. И тихо закрыл за собой дверь.

Смерть, как истинное проявление масштаба человека.

Бесконечно восхищаюсь им и преклоняюсь!

Cristian Cerezo
Valentin Arias

Сегодня вечером с сыном ехали на метро. Рядом с нами сидел молодой симпатичный паренёк, лет 20-25, араб.

В районе Яффо в поезд зашёл сотрудник службы безопасности, примерно того же возраста. Эти сотрудники периодически проходят по всему составу и всматриваются в пассажиров.

Он зацепился взглядом за моего соседа, посмотрел ему за спину, где люди носят оружие, ни сказав ни слова пошёл дальше. Но вскоре вернулся и довольно напористо стал задавать вопросы:
- где живёшь?
- куда едешь?
- зачем?
Попросил теудат зеут и долго его рассматривал . Ещё раз оглядел парня с ног до головы.

Парень на все вопросы отвечал, но явно от допроса нервничал, глубоко дышал. Людей вокруг было немало, но мы были не арабы, и нам вопросы не задавали. Наблюдать за этим было неловко.

Сотрудник вышел из вагона, и мы поехали дальше. Я поглядел на соседа и неожиданно для себя произнес:
- слиха (извини)

Парень разулыбался и ответил:
- эйн ма лаасот, ани арави (ничего не поделаешь, я араб).
И потом тихо: тода (спасибо).

Ровно год назад, 1 октября 2024 года, примерно в этом же месте, в метро зашли двое террористов и открыли огонь. Было убито семь человек.
Среди погибших была Сегев Вигдар, она прикрыла телом своего девятимесячного ребенка, он не пострадал. У убитой Нади Соколенко осталась шестилетняя дочь.

Террористов звали Ахмед Халаф Сахер Раджаб и Хасан Мохаммед Хасан Тамими, жители Хеврона на Западном берегу реки Иордан.

Сотрудники патрульной службы застрелили нападавших на месте. Им помог случайный свидетель - Лев Крайтман. 7 октября 2023 года ему уже приходилось спасать людей, он помогал раненым на фестивале Nova, когда туда ворвались хамасовцы.

Итак "Молодёжь холмов".

Кто-то считает их крайне правыми радикалами.
Кто-то солью земли страны, надеждой Израиля и главными его защитниками.

Мой недавний пост о них вызвал большой резонанс. Главная претензия ко мне состояла в том, что я, как и многие другие, не знаем этих людей, но судим.

Michael Lobovikov предложил поехать в Шомрон (Самарию) и увидеть все своими глазами.

Миша организовал такую поездку, на которую он приглашает всех желающих.
Я обязательно поеду.

Мы съездим на несколько ферм, где эта молодежь работает, познакомимся с теми, кто сейчас живет на холмах, обрабатывает эту землю, пасет на ней скот.
Это не экскурсия, это знакомство со людьми. Можно будет задать вопросы и получить ответы из первых уст.

Поездка состоится 20 ноября, в четверг

Стоимость поездки - 100 шек (деньги нужны на оплату автобуса).

Выезд от Биньяней ХаУма в Иерусалиме в 09:00.
(Встретиться можно у входа в иерусалимскую Тахану Мерказит)
Вернёмся в Иерусалим к 16:00.

Надо обязательно записаться.
Здесь
https://forms.gle/U1ijPVegyNCVYvKa7

или по тел. 0502247334

https://www.facebook.com/share/1Fqe2FKvxw/

Неожиданный голос в поддержку Израиля из самого сердца прогрессивного лагеря.

Вэн Джонс — известный американский юрист по защите прав человека,
политический комментатор и один из самых влиятельных либеральных мыслителей в США.

В коротком выступлении он просто и мощно объясняет, почему человечество не имеет права оставаться в стороне, когда речь идёт о защите еврейского народа — крошечной в планетарных масштабах, расово разнообразной и исторически уязвимой этно-конфессиональной нации.

———
Борис и Лора из иврит-дозора
Телеграм / Ютуб / Тикток
Поддержать канал по ссылке

Блю блю блю канари

Группа Alilo

В Израиле наступила зима.
Сегодня в Тель-Авиве

Фото Сергея Демьянчука

Маша, дочь художника Саши Окуня, написала в фейсбуке на иврите пост - он открытый - об эвтаназии и последних днях своего отца

Ниже фрагменты этого поста

Эвтаназия

...Право человека, смертельно больного, закончить свою жизнь так, как он хочет, достойным и уважающим образом, — это его право. Как уже поняли в Швейцарии. Даже у животных есть такое милосердие, а у людей — нет. Им приходится страдать, превращаться в тень самих себя, становиться зависимыми от других, становиться дементными или терять контроль над сфинктерами, зависеть от сиделки...

Мой отец хотел умереть. И он хотел выбрать, когда умереть. Он уже всё спланировал. Когда рак дойдёт до стадии, где он будет страдать или станет зависимым от других, он устроит прощальный ужин. Меню он уже продумал. А потом пойдёт спать.

Как именно заснуть? Эту часть отец толком не решил. Он обращался к разным врачам, и хотя находились такие, что обещали его направить и выписать рецепты, в конце, что вполне понятно, струсили и этого не сделали..
..И почему всё это? Потому что домашний хоспис через больничную кассу, несмотря на Закон о неизлечимо больном, который говорит, что если человеку осталось меньше двух недель, можно дать ему паллиативную седацию, то есть дать морфин так, что он очень-очень крепко заснёт и ничего не будет чувствовать, и тогда тело отпускает через день-три, — отказался дать ему седацию. Сначала, сказали ему, мы тебя слегка усыпим, чтобы ты не страдал, только попутно ты не сможешь ходить в туалет и тебе понадобятся подгузники. Потом, если будешь страдать, добавим ещё. Мы также позаботимся о сиделке через Битуах Леуми. А потом, если увидим, что ничего не помогает, дадим седацию. Всё это для моего отца было огромной красной линией.

И тогда, как обычно, мы заплатили очень большие деньги за то, что государство должно давать бесплатно. За частный хоспис на дому, в котором понимали, что значимой, жизненно важной для человека может быть не только физическая боль, но и эмоциональная, и душевная. А для такого человека, как мой отец, потеря контроля над собой — это экзистенциальное страдание. Поймите, за два с половиной часа до смерти, когда пришли дать ему наркоз, мой отец сам, на своих ногах пошёл в туалет — чтобы, не дай бог, не нуждаться в подгузнике в момент, когда он уснёт.

И я знаю, что помогать ему было незаконно. Но я была рядом ради него. Я не была готова решать за него, как на мгновение показалось, что он этого бы хотел, но если бы он решил — я бы ему помогла. И я бы этого не скрывала. И мне было бы всё равно на юридические последствия. Потому что поступить правильно и морально — это не всегда совпадает с тем, что общество решает из-за страхов или религиозных представлений о «святости жизни», которые на деле освящают страдание и решение отдать поводья и контроль вымышленному богу, а не самому человеку.

Мой отец завершил свою жизнь так, как хотел. Дал последнюю лекцию за два дня до смерти, вечером перед этим пришли друзья попрощаться, он даже смог выйти на балкон и выпить бокал вина, а на следующий день его усыпили, и он отправился в свой последний путь именно так, как он выбрал. Хотя последний ужин он уже не смог устроить.

Эвтаназия, насколько мне известно, разрешена только в Швейцарии. И там ничего не затягивают. После получения одобрения человек выпивает то, что ему приготовили, — так, чтобы он не страдал, — и умирает через минуту. В Израиле просто сильно усыпляют, и это может длиться несколько дней.

Когда же человечество уже вырастет из своих страхов перед смертью? Когда поймёт, что это часть жизни, и что важно — не сама жизнь, а её качество? Когда поймёт, что у людей есть полное право на самих себя, на своё тело, на свои чувства, на свою жизнь? Что когда единственная опция — это страдание, которое невозможно облегчить или предотвратить, — вполне нормально отпустить?

Отец любил жизнь и жил её полностью до последнего момента. Вот он здесь — уже очень больной, но всё ещё дурачится перед камерой рядом со своей картиной. Люблю тебя, папа. Я бы не предала тебя и не оставила страдать.

Знакомо ли вам имя Yasmin Levy?
Это одна из самых известных современных исполнительниц на ладино - языке сефардских евреев.
Идиш и ладино - 2 главных языка еврейского Изгнания. Ладино, как и идиш, жив.
И на нем поют такие замечательные исполнители, как Ясмин.
Она родилась в 1975 году в Иерусалиме. Её отец — Ицхак Леви, крупнейший исследователь и собиратель традиционных сефардских песен. Он умер, когда ей было год, и его архив стал основой её репертуара.
Она стала первой, кто соединил традиции ладино с фламенко, создав отдельное направление.
Её песни — почти всегда о тоске, изгнании, разлуке и любви (темы, тесно связанные с историей сефардов).

https://youtu.be/80Ms8PuS-0w?si=oZWPpx5db24JBh6w

Почему так быстро Израиль проникает в твои поры, и ты, несмотря ни на что, не можешь уже отсюда уехать? 
А если уехал, твои мысли остаются с этой странной страной, и ты продолжаешь жить её проблемами...

Что это за особый патриотизм, который всего за пару лет делает из эмигранта человека, готового остаться до конца?

В новом медиа "Abris" на эти вопросы отвечает Инна Лесина

Сначала в Израиле я получила друзей, которые много в чем стали мне домом. Мы собирались за столом, пили вино, ели суп, домашний хлеб. Делали вместе пельмени. С нами за столом были дети друзей. Когда дети были подростками, они, после «первого», уходили в комнаты, на улицу, к друзьям. Возвращались уже к тортам и пирогам. Потом они еще немного выросли и часто уже не уходили, а сидели с нами. Рассказывали про свои путешествия. Про экзамены в школе и курсы, которые им интересны. Про первые работы и куда хочется поехать на Хануку, чтобы снег и лыжи.

Потом какой-то квантовый скачок во времени, и мои друзья уносились на военные присяги своих детей. А в домах устанавливались сушильные машины, потому что вся привезенная в огромных рюкзаках форма не успевала высохнуть за выходные, и новый ритм жизни – от приезда до приезда своего солдата.

Отпуска, дни рождения, каникулы – все в семье соотносилось с тем, когда отпустят домой и когда нужно вернуться на базу.

Вечером 7 октября 23 года сын подруги, год уже как после армии, был в гостях. Он позвонил своей маме, сказал, что и где из нужного лежит в его комнате, и чтобы срочно собрала ему сумку, он едет домой. Едет взять эту сумку и сразу в армию. Уже на выходе из дома он дал маме какое-то количество патронов. Очень спокойно предположил, что гражданским могут выдать оружие, и этот калибр патронов точно подойдет. И раз у нас есть крыша, и дом стоит на возвышении (в доме 12 квартир), значит, вы сможете с крыши и защищать, и защищаться.

У нас есть чат друзей. Мы в него не дышали. Не знали, как спрашивать подругу о том, как она. Как она, когда два сына на войне. Один управляет танком, другой отвечает за взрывы тоннелей.

Потом в армию ушел еще один быстро выросший сын друзей. Закончил курсы командиров, он в Голани. Это пехотная элита Армии обороны Израиля. Он был в Ливане, Газе, хоронил друзей.

Дома его голосом разговаривает электронная кормушка для кота. В определенные часы на весь дом звучит голос, что рыжему толстому коту срочно нужно есть. Кот иврит хорошо понимает и бежит на родной голос как миленький.

И если брать большое слово «патриот», то я – не он. Я патриот, маленький, очень местечковый. Я патриот семей моих друзей. Их детей, наших столов за много лет вместе. Других детей тоже, конечно. Но с этими мы лепили пельмени, говорили про снег и про Хануку. А теперь они нас защищают. Буквально защищают, пока я еду на работу или гуляю вечером свою собаку Зойку.

У моих других друзей под этим буйным солнцем быстро растут новые дети. Десять лет назад они были трехлетками. А сейчас шесть подростков на четыре семьи. Мы вот только играли в настольные игры. Делали семейные концерты. Афиши с концертов сохранились.

Через пять лет они будут в армии. Продолжат защищать, пока мы с их родителями продолжим ходить на работу, на рынок, к зубному. Покупать еду коту, собаке. И спускаться с котами, собаками в бомбоубежища.

У меня не случилось с Израилем той истории, которую я часто слышала: что люди ступили на эту землю, и какая-то такая активация произошла, что им сразу стало очевидно – они дома. Мне Израиль не был домом много лет. А дома друзей – были. Я как будто росла с их детьми. Такой ускоренный курс детства, отрочества, юности. За одиннадцать  ценных лет вот к зрелости подобралась.

И вот это знание – когда ты лично знаешь тех, кто тебя защищает, – оно сильно привязывает к месту, его времени, его ранам. К столам, за которые хочешь вернуться, когда все вернутся. Сейчас мы за ними тоже собираемся, но всегда не все дома.

И знание это, наверно, привилегия. Но лучше бы ее не было. Достаточно было бы привилегии жить в стране, которую позапрошлое поколение с таким трудом складывало в невероятную эту мозаику жизни.

Я пишу это все из Испании, иду пешком один из маршрутов Камино де Сантьяго. И то, что мне есть куда вернуться, это потому что дети друзей, дети друзей друзей, и дальше этот круг можно множить, защищают Израиль, его место на карте, вообще на земле.

И, наверное, то, что ты должен этим взрослым детям, – это остаться здесь и жить дальше.

«Почему люди выбирают остаться, хотя у них есть возможность уехать?»

Я приехала остаться.


ABRIS MEDIA:
https://t.me/abris_media

Вышел третий номер нового медиа ABRIS.
На этот раз он посвящён Израилю.

Не могу не обратить ваше внимание на публикацию Ани Рудницкой.
Аня вела дневник после 7 октября. Это один из самых мощных текстов о событии, которое перевернуло жизнь всех израильтян.
Прочитайте, если вам по какой-то причине интересно нас понять.

▶ Анна Рудницкая

РАЗРЕШЕНО К ПУБЛИКАЦИИ
(Дневник первого года войны)

Сначала было страшно. Если оказалось возможным 7 октября, значит, возможно все. Через неделю после «черной субботы» я услышала во дворе нашего иерусалимского дома крики и глухие удары, на ватных ногах вышла на балкон, чтобы узнать, что происходит, и услышала крик мужчины из соседнего дома: «Перестаньте! Это похоже на теракт!» Шум тотчас же прекратился – оказывается, подростки всего лишь играли в баскетбол на школьной площадке. Было страшно, стыдно за этот страх, и все равно страшно. Много дней я просчитывала, где можно спрятаться в квартире и как можно из нее выбраться. Десятилетняя дочь как-то застала меня у окна в спальне, глядящей во двор. Там как раз зацвели цикламены. «Любуешься?» – спросила она. Но мне было плевать на цикламены – я просчитывала, смогут ли дети спрыгнуть из окна на крышу перехода между зданиями, чтобы спуститься вниз и спрятаться в кустах, если 7 октября наступит в Иерусалиме.

Друзья и знакомые за границей звали к себе, переждать войну. Возможно, я бы и уехала – от женщины с детьми на войне толку немного. Но за год до этого я эвакуировала в Израиль из России родителей и 96-летнюю бабушку. Я рада, что не уехала – хотя бы потому, что даже посреди войны Израиль остался, видимо, самым безопасным местом для евреев. Но в какой-то момент мне все же пришлось, пусть и мысленно, выбирать, кого спасать – детей или родителей.
Психика не справлялась. Всю сознательную жизнь, когда вокруг происходила какая-то херня, я стремилась попасть как можно ближе к эпицентру, потому что была журналистом, и теперь-то стало понятно, какая это привилегия – иметь во время происходящей херни четкую внешнюю цель. Написать репортаж, например, и отправить его к нужному часу в редакцию. Все мои так и не отмершие за десять лет материнства инстинкты звали меня сесть в машину и ехать на юг, но я знала, что не имею права: на юге все еще было опасно. По сети гуляла картинка: женщина закрывает детей собой от ужасного шторма, с подписью – «Я просто сижу дома с детьми». Школы закрылись, я сидела дома с детьми, пытаясь изображать нормальность, и по сравнению с этой задачей любая самая тяжелая журналистская командировка казалась детским лепетом. Я чувствовала, что одновременно хочу кричать во все горло и не могу издать ни звука. В какой-то момент инстинкт самосохранения велел начать делать – хоть что-нибудь. Я записалась во все волонтерские списки и через неделю после 7 октября стала координатором помощи эвакуированным из Сдерота в иерусалимской гостинице.

За несколько лет до этого я училась на курсе больничных клоунов. Ведуший курса Джефф – коротышка-англичанин в красных кедах, говорящий на иврите с акцентом еще хуже моего, и умеющий откусывать на лету яблоки, жонглируя ими – стал моим единственным в жизни гуру. Через несколько дней после 7 октября он собрал нас, выпускников курса, в зуме, где рассказал среди прочего, что у его лондонской тещи, выжившей в Холокосте еврейки, была присказка: «Можно сойти с ума... Но лучше нет».
Я решила, что буду вести дневник, в основном для этого – чтобы «лучше нет». Еще не пропала наша надежда.

📌12 октября
Школа, где учатся дети, устроила совместную молитву всех учеников в зуме. За солдат, за выздоровление раненых. Молитву за возвращение пленных с первого раза прочитать не удалось – дрогнул голос у учительницы. Ей попыталась помочь другая, но тоже не справилась. Заканчивали все вместе.
А мы живем рядом с военным кладбищем. Днем жизнь была громче, а ночью во все окна проникла бесконечная поминальная молитва…

📌17 октября
Дети вроде ок, но Майя (10 лет) и Давид (9 лет) решили спать в одной комнате. Давид с Шимоном (волк с ягненком) пока не съехались, но сутками дружно играют в ролевые игры. До меня долетают ключевые слова: террорист, бежать, ракета. Слава Богу, что играют.

📌 18 октября
Открылась школа. Директора отпустили из армии, накануне он написал в школьном чате: «Я буду с автоматом, пожалуйста, подготовьте детей, не хочу их пугать». Не знаю, испугались ли дети – по-моему, нет, а на меня автомат на директоре, наоборот, действовал как единственно работающее успокоительное. Помимо директора с автоматом и обычного охранника, рядом со входом стояла полицейская машина с четырьмя вооруженными полицейскими. Здравствуй, школа.

📌 23 октября
Йосик, брат моего бывшего мужа Володи, позвонил ему с базы, куда его призвали резервистом 7 октября, и сказал: «Ты не представляешь, какая у нас тут атмосфера. Тут очень разный народ – молодые парни вроде меня и взрослые мужики, светские и религиозные, левые и правые... Мы спорим про политику, но потом все обнимаемся, поем песни и танцуем. Я первый раз чувствую себя частью чего-то большего, чем я сам». Это было так непохоже на сдержанного, ироничного и совсем не сентиментального Йосика.

📌 1 ноября
Была в иерусалимской гостинице, где живет почти тысяча человек, эвакуированных из Сдерота. На мне была фирменная маечка волонтерской организации, поэтому не успела я войти, как ко мне подошла мама трех маленьких детей и спросила, могу ли я посидеть с ними, пока она сходит на встречу с психологом. Еще через пару секунд у меня на руках оказался годовалый младенец, четырехлетний и шестилетний братья которого нацелились на большую стеклянную вазу в лобби.
Инстинкт матери двух мальчиков не пропьешь, и я произнесла единственно верное в этой ситуации слово: «Футбол! Хотите поиграть в футбол?» Я понятия не имела, где (и чем) в этой гостинице играют в футбол, но было поздно. Поэтому еще спустя пару минут мне удалось уговорить охранника открыть проход на задний двор гостиницы, где обнаружился неработающий бассейн, детские лазалки и огромная травяная лужайка! Что заставляло до сих пор держать этот проход закрытым в гостинице, где живет больше двух сотен детей, изнывающих от нахождения взаперти, я так и не поняла (но мы договорились с охранником, что теперь выход на лужайку будет открыт в светлое время суток).
Мы сходили за мячом и начали играть в футбол (я с малышом на руках), но по улице одна за другой проехали несколько то ли скорых, то ли пожарных, и четырехлетний мальчик разнервничался: «На улице опасно. Надо пойти внутрь». Я пыталась объяснить ему, что это не сирены, предупреждающие о ракетах, и что в Иерусалиме не опасно находиться на улице, но он твердил: «Пойдем внутрь». Расставаться с мячом и травой ему при этом не хотелось. Но тут появился запах дыма, и охранник показал рукой на здание соседней гостиницы – там загорелся номер, из окон валили черные клубы дыма (туда, видимо, и ехали скорые с пожарными). Четырехлетний мальчик сказал: «Я же говорил, что на улице опасно». И мы ушли.

Потом его младший брат захотел спать, и я отнесла его в гостиничный зал, переделанный под ясли, где с малышами занимаются такие же волонтеры – восемнадцатилетние детки, которые закончили школу и готовятся к армии. В углу на коврике спал мальчик, на спине которого была приклеена табличка с его именем. Вокруг бегали, прыгали и суетились дети и взрослые. Рядом с мальчиком сидела девушка в такой же, как у меня, футболке и гладила его щеку. Каждый раз, когда она пыталась отнять руку, он начинал хныкать, и все сорок минут, что я укладывала там «своего» малыша, она гладила по щеке этого мальчика, которого видела, скорее всего, в первый раз в жизни.

📌 3 ноября
– Шимон, хочешь испечь печенье для Тали (его учительницы) к Шабату?
– Давай, – соглашается шестилетний израильтянин Шимон и, не говоря ни слова, берет лист цветной бумаги и пишет на самодельной открытке: «Тали, пусть твой муж вернется с миром. Люблю тебя, Шимон». У учительницы дома три маленькие дочки, а муж уже месяц на фронте. Она как-то держится, а я плачу.

📌 20 ноября
Еду в машине, на армейском радио играет «Еще настанут хорошие дни», впереди едет машина с развевающимся на ветру израильским флажком, дождик стекает слезами по лобовому стеклу. Песня резко прерывается металлическим голосом: «Тревога – Кирьят-Шмона», потом продолжается снова. Как в фильмах про 1942 год, только внезапно ты не зритель, а участник.

📌 26 ноября
Израиль четвертые сутки не отрывается от новостей. Один из родственников заложников (дядя Бибасов) сказал вчера в телевизоре, комментируя освобождение: «Несколько кусочков моего сердца склеились обратно».
«Рейтерс» озаглавило новость: «13 израильских солдат освобождены в обмен на заключенных израильских тюрем». Солдаты – это девятилетняя Эмили, трехлетняя Яэль и т.д.

Какой-то военный объяснял в интервью: «Мы долго работали над протоколом встречи заложников. Готовых образцов не было – не было раньше десятимесячных заложников. Кто должен встречать этого малыша? Солдат? Или бабушка? А кто должен встречать четырехлетнюю девочку, которая еще не знает, что она сирота?»

Протоколы, видимо, удались: девятилетнего Охада Мундера, который очень любит собирать кубик-рубик, любимая игрушка ждала уже в армейском вертолете, доставившем его в Израиль. Сколько раз смотрела кадры, как он бежит навстречу отцу в коридоре израильской больницы, – столько раз плакала.
Сегодня из плена вернулась четырехлетняя Авигайль Идан, оба родителя которой погибли 7 октября.
Ждем рыженьких.

📌 29 ноября
Забыла включить счетчик за парковку, получила штраф. Возвращаемся, значит, к мирной жизни – больше месяца штрафы в Иерусалиме не выписывали, не было проверяющих.
Хочу ли я вернуться к мирной жизни (к «рутине», как говорят в Израиле)?
Спросила на днях директора школы (где учатся мои дети) Цури Фрумана (сына любимого мной покойного рава Менахема Фрумана): «Что сказал бы папа?» Папа дружил с Ясером Арафатом, а когда поселенцы осквернили мечеть в соседней арабской деревне, пошел туда и громко кричал «Аллаху Акбар!» А Цури призвали 7 октября, и сначала он искал живых в районе расстрелянной вечеринки, а потом в Беэри. После чего его довольно активный ФБ замолчал на три недели. «В том-то и дело, – сказал Цури, – я тоже думаю: что сказал бы папа?»

Масштаб того, что случилось 7 октября, таков, что если ты не пытаешься после этого переосмыслить действительность, то у тебя проблема. Поэтому пусть собиральщики штрафов, так и быть, вернутся, а рутина нет. Пока мы не сможем заключить перемирие на наших условиях, а не их. И пока мы все не поймем, в чем были неправы – левые, правые, светские, религиозные, те, кто не интересовался политикой, и те, кто да.

📌 20 декабря
Друг разговаривал с волонтером ЗАКА в Беэри, где все еще пытаются опознать останки (или найти хоть что-то, чтобы человека по еврейским религиозным законам можно было похоронить). Волонтер произнес фразу, которую я надеюсь услышать когда-нибудь в устах израильского политика, за которого пойду голосовать: «Мы научились умирать вместе. Теперь надо научиться вместе жить».

📌 Январь 2024
Кольцо сжималось, сжималось и сжалось.
Вечером 25 декабря я уже уложила мальчиков и зашла сказать спокойной ночи Майе, когда позвонил Володин друг и попросил открыть ему дверь. Я не успела сообразить, что происходит, сказала Майе, что скоро вернусь, выключила свет и закрыла дверь, и только выйдя в подъезд, чтобы открыть ему входную дверь, за секунду до того, как он открыл рот, успела понять, что у меня осталась секунда прежней жизни – сейчас случится что-то очень плохое. «Что-то с Володей?» – спросила я, он покачал головой и сказал: «У меня плохие новости. Йосик... Йосик погиб». В фильмах герои, когда им сообщают новость о смерти близкого человека, обычно кричат «Нет!» –- и это именно то, что сделала я.
Месяц назад Володя сказал, что танки Йосика будут брать Хан Юнис – очередной укрепрайон Хамаса, где еще не ступала нога израильского солдата, и с тех пор читать новости по утрам стало невыносимо. С каждым «Разрешено к публикации», с которого начинаются новости о гибели солдат, я чувствовала, как снаряды падают все ближе.

Мне даже не пришло в голову, что если что-то случится с Йосиком, я узнаю об этом не из газет.
На часах одиннадцать вечера. Завтра утром дети проснутся и пойдут в школу. Пусть спокойно сходят в школу, я скажу им потом, мне надо подготовиться. А что, если они как-то узнают в школе? Завтра утром имя и фото Йосика будет во всех новостях.

В половине двенадцатого ночи я пишу директору Цури сообщение в вотсапп – «Брат Володи погиб в Газе...». Руки не слушаются, отказываются писать этот текст, как будто пока он не написан, он не стал окончательной правдой. «Бл...», – отвечает директор на иврите (и чуть, но ненамного более цензурно). И через пять минут: «Хочешь, обсудим, как лучше сказать детям?» «Да», – отвечаю я и набираю номер, но вместо слов начинаю плакать. Он молчит на том конце. В результате решаем, что завтра дети пойдут в школу, а скажу я им после. Заканчиваю разговор, и меня начинает бить дрожь – такая, что телефон падает из рук.

Рано утром Володя присылает ссылку на письмо Йосика. Перед тем, как они вошли в Газу, он отправил половину ссылки на Гугл-документ ему и вторую половину – своей подруге в Москве, проинструктировав обоих, что если с ним что-то случится, то каждый должен отправить свою половину маме. Около пяти утра Володя с мамой соединили половинки и открыли письмо:
«Дорогие мама и папа! Я вас очень люблю. Все так, как должно быть. Я сам это выбрал. Я жил хорошую и интересную жизнь. При этом я никогда не боялся смерти.

Я мог не идти сюда, это шло бы против всего, во что я верю и ценю, и кем себя считаю. Поэтому у меня не было выбора, и я бы сделал то же самое, если мог бы выбрать заново. Я принял это решение сам и шел с ним до конца. Я ушел с честью, ради своего народа. У меня нет сожалений.
Я вас очень люблю и горжусь, что вы мои родители. Вы очень многое мне дали. У меня была очень интересная, насыщенная, счастливая, уникальная жизнь.
Вам наверняка очень больно. Но вы это переживете. Я очень бы этого хотел. Это главное, чего я хочу. У вас обоих много близких людей, которые вас поддержат. Пожалуйста, найдите во всем этом что-то позитивное. Займитесь внуками. Помогайте Израилю. Я в порядке».

Я еду забрать детей из школы. Прямо в кабинете директора, куда он собрал их по моей просьбе, я говорю быстро, пока не кончилась смелость: «У меня плохие новости. Погиб Йосик. Мы сейчас поедем в Тель-Авив». Дети растеряны. Мы выходим из кабинета директора, меня снова начинает бить дрожь и текут слезы, учительница Шимона проходит мимо, спрашивает – «Что?», и директор отвечает: «Их дядя погиб...» Тали молча обнимает меня и долго держит в объятиях, вокруг собираются другие учителя, но директор тихонько просит их отойти. Он провожает меня с детьми до выхода. «Мы с вами еще поговорим обо всем, в том числе о том, как мы будем радоваться после этого», – говорит он. Давид и Шимон молча кивают, Майя смотрит в сторону. «Слышишь, Майя? – говорит Цури. – Мы обязательно будем еще радоваться». И обнимает каждого.

В машине Майя задает мне тысячу вопросов. Как Йосик погиб? Успел ли он понять, что сейчас умрет? Было ли ему больно? Где он сейчас? «Правда, хорошо, что мы не очень много с ним общались? – говорит она. – Иначе нам было бы очень грустно».

В лобби дома родителей Йосика в Тель-Авиве уже висят траурные объявления. «Армия обороны Израиля извещает о гибели солдата, Йосефа сына Яакова...» Давид подходит ко мне и говорит тихонько: «Помнишь песенку? «И старый Яаков горюет по своему маленькому Йосефу...»

Папа Йосика со вчерашнего вечера лежит с температурой, у него боль в груди. Коллеги вызывают скорую, его увозят в больницу, там диагностируют вирус. На похороны на следующий день его привозят из больницы на «скорой» и так же отвозят назад.

Через несколько дней Володе приходит сообщение из Америки. Незнакомый ему человек пишет, что 25 декабря у них с женой родились близнецы, и когда они увидели новость о гибели Йосика, то решили, что назовут одного из них Йосефом, а другого – именем второго солдата, погибшего в тот же день.